Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 13(324) 25 июня 2003 г.

Шуламит ШАЛИТ (Израиль)

«РОССИЯ ДАЛЕКАЯ, ОБРАЗ ТВОЙ ПОМНЮ…»

Ангелина Цетлин-Доминик (справа) и Шуламит Шалит накануне открытия Музея. Рамат-Ган. 1996 г.

7 июня 2003 года в Москве, в Третьяковской галерее, впервые в России, открылась выставка «Коллекция Марии и Михаила Цетлиных». Она продлится до 6 июля. В предлагаемом читателям «Вестника» материале, как и в каталоге, изданном к этому событию, о семье Цетлиных и коллекции их картин, подаренных Израилю, рассказывает Шуламит Шалит.

Но он с такой безумною тоскою
Измученную родину любил…

Поэт Амари, он же Михаил Осипович Цетлин, писал это не о себе. Но и о себе тоже. Все они любили свою родину, Россию…

На открытие в Израиле Музея русского искусства имени Марии и Михаила Цетлиных шли с цветами, как на праздник. Русскоговорящая публика была подготовлена к этому событию циклом радиопередач, транслировавшихся каждую субботу в течение целого месяца, и с волнением ожидала встречи с картинами Валентина Серова, Леона Бакста, Максимилиана Волошина, Филиппа Малявина, Петра Кончаловского и многих других художников. Подумать только, в конце ХХ века новые репатрианты, недавно ступившие на израильскую землю, смогут увидеть неведомые им картины знакомых и любимых художников начала века. А сколько имен едва знакомых и совсем неизвестных.

Перед открытием музея в израильском городе Рамат-Гане (поблизости от Тель-Авива) у меня было странное ощущение, будто вот-вот поднимется занавес и начнется спектакль, в котором примут участие и те, кому принадлежали эти сокровища, и художники, и оживет сам воздух далекой уже эпохи — первой трети ХХ века.

Открытие музея состоялось 20 июня 1996 года.

Михаил Цетлин

Сейчас ощущение иное. Русские эмигранты, волею времени и судьбы оказавшиеся за пределами своей родины, неизменно ее любившие, возвращаются в Россию — биографиями, воспоминаниями и творчеством — прозой, стихами, картинами, музыкой. Вот и гости Цетлиных, любившие гостеприимство хозяев, куда бы ни забрасывала их судьба, негаданно снова собираются вместе — в одном доме, на сей раз в Москве, как это бывало в далеком 1917 году: «… телефонным звонком приглашали меня в особняк в Трубниковском, на сбор всех, какие могли только оказаться тогда в Москве, поэтических сил», — писал Борис Пастернак в «Охранной грамоте». И сегодня, на этой выставке, встречаются и поэты, и художники, что было столь обычным в доме Цетлиных и в Москве, и в Париже, и в Нью-Йорке.

Создание музея стало возможным благодаря твердой решимости Марии Самойловны Цетлиной сохранить принадлежавшие ей картины как единое целое. Не продавать коллекцию, не распылять ее, более того, даже не делить ее между наследниками — любимыми детьми. Этот шаг был самым трудным. Перед тем, как привезти картины в Израиль, М.С. получила согласие на это каждого из них — Александры, Валентина и Ангелины.

Лето 1959 года. Мария Самойловна, вдова Михаила Осиповича Цетлина, поэта, прозаика, издателя, все еще энергичная 77-летняя женщина, снимает со стен своей квартиры в Нью-Йорке столь дорогие сердцу и памяти картины, всю коллекцию, в том числе и свой портрет работы В. Серова, и отправляется в далекое путешествие: М.С. Цетлина везет в Израиль, в дар еврейскому государству, более 90 картин.

Эмиль Антуан Бурдель. Скульптурный портрет Марии Цетлиной. Музей изобразительных искусств им. Пушкина, Москва.

Сама коллекция возникла в русле российского собирательства, представленного такими именами, как Третьяковы, Щукины, Морозовы, С.Мамонтов, Н.Рябушинский, И.Остроухов, И.Савицкий и другие. То, что она оказалась в Израиле, это продолжение другой традиции: еврейские коллекционеры и меценаты из разных стран нередко способствовали приумножению художественных сокровищ земли праотцов.

Давнему другу семьи Цетлиных Борису Соломоновичу Вассерману1 пришлось немало потрудиться в поисках места для коллекции. С книгами и письмами было легче — их приняли в Национальную библиотеку в Иерусалиме, а большому собранию картин требовалось специальное помещение, зал, но таковой не находился: в молодом государстве, победившем в Войне за Независимость (1948), но вынужденном эту независимость защищать каждый день, еще почти не было художественных музеев.

Несколько фактов из истории израильских музеев. Первый музей, созданный при иерусалимской школе «Бецалель»2 в 1906 году, отделился от нее и стал самостоятельным только в 1920 году, но лишь в 1965 он будет включен в состав знаменитого ныне Израильского музея в Иерусалиме. Первый художественный музей Тель-Авива, основанный в начале 30-х годов самим мэром города, Меиром Дизенгофом3, бывшим одесситом, располагался в его собственном доме, и только в 1964 году состоялась церемония закладки первого камня нынешнего Музея искусств в Тель-Авиве, который открылся для посетителей в 1971 году.

После долгих и драматических скитаний коллекция нашла свой дом в здании новой Центральной библиотеки Рамат-Гана — с высоким потолком и просторным фойе.

А сейчас представьте себе душевное состояние репатриантки, выпускницы Литинститута им. М.Горького, выросшей на русской литературе и культуре, оказавшейся в этой библитотеке осенью 1981 года, через полтора года после приезда в Израиль. Помню это так отчетливо, так ярко: я шла наниматься на работу, мне надо было на третий этаж, но, поднявшись на второй, я застыла, околдованная, очарованная. Огромное фойе. Все четыре стены увешаны картинами. Портреты, театральные костюмы, натюрморты, цветы в вазах… Что это? Чье это? Только и заметила, что на всех картинах, внизу, на раме, — одинаковая металлическая табличка, где на иврите и на английском написано: «Из коллекции Цетлин». Фамилий художников или не было совсем, или стояли только инициалы, а кое-где их скрывал грубый штемпель с надписью «Городской музей». Позднее я разгляжу и некоторые фамилии, не замеченные при первой встрече. Но тогда сразу пронизало ощущение близкого и знакомого. Сильное, почти забытое чувство родства.

Сегодня из России уезжают иначе. Можно сохранить гражданство, можно уехать и не насовсем. Можно возвращаться. Тогда уезжали, покидая дорогих друзей — навеки, прощаясь с любимыми местами, небом, природой — навсегда. Уезжали за «железный занавес». И начинали новую жизнь с нуля, вгрызаясь в новый язык, новую культуру, запрещая себе на первых порах даже читать по-русски.

И вдруг эта необъяснимая радость тоскующей втайне души, этот «зов крови». Воистину, мы дети двух родин. Ведь оставляли же равнодушными эти картины моих коллег.

Меня приняли на работу в библиотеку, и постепенно я начала делать свои «открытия», о которых порою даже рассказать было некому, а некоторые имена и даты «проявились» через годы, иные только после возвращения картин из Иерусалима, где их капитально отреставрировали…

Начались безуспешные поиски какой-нибудь литературы о коллекции Цетлиных. Наконец, в архиве нахожу один из номеров местной рамат-ганской газеты за 1959 год и в нем — очерк доктора искусствоведения Хаима Гамзу, известного критика, учившегося в Париже и Вене, основателя театральной школы «Бейт Цви» («Дом Цви») в Рамат-Гане, многолетнего директора Тель-Авивского художественного музея (умер в 1989 году).

Х.Гамзу писал: «Собрание картин, только что полученных муниципалитетом Рамат-Гана в дар от госпожи Цетлиной из Нью-Йорка, состоит в основном из произведений русских художников, близких к журналу «Мир искусства», выходившему под редакцией и под художественным руководством Сергея Дягилева и Александра Бенуа. В этом собрании имеются работы Леона Бакста, Александра Бенуа, Мстислава Добужинского, Натальи Гончаровой и Михаила Ларионова, Филиппа Малявина, Александра Яковлева, Савелия Сорина, Дмитрия Стеллецкого, Сергея Чехонина и великого русского портретиста Валерия (автор ошибся, правильно — Валентина — Ш. Ш.) Серова.

Судя по коллекции, некоторые из художников просто бывали в доме дарительницы, с иными ее связывали, видимо, и дружеские отношения. Среди картин много портретов самой Цетлиной и членов ее семьи. Другая часть коллекции — эскизы к театральным постановкам — в этой области специализировались художники объединения «Мир искусства…»

Очерк заканчивался так: «Хотя это собрание и не отличается цельностью отбора и оно не является результатом систематического коллекционирования, факт этот не умаляет ценности данной коллекции».

Вот и все, что удалось найти в печати о коллекции Цетлиных. Но это уже в 90-е годы, а разговор — о 80-х, когда литературы об эмиграции почти не было.

Сначала я доверяла каждой букве в тех списках, которые получила для перевода с иврита на русский. Аксент. Натюрморт, 1920-1927. Или — Филипп Малявин. Портрет художника В. Сурикова, 1913-1917. Николай Григорьев. Две русские девушки. Болотов. Портрет мужчины, 1920-1925. И так далее. Одна какая-то ошибка — то ли в имени, то ли в названии, сейчас уже не помню, — насторожила меня, а вторая, третья, четвертая разбили присущее, наверное, не мне одной какое-то наивное и слепое доверие к печатной букве, слову, строке. Кому могло прийти в голову искать фотографию художника В. Сурикова, если написано «Суриков»? А кто такая Стабеска? А Аксент? А Gravez или Graiez? Может, это посещавший Цетлиных Грейц, а не Граве? А Болотов? А кто знает о художнике, чьи инициалы H.W.?

С тех пор и начала собирать все, касавшееся семьи Цетлиных, и книги о первой и второй русской эмиграции — о художниках и писателях; рылась в справочниках, французской, американской, английской энциклопедиях, звонила искусствоведам, писала, искала…

Некоторые из ответов пришли как догадки, к великой моей радости, подтвердившиеся впоследствии. Случались ошибки. Некоторые вещи не атрибутированы и по сей день…

Но понемногу картины мне открывались. На одном из пейзажей внизу слева было написано: «Мих. Осиповичу Цетлину — поэту — Максимилиан Волошин. Париж 1915». Значит, вот этого серьезного, уже немолодого человека в костюме и в галстуке, изображенного на одной из неподписанных картин, звали Михаил Осипович. В том, что это и есть бывший хозяин коллекции Цетлин, я как будто не сомневалась с самого начала. На другом полотне он же, но совсем молодой, с зорким, внимательным взглядом. Взбегая на второй этаж, я еще на середине лестницы поднимала голову и, поворачивая ее вправо, к более позднему портрету, говорила: «Доброе утро, Михаил Осипович». Так начинался мой рабочий день.

Однажды на пейзаже Волошина (1887-1932), в правом углу, я обнаружила столбец стихов, буквы были русские, но до того мелкие, какие-то пыльные, почти незаметные, что прочесть не удавалось. Однако под стихами я прочла отчетливое: «К. Бальмонт. 1915. IV.15 Пасси».

Преодолеть тысячи километров, оказаться в Израиле, стране, название которой на картах пишется прямо на синеве Средиземного моря, ибо на суше не хватает места для нескольких букв, и в каком-то маленьком, таком домашнем городке Рамат-Гане, в библиотеке, где коллеги понятия не имеют о таких именах, как Серов, Волошин, Бальмонт, обнаружить столько чудес!.. Под увеличительным стеклом строчки ожили:

Я Око всеобъемное. Во мне
Стесненья гор. Их темные уступы
Ведут в провал, где ключ журчит на дне.
Мне хлопья мглы — охваты и ощупы
Как слизняки, что строят жемчуга
И замыкают их в свои скорлупы.
Ресничные для Ока берега —
Земля внизу и сверху Звездомлечность.
                        К. Бальмонт 1915.IV.5. Пасси

Ни в серии «Всемирной литературы», в томе «Русская поэзия начала XX века», ни в разных антологиях, ни в двухтомнике К.Бальмонта 1994 года издания этих строк нет4. Похоже, что их нет нигде. Только на этой картине. Экспромт? «Око всеобьемное… Звездомлечность…» — из того же ряда любимых Бальмонтом словосочетаний, что и «многочудно», «полнозвонность», «светоносность»… М. Волошин вспоминает: «В январе 1915 года я приехал в Париж… Я тогда остановился у Бальмонта… Это было хорошее время: по утрам длинные разговоры с Б(альмонтом). Потом работа в Национальной библиотеке. Иногда с утра оба садились за стихи на темы, которые сами себе задавали. И работа над стихами длилась часто изо дня в день, неделями, не иссякая. Часто получались неожиданые эффекты: я как будто задавался задачей — разрешить ее так, как ее должен был разрешить Б(альмонт), а Б(альмонт) разрешал ее в моем стиле…»5 Позднее в некрологе на смерть К. Д. Бальмонта (1867-1942) Михаил Осипович Цетлин скажет: «Поэт Волошин, живший с ним (Бальмонтом — Ш. Ш.) одно время в Париже, говорил, как возбуждающе действовал на его творчество ритм жизни с Бальмонтом»6. Вот в этот самый период, в его творческой атмосфере и могли появиться стихи К. Бальмонта на картине М. Волошина. Если только это… не Волошин, написавший стихотворение «под Бальмонта».

К тому же 1915 году относятся и личное знакомство М. Волошина с И. Эренбургом, и «время острой дружбы с Цетлиными»7.

О том же времени из воспоминаний М. Волошина: «Невыразимые отношения складывались в эту эпоху с Ц(етли)ными, которые в том круге занимали место снобов, буржуев, богатой аристократии (…) На лето 1915 г(ода) я получил приглашение от Ц(етлиных) поехать на их виллу в Биарриц». 8

И Цетлины, как и многие другие, до и после них, были очарованы М.Волошиным. Основой их дружбы могло быть прежде всего «любование им, как цельной своеобразной фигурой»9. Благодаря М.Волошину начал раскручиваться и мой «роман» с Цетлиными.

«Останься в памяти навеки, / Какой в тот миг предстала ты: / Слегка опущенные веки, / Почти что детские черты, / И дикой розы на ланитах / Едва расцветшая весна, / И на устах полуоткрытых / Полуулыбки тишина», — писал М. Цетлин (Амари)10.

Ту, юную, пятнадцати- или шестнадцатилетнюю Маню мы не увидим на полотнах художников, но сохранилась ее фотография тех лет, которую даже Ангелина, дочь М.С, как потом выяснится, никогда не видела.

«Пришла ко мне, мой светлый друг…» Кажется, Михаил полюбил ее раньше, чем увидел. «Амалия (двоюродная сестра. — Ш. Ш.) рассказывала мне о своих новых друзьях. Слушая ее, я ясно представлял себе длинную, тонкую, вверх устремленную фигуру М.», — вспоминал позднее М. Цетлин. «М.» — это и есть она, Маня, Мария Самойловна Тумаркина, будущая жена. Тумаркины жили тогда в Москве, Цетлины временно — в Одессе. (Это была первая высылка евреев из Москвы — 1892 г.)

Обаяние М.С. пленило не только Михаила, ей многие посвящали стихи, и не только мужчины, но и женщины — Н. Берберова, Н. Тэффи.

Из альбома Марии Самойловны: 11

«Хранят платок иль прядь волос, / Или письмо, или кольцо, / А я, — пусть Бог простит, — унес / В своей душе твое лицо…» — это Нина Берберова.

«Поднимались тихие ресницы, / Улыбались тихие глаза…» — строки Надежды Александровны Тэффи.

Даже шутливые стихи передают ее облик и невольное восхищение им поэтов.

Иван Бунин: «И Улисс говорит: «О Цирцея! / Все прекрасно в тебе: и рука, / Что прически коснулась слегка, / И сияющий локоть, и шея! / А богиня с улыбкой: «Улисс! / Я горжусь лишь плечами своими / Да пушком апельсинным меж ними, / По спине убегающим вниз».

«Владычица моих мечтаний», «Владычица моих томлений» — так она названа в одном шутливом стихотворении поэта К. Бальмонта, а вот в другом: «Мои томительные дни / Меня вдвойне томят, не скрою. / Еще ль красоты Шамони / Твоей владеют красотою? / Или, приехавши в Париж, — / Такая у тебя затея, — / Ты от меня свой лик таишь, / Чтоб я желал его сильнее?..»

Очарованы ею были, как мы видим, и художники и поэты.

Вот эта строгая молодая дама и была женой Михаила Осиповича на протяжении тридцати пяти лет. Ни на одном из портретов она не улыбается. В коллекции имеются восемь изображений М.С. Прочитав книгу двоюродной сестры В.Серова Нины Яковлевны Симонович-Ефимовой «Записки художника»12, я с удивлением узнала, что где-то существует еще один портрет Марии Цетлиной, наверное, единственный, не оказавшийся в коллекции. Нина Яковлевна писала М.С. в Москве в 1917 году. Цетлиным не удалось вывезти из России ни одной своей картины. Я полагала, что художник и коллекционер И.В.Савицкий (1915-1984) приобрел портрет на распродаже после национализации особняка Цетлиных и увез его вместе со всей своей богатейшей коллекцией в глубинку, переехав на постоянное жительство в далекий от всех мыслимых культурных центров город Нукус Каракалпакстана. Но Ольга Удовенко, ученый секретарь музея имени И.В.Савицкого, сообщила, что этот портрет Марии Цетлиной приобретен в 1980 году у сына художницы, Андриана Ивановича Ефимова. Мария Самойловна о судьбе этого, девятого, портрета ничего не знала.

Мария Самойловна и Михаил Осипович родились в один год — в 1882 г.

В. Зензинов (1880-1953), один из самых близких друзей М.О., писатель, профессор классической филологии, вспоминал спустя полвека «о полудетском, полуюношеском кружке, который в самом начале 90-х годов возник в Москве и к которому принадлежали: Илюша Фондаминский, Абраша Гоц, Рая Фондаминская, Маня Тумаркина, Миша Цетлин, Яков и Амалия Гавронские, Коля Дмитревский. Фондаминский, Миша Цетлин и Дмитревский учились в одном и том же училище (частная гимназия Креймана) (…) Это был кружок юных идеалистов-общественников, искавших смысла и оправдания жизни, чутко откликавшихся на все ее веяния и мечтавших о служении человечеству. (…) Активное участие в спорах принимали Тумаркина, Цетлин (…) Миша Цетлин читал в нем свои стихи. (…) Неизбежны были и романы — у одних прочные и неизменные, у других сложные, переплетающиеся (…) Разителен был контраст между старшим поколением семей Фондаминских, Гоц, Гавронских и Цетлин — и молодым поколением. То были ортодоксальные еврейские семьи с крепким бытом и верным исполнением всех обрядов. Но дети, родившиеся в Москве и учившиеся в русских школах, вовсе не унаследовали еврейской ортодоксальности и, хотя принимали участие во всех обрядах семьи, (…) всецело восприняли русскую культуру. Отцы и дети принадлежали не только к разным поколениям, но и к разным мирам, которые, в силу крепкой семейной традиции и семейных уз, никогда один с другим не сталкивались»13.

Из того же источника, то есть, от В.Зензинова, мы узнаем, что с Маней Тумаркиной и Н.Д.Авксентьевым он познакомился в Берлинском университете зимой 1899 года. Все они учились в университетах, все, кроме Миши Цетлина. Об этом ниже. Заметим такую подробность: в 1901 году Авксентьев с Маней Тумаркиной отделяются от всей компании, оставшейся в Берлине, и оказываются в Галле, куда и приезжает к ним В.Зензинов.

Самуил Тумаркин — отец Марии Цетлиной

Адель Тумаркина (урожд. Левина) — мать Марии Цетлиной

Мария Самойловна была дочерью московского ювелира Самуила Григорьевича (1844-1922) и Адели (в девичестве Левиной) Тумаркиных. С юных лет проявляла интерес не только к литературе и искусству, но и к политике и философии. Темпераментная, увлекающаяся, она без раздумий вступила в партию социалистов-революционеров (эсеров), и хотя после отъезда за границу (1907) от политической деятельности отошла, члены этой партии оставались для нее ближайшими друзьями всю жизнь.

Мария Самойловна Тумаркина стала одной из первых женщин в Европе, получивших степень доктора философии. А. Седых пишет, что М.С. училась в Берне, там же «встретила молодого студента-революционера Николая Дмитриевича Авксентьева (по воспоминаниям В. Зензинова, как мы помним, они познакомились в Берлине зимой 1899 года — Ш.Ш.). Когда до эмигрантов в Швейцарии и во Франции дошли первые известия о событиях 1905 года, молодежь немедленно устремилась в Россию. А там начались аресты. Шесть месяцев М.С. провела в Петропавловской крепости. Н.Д. содержался в той же тюрьме и там же они обвенчались в 1906 году. Когда Н.Д. Авксентьева приговорили к ссылке в Обдорск, за Полярным кругом, его молодая жена (тут надо объяснить, что сама М.С. была осуждена только на полгода — Ш.Ш.) последовала в ссылку за мужем. Жизнь в Обдорске была суровая, морозы зимой доходили до 50 градусов. Н.Д. бежал из ссылки за границу. Мария Самойловна вернулась в Москву и оттуда отправилась в Хельсинки. Через час после своего приезда в Финляндию (где находился Н.Д.Авксентьев, который вскоре по своей партийной работе должен будет уехать — Ш.Ш.) она родила дочь Александру… Встретилась с мужем в Швейцарии, но вскоре развелась с ним, и в 1910 году сочеталась вторым браком с Михаилом Осиповичем Цетлиным»14.

Дружба между Николаем Дмитриевичем Авксентьевым15 и обоими Цетлиными сохранилась до самой его смерти в 1943 году. По свидетельству родственника М.О16. именно «Миша Цетлин встретил Маню в Москве и проводил до Петербурга, откуда она пароходом отправилась в Хельсинки». 17 августа 1956 года, впервые оказавшись в городе, где она родилась, Шурочка напишет матери: «очень жалко, что ты не могла мне дать никаких указаний о месте моего рождения — хотелось бы посмотреть, где родилась и где «провела» первые месяцы жизни»17. По этим строкам можно представить себе, в каком душевном и физическом состоянии была молодая мать после всего, ею пережитого.

Михаил Осипович приходился внуком Калонимусу-Вольфу Высоцкому (1824-1904), происходившему из литовского городка Жагаре, который основал известную чайную фирму («Чай Высоцкого»). Когда дела фирмы пошли в гору, в русской среде его для удобства переименовали из Вольфа в Василия (странно, что не во Владимира), из Янкелевича в Яковлевича. Высоцкий был и филантропом, и сторонником движения «Ховевей Цион»18. (В Варшаве в 1898 году вышла его книга «Квуцат михтавим» — «Стопка писем» — впечатления от Эрец-Исраэль, переизданная почти через сто лет, в 1981 году, в Иерусалиме). Согласно завещанию Высоцкого, большая часть его доли в чайной компании поступила на благотворительные нужды, в частности, на создание хайфского Техниона19.

У Высоцкого было четверо детей — три дочери и сын. Одна из дочерей, Ханна-Либа (Анна Васильевна), вышла замуж за Осипа Сергеевича Цетлина (1856-1933), работавшего в фирме молодого коммерсанта, который вскоре развил и весьма расширил дело свекра. (Фотография Осипа Сергеевича, присланная мне его внучкой Ангелиной, помогла установить, кто из двух мужчин на известной картине Леонида Пастернака Давид (сын Высоцкого) и кто Осип (Иосиф) Цетлин — зять).

Михаил, единственный сын Цетлиных, в раннем детстве упал с велосипеда и сильно повредил бедро, тяжело хворал, в десятилетнем возрасте у него обнаружили костный туберкулез (коксит), и он был увезен родителями в Берк-Пляж, во Францию, где, по словам его сына, «он провел значительное время, лежа на пляже, тогда это был принятый способ лечения. Его бедро излечилось, но потеряло подвижность. Он ходил почти нормально с помощью трости. Он был одним из широко начитанных и хорошо образованных людей, которых я знал»20. Именно по причине болезни М.О. не смог присоединиться к друзьям, поступившим в университет, что не помешало ему основательно выучить латынь, греческий, немецкий, французский и английский языки. Он читал запоем и русскую и зарубежную литературу, рано начал писать стихи. В статье о евреях в русской литературе21 Г. Аронсон пишет: «В числе поэтов-евреев, произведения которых в период 1905-1917 появились в изобилии на русском рынке, то в периодических изданиях, то в виде отдельных сборников, — мы выделим следующие имена». И перечень этот Г. Аронсон начинает с М.О. Цетлина22

Михаил Осипович не почитал себя большим поэтом: «Стихи мои, кроткие серны, /Еле виден ваш след»23. Но, как писала Н. Берберова, «несмотря на то, что он не стал большим поэтом, можно встретить в его стихах строфы большой ясности, простоты, прелести…»24 И все до единого, писавшие о нем, отмечают, наряду с его обширными знаниями, тонким вкусом и пониманием поэзии, необыкновенную мягкость, вдумчивость, интеллигентность, скромность. Борис Зайцев, знавший М.О. еще по Москве 1918-го, описывает одну из встреч поэтов в доме Цетлиных: «Просили читать и Михаила Осиповича. Но он как бы смутился — «Нет, нет, я сегодня не расположен»… и такой вид был у него, не хочется выступать, выдаваться… — а вот так тихо, любезно угощать, говорить о литературе с соседом, не напрягая голоса, незаметно и для себя… Нельзя было не ценить тонкого ума, несколько грустного, Михаила Осиповича — его вкуса художественного, преданности литературе…»25

Весть о Февральской революции 1917 года застала чету Цетлиных на парижской улице. Мальчишки продавали газеты и выкрикивали последние новости. В восторге они обнялись и тут же решили ехать в Россию. Возвращались в Москву с радостью. Казалось, то, чем жили и о чем мечтали в юные годы, свершилось. Свобода! Демократия! Неужели забылось, чем кончилось их первое возвращение: для Михаила — преследованиями и бегством за границу, для Марии — тюрьмой. Шурочку тогда чудом довезла из Петербурга в Хельсинки, где тут же и родила. А теперь Шурочке десять лет, Валечке (сын Валентин-Вольф родился в 1912 году в Париже) — пять, и Мария Самойловна снова ждет ребенка. Но восторг от свершившегося в России так велик, что она не желает ждать ни минуты — их место там, в Москве.

Спустя много десятилетий почти тем же кружным путем вернется в Россию А.Солженицын, с той разницей, что их не встречали, как его, на каждом полустанке цветами, да и добираться было потруднее: пароходом в США, потом Япония, Дальний Восток, а дальше вся бесконечная Сибирь и, наконец, любимый город. М.С. — поистине героическая женщина.

«И вот опять, и вот опять мы здесь, в Москве, с тобой. / И эту радость испытать нам суждено судьбой!..» — писал Михаил Цетлин о радости встречи с городом, где они с Маней родились и который любили (из стихотворения «Возвращение»). Михаил Осипович участвует в литературных вечерах, встречается со многими писателями и поэтами. Их дом (он принадлежал родителям М.Цетлина) снова открыт для творческой интеллигенции. 14 октября, под звуки выстрелов в Трубниковском переулке, №11 родилась Ангелина. («Валентину, — рассказывала она, — дали имя в честь Серова, а меня назвали по имени художницы Ангелины Беловой, жены Диего Риверы, с которой мама очень дружила в Париже»26.)

В начале 1918 года состоялся исторический «Вечер двух поколений поэтов», о котором расскажут многие его участники — И.Эренбург, Д.Бурлюк, Б.Пастернак. Были там и К.Бальмонт, и М.Цветаева, и В.Ходасевич. Этот вечер поэтов у них в доме, в Трубниковском переулке, близ Поварской улицы, давно вошел в исторические анналы русской литературы27.

Все рухнет в одночасье: состояние и чувства тех дней М.О.Цетлин выразил в последней части стихотворения «Возвращение»: «Я вижу твое искаженное страстью лицо, / Россия, Россия! / К тебе приковало меня роковое какое кольцо, / Неразрывные цепи какие? / Я так стремился к тебе, еле тебя узнаю: / Вдохновенную, мерзкую, злую, святую, / И, быть может, великую, только не ту, не мою, / А другую, другую!» Особняк Цетлиных занимают сначала анархисты, потом большевики. Оставаться в Москве становится опасно. Их «путешествие» в Одессу под видом труппы странствующих актеров вместе с семьей А.Толстого запечатлено последним в повести «Похождение Невзорова, или Ибикус», хотя внешность и личность М.О. описаны не только неточно, но и несколько карикатурно. Сыну Цетлиных Валентину едва исполнилось шесть лет, но он запомнил какую-то странную повозку и то, что они без особых трудностей пересекали разные границы. Он добавляет, что родители больше всего заботились не о деньгах или вещах, а о сохранности документов.

В Одессе — снова литературные чтения, встречи. Повидаться с Цетлиными приезжает из Крыма старый друг Максимилиан Волошин. Вместе с И.Буниным, Н.Крандиевской, А.Толстым они выступают в «Клубе ученых воинов»28. Волошин живет на кварире Цетлиных. Мария Самойловна протягивает М.Волошину толстую тетрадь, переплетенную в кожу. Он записывает: «…Ты дала мне эту тетрадь / В красном сафьяне, / Чтоб отныне в ней собирать / Рифмы и грани. / (…) / Вязи созвучий и рифм моих / Я в ней раскрою, / И будет мой каждый стих / Связан с тобою». 29

Наверное, вспоминали Париж, может быть, М.Волошин снова читал написанное в мае 1917 года и отправленное М.С. другое стихотворение: «Нет, не склоненной в дверной раме, / На фоне пены и ветров, / Как увидал тебя Серов, / Я сохранил твой лик. Меж нами / Иная Франция легла: / Озер осенних зеркала / В душе с тобой неразделимы: / Булонский лес, печаль аллей,/ Узорный переплет ветвей, / Парижа меркнущие дымы / И шеи скорбных лебедей»30.

Они простились. Цетлины уехали.

«Так хорошо помню Марию Самойловну с апреля 1919 года! — пишет Вера Коварская в «Новом русском слове», — наш пароход, эвакуировавший нас из Одессы, стал на якорь у Золотого Рога. Что делать дальше? И вот в одно прекрасное, такое солнечное утро, к «Кавказу» подошел катер с флагом Черноморского флота. Поднялся матрос. «Где тут семья Коварских? Вас Цетлины ждут на катере…» Это было совершенно удивительное спасение, и только Мария Самойловна могла об этом подумать… с нами плыли три недели до Марселя и Алданов, и его будущая жена, и Алексей Толстой с Крандиевской и с Никитой»31.

Мария и Михаил Цетлины с детьми — Ангелиной и Валентином. Примерно 1925 г.

Их общий друг И. Бунин оставался пока в Одессе, но в конце января 1920 года и он бежал оттуда. Бунин был ограблен в Софии, и болгарское правительство предложило ему бесплатный проезд до Белграда. В Белграде он обратился в русское посольство, к князю Григорию Трубецкому, с просьбой сделать для него исключение и разменять не одну, а две или три деникинские тысячерублевки на динары. Князь ответил, что никакого исключения для него не сделает. Выйдя из посольства, писатель не знал, куда идти и что делать, как «вдруг открылось окно в нижнем этаже посольского дома и наш консул окликнул меня: «Господин Бунин, ко мне только что пришла телеграмма из Парижа от госпожи Цетлиной, касающаяся Вас: виза в Париж и тысяча французских франков». 32

(Любопытный факт: еще во 2-й половине XIX века члены еврейской колонии «Нью-Одесса» в американском штате Орегон собирались устроить побег из Сибири в Америку ссыльного Чернышевского33.)

Если в 20-е-30-е годы круг Цетлиных составляла, в основном, литературная элита, то с 1910 до 1917-го, в Париже, они сблизились со многими художниками-»мирискусниками», работавшими в антрепризах Дягилева или близким к ним. «Она была очень красивой женщиной, — пишет в своих воспоминаниях о М. Цетлиной Андрей Седых, — и красоту свою сохранила до глубокой старости. Мария Самойловна стала музой для многих из них»34.

К Цетлиным тянулись не только продрогшие и голодные, но и искавшие душевного тепла и духовного общения.

«В некоторых отношениях нам были даны преимущества — просто в силу подаренных нам судьбой более благоприятных условий»35. Нет почти ни одной книги о путях и судьбах русской эмиграции, где бы не фигурировали имена Михаила Осиповича и Марии Самойловны Цетлиных, вместе или отдельно, и если не в самом тексте, то в сносках и примечаниях36. «Периодически устраивались вечера — очень часто в пользу нуждающихся писателей. Постоянными посетителями были Бунины, Зайцевы, Алдановы. М.С. играла большую роль в жизни эмигрантских благотворительных организаций — принимала активное участие в Политическом Красном Кресте, Союзе русских писателей и журналистов… После смерти мужа, Михаила Осиповича, Мария Самойловна с еще большей энергией отдалась общественной и благотворительной работе… В Нью-Йорке, как и в Париже, она занималась журнальными делами, была членом правления Литературного фонда, субсидировала издание всевозможных сборников поэтов. Она потратила на благотворительность и на помощь друзьям большую часть своего когда-то значительного состояния. Личные её потребности были очень невелики — у нее на всю жизнь сохранилась психология скромной бернской студентки»37.

Вот еще свидетельство современника: «Она была… подательницей душевного тепла, без которого зачахли бы несчастные эмигранты в железобетонном городе-спруте»38.

Окончание следует.


1 Вассерман Б. С. (1901 — 1992) — закончил исторический факультет Фрайбургского университета, жил в Берлине. С приходом Гитлера к власти оказался в одном из первых лагерей, откуда ему чудом удалось вырваться, и в 1934 году приехал в Палестину. Начав со скромной должности простого клерка, он вырос до директора банка. Был известным книголюбом и перед смертью завещал немалую сумму денег библиотеке Культурного центра Сионистского форума в Иерусалиме (сейчас — Русская городская библиотека).

Поиски ответа на вопрос, почему и как коллекция Цетлиных оказалась именно в Рамат-Гане, оказались настоящей детективной историей. В 1918 году Элиягу Фромченко, как говорят, большой любитель сладкого, бежал из России в независимую тогда Латвию, где основал знаменитую кондитерскую фабрику «Лайма». В 1933 году, после прихода к власти в Германии Гитлера, он приезжает в Палестину, набирает компаньонов и именно в Рамат-Гане строит свою новую фабрику «Элит». Аба, сын Э.Фромченко, назвал мне фамилии нескольких компаньонов отца. Никого из участников этой эпопеи уже не было в живых, но он вспомнил, что недавно в концерте видел госпожу Прайль, вдову одного из компаньонов. Лидия Прайль оказалась милейшей собеседницей и… кузиной Б.Вассермана. «Боря, — сказала она, — через моего покойного мужа и самого Фромченко связался с тогдашним мэром города Рамат-Ган, им был выходец из Белоруссии Авраам Криници, который будто бы произнес: «Нет у меня никакого помещения для картин, мне надо строить жилье, куда-то переселять людей из палаток». Потом подумал и добавил: «Но, как говорится, если дают — бери!» «Он был простым плотником, — добавила Лидия, — искусствам не обучался, но стал хорошим хозяином города, сорок лет возглавлял мэрию, строил и насаждал сады и парки».

2 Школа «Бецалель»Академия художеств и прикладного искусства в Иерусалиме, прежде — Школа искусств и ремесел. Основана в 1906 г. Борисом Шацем.

3 Дизенгоф Меир (1861 — 1936) — крупный деятель сионизма, один из основателей и первый мэр Тель-Авива

4 Бальмонт К. Д. Собр. соч. в 2-х тт. М.: Терра, 1994.

5 Волошин М. Путник по вселенным. Составление, вступ. статья, комментарии и подбор иллюстраций В.П.Купченко и 3. Д. Давыдова. М.: «Советская Россия», 1990. С. 305 — 306.

6 Новый журнал. Нью-Йорк, 1943, №5. С. 363.

7 Волошин М. Указ, соч. С.257. А также: В. Попов, Б. Фрезинский. Илья Эренбург (Хроника жизни и творчества). Т.1. СПб; изд-во «Лина», 1993. С. 104.

8 Волошин М. Путник по вселенным. С.309.

9 А.Бенуа. Мои воспоминания. М.»Наука». 4-5, 1993. С. 693.

10 Амари (М. Цетлин). Малый дар. Предисл. Ангелины Цетлин-Доминик. Сост., примеч. и биогр. очерк Н. Сарникова. М.: «Праминко», 1993. С. 57.

11 Альбом находится в архиве Юлии Гаухман. Юлия Гаухман — двоюродная племянница Бориса Прегеля. Живет в США. Борис Юльевич — второй муж художницы Александры Прегель (Шурочки), дочери Марии Цетлиной от первого брака с Н.Д.Авксентьевым. Благодарю Ю.Г. за бескорыстную дружбу и помощь в этой работе.

12 Н.Я.Симонович-Ефимова. Записки художника. М. Советский художник, 1982.

13 В.Зензинов. Новый журнал. 1948, №18. С.299; Псевдоним АМАРИ сложился из имен: А — Амалия Гавронская, кузина Михаила Осиповича, впоследствии жена Ильи Фондаминского; М — Маня; А — Абрам Гоц, кузен отца М.О., известный эсер; Р — Рая Фондаминская, сестра Ильи, вышедшая замуж за художника И. Лебедева; И — Илюша Фондаминский (по объяснениям Ангелины Доминик — Цетлин — Ш.Ш.).

14 Андрей Седых. Новое русское слово. 26.10.1976.

15 Авксентьев Н.Д. (1878 — 1943) — один из виднейших деятелей эсеровской партии, доктор философии, в июле 1917 года стал министром внутренних дел Временного правительства, за ораторский дар получил прозвище «Жорес». С 1919 за границей. В Париже и в США вел огромную общественную работу. Первый муж Марии Самойловны. Вторым браком был женат на Берте Михайловне Клецкой.

16 Из письма автору от Леонида Цетлина, сына двоюродной сестры М.О.Цетлина — Эсфири, от 10.6.1997.

17 Архив М.С. Цетлиной. Национальная библиотека при Еврейском университете в Иерусалиме. Далее: Из архива.

18 Ховевей Цион (букв. «Любящие Сион») — участники движения Хиббат-Цион, возникшего в России в нач. 1880-х годов и провозгласившего стремление к возврату в Эрец-Исраэль (Палестину) главным стимулом жизни. С ним связано начало Первой алии (ивр. — букв. «восхождение»). Из движения Хиббат-Цион позднее развился сионизм.

19 Технион — политехнический институт в Хайфе, крупнейший центр подготовки инженеров, архитекторов и учёных в области технических, точных и естественных наук. Основан в 1924.

20 Из «Воспоминаний об отце» сына Цетлиных, Валентина-Вольфа Цетлина, 29.12.2002. Присланы его дочерью Миндой из США, за что выражаю обоим сердечную благодарность. — Ш.Ш.

21 Книга о русском еврействе. От 1860-х годов до революции 1917 г. Союз русских евреев. Н.-Й. 1960. С.376.

22 В статье Г.Аронсона год смерти М. О. Цетлина указан неправильно; Михаил Осипович умер 10 ноября 1945 года.

23 Амари (М.Цетлин). Малый дар. М., «Праминко». Дом Марины Цветаевой, 1993. Стихи М.Цетлина здесь и далее, если не указано иначе, приводятся по этому сборнику.

24 Берберова Н. М.О.Цетлин. Новый журнал. 1950, №24. С. 211.

25 Зайцев Б. М.О.Цетлин. Новый журнал. 1946, № 14. С. 200, 202.

26 А.М.Белова (1879-1969) — живописец, график. Училась в Петербурге и Париже. Посещала Академию Анри Матисса. В 1911 году вышла замуж за Диего Риверу (1886-1957), мексиканского художника. В 1921 Диего оставляет и ее и Париж и возвращается в Мексику. В 1932 Ангелина Белова отправляется в путешествие на родину Диего и остается там навсегда. Именно в Мексике она утвердит себя как художник и иллюстратор книг. В 1988 году в Музее-студии Д.Риверы состоялась мемориальная выставка А.Беловой. (подробнее см. «Художники русского зарубежья. 1917-1939». Биогр. словарь. СПб, 1999. С. 128.

27 Пастернак Б. Охранная грамота. Воздушные пути. М., Сов. пис., 1982. С. 275.

Пастернак рассказывает о том, как Маяковский впервые читал здесь поэму «Человек». Об этом же вечере, о Цетлине и своем несправедливом к нему отношении («Он был богатым, приветливым… а я — голодным поэтом») см.: И. Эренбург. Люди, годы, жизнь.Т.1.М.: Сов. писатель, 1990. С. 143-145.

28 Максимилиан Волошин. Лики творчества. Ленинград, «Наука», 1989. Стр. 793.

29 Максимилиан Волошин. Коктебельские берега. Симферополь. «Таврия», 1990. Стр.188.

30 Там же. С.142.

31 Коварская В. Вместо цветов. Новое русское слово. 9.11.1976.

32 Бунин И. Собр. соч. в 6 тт. Т. 5. М.: Сантакс, 1994, С.472.

33 М.Ошерович. Русские евреи в Америке. Книга о русском еврействе. Н.-Й. 1960. С. 294-295.

34 Андрей Седых. Новое русское слово. 26.10.1976.

35 Новый журнал. От редакции. 1945, № 11. С. 367.

36 Надо отметить, что еще недавно некоторые пишущие о культурной жизни эмиграции как бы не замечали «присутствия» в ней Цетлиных. Обошел, то ли сознательно, то ли за неимением материалов деятельность Цетлиных в эмиграции (говоря о «Новом журнале», в сноске называет Цетлина не Михаилом, а Марком) автор книги «Не будем проклинать изгнанье…» В. Костиков (М., Международные отношения, 1990), тогда как из им же приведенной в конце «Хроники культурной жизни русской эмиграции» видно, что только за 1930 год М. О. Цетлин семь раз выступал на «Литературных русско-французских собеседованиях», вечерах «Зеленой лампы», «Числах» и пр. За последнее десятилетие это положение меняется. В книге «Русское Зарубежье. Золотая книга эмиграции» (М., РОССПЭН, 1997) приведена большая статья А.Ревякиной, посвященная М.О.Цетлину (в ней, к сожалению, есть фактические неточности). Спустя почти шестьдесят лет после выхода в Нью-Йорке (1944) книги М.О.Цетлина «Пятеро и другие» она увидела свет и в России (М., «Композитор», 2000).

37 А. С. (Андрей Седых). Памяти М. С. Цетлиной. Нов. рус. слово. 26.10.76.

38 Ульянов Н. Новое русское слово; вскоре после смерти М.С.Цетлиной, точную дату публикации установить не удалось.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 13(324) 25 июня 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]