Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 13(324) 25 июня 2003 г.

Элла КРИЧЕВСКАЯ (Мэриленд)

Литературная жизнь старого Петербурга

М.В. Ломоносов

«Все мгновенно, все пройдет;
Что пройдет, то будет мило».
                                 А.С. Пушкин

Существует старинное предание об основании Санкт-Петербурга. На захваченных у шведов землях, в дельте Невы, российский самодержец задумал строить город. Осматривая Заячий остров, Петр I вырезал тесаком два куска дерна, положил их крестом и произнес: «Здесь быть городу!» В этот миг в воздухе появился орел и начал кружить над царем. Выкопали ров и опустили в него каменный ящик с мощами святого апостола Андрея Первозванного. Царь накрыл ящик каменной доской, на которой было вырезано: «1703 года, мая 16-го, основан царствующий град С.-Петербург великим государем царем и великим князем Петром Алексеевичем, самодержцем всероссийским». (Цитаты даются в современной орфографии. — Э. К.).

·

Прошло несколько лет, и, наперекор природной стихии, среди лесов, на топких, гибельных болотах, вырос удивительный город. Северное чудо, рожденное волей неукротимого преобразователя. Новая столица России, европейская внешность которой разительно отличалась от сонной, патриархальной, нелюбимой Петром Москвы.

Постепенно начал складываться культурный облик Санкт-Петербурга. По плану немецкого математика и философа Лейбница Петр I в 1724 году учредил Академию наук, названную первоначально «Академия наук и курьезных художеств». В следующем году, уже после смерти Петра, Академия была открыта, а с 1728 года при ней начали выходить «Санкт-Петербургские ведомости».

Первая в городе библиотека, принадлежавшая Петру I, находилась в его дворце в Летнем саду. Впоследствии ее передали в Академию наук. Первая книжная лавка была открыта в Гостином дворе на Петербургской стороне. Здесь продавали печатные указы, учебные азбуки и таблицы умножения, гравированные портреты царя и его сподвижников, изображения монастырей и виды Москвы.

Из всех книг особой популярностью пользовался календарь Брюса, выпускавшийся на основе иностранных изданий в 1709-1715 годах. Он состоял из гравированных на меди листов, украшенных рисунками. Успех у покупателей объяснялся тем, что в нем давались предсказания событий вплоть до 1821 года. За изданием наблюдал генерал Яков Брюс, заработавший на этом славу колдуна и астролога. Впоследствии единственный полный экземпляр календаря Брюса хранился в Эрмитаже. Совсем не расходились и лежали мертвым грузом «Разговоры на голландском и русском языках» и множество других изданий. Залежавшиеся книги время от времени уничтожали.

Эта книжная лавка оставалась единственной до 1760 года. К концу XVIII века насчитывалось не менее 10 книжных магазинов и среди них магазин В. А. Плавильщикова, известного своей просветительской деятельностью и положившего начало книжной торговле в новом здании Гостиного двора на Невском проспекте. Сохранилось воспоминание о его библиотеке, которая напоминала «тихий кабинет муз, где собирались ученые и литераторы делать справки, выписки и совещания, а не рассказывать оскорбительные анекдоты и читать на отсутствующих эпиграммы и сатиры». Литераторы продолжали пользоваться этой библиотекой и после смерти хозяина, поскольку он сделал специальное распоряжение в своем завещании.

В середине XVIII века петербургские литераторы собирались в доме графа И.И. Шувалова, генерал-адъюнкта, видного деятеля эпохи царствования двух императриц — Елизаветы Петровны и Екатерины II. Шувалов — один из самых просвещенных людей своего времени, меценат, основатель Московского университета и Петербургской Академии художеств. Замечательный знаток старины М.И. Пыляев в книге «Старый Петербург» дал подробное описание его дома, построенного по плану архитектора А.Ф. Кокоринова (ученик Растрелли) на углу Невского и Большой Садовой. Дом имел великолепную анфиладу комнат, украшенных картинами и скульптурами. Вдоль Садовой улицы тянулась галерея с отличной библиотекой. Когда Екатерина II начала приобретать произведения искусства для Эрмитажа, мраморные статуи она купила у Шувалова. Стены дома видели многих именитых гостей, в том числе российских императоров и императриц. По рассказу Пыляева, на другой день после кончины Шувалова (это случилось в 1797 году) император Павел I, проезжая верхом мимо его дома, «остановился, снял шляпу, поглядел на окна и низко поклонился».

А.П. Сумароков

В этот дом съезжались литераторы, стоявшие у истоков российской словесности. Среди них в первую очередь хочется выделить М.В. Ломоносова (1711-1765) и А.П. Сумарокова (1717-1777). И один, и другой — стихотворцы, реформаторы российского стихосложения, теоретики в области лексики и стиля разных литературных жанров. При этом каждый из них решительно не признавал и не уставал критиковать другого, видя в нем своего врага и соперника.

Любимцем Шувалова был Ломоносов. В 34 года этот российский самородок имел звание профессора химии, академика Петербургской Академии наук. Широта его научных интересов и разносторонность познаний позволили А.С. Пушкину сказать о нем: «Историк, ритор, механик, химик, минералог, художник и стихотворец, он все испытал и все проник». Ломоносов получил хорошую научную подготовку в Марбургском университете в Германии, чем весьма гордился и не упускал случая подчеркнуть «невежество» Сумарокова, получившего образование в Шляхетском корпусе.

В 1739 году из Фрейберга, где проходило обучение горному делу, Ломоносов отправил в Академию наук два сочинения: «Письмо о правилах российского стихотворства» и «Оду на взятие турецкой крепости Хотин». Через 100 лет В.Г. Белинский с этой оды предложил вести отсчет всей русской литературы.

Ода — любимый жанр Ломоносова. Своей теорией о «трех штилях» он предписал этому жанру «высокий штиль»: торжественность лексики, приподнятость и высокопарность интонации. Так написаны оды, посвященные восшествию на престол Елизаветы Петровны и Екатерины II, «Слово похвальное Петру Великому» и другие произведения. Главное в них — хвала просвещенному монарху, победам русского оружия и, конечно же, наукам, которые были, по словам Пушкина, самой сильной страстью «сей души, исполненной страстей»:

«Молчите, пламенные звуки,
И колебать престаньте свет,
Здесь в мире расширять науки
Изволила Елизавет…

Науки юношей питают,
Отраду старым подают,
В счастливой жизни украшают,
В несчастный случай берегут;
В домашних трудностях утеха
И в дальних странствах не помеха…»

(«Ода на день восшествия на всероссийский
престол ее величества государыни императрицы
Елизаветы Петровны 1747 года»)

Этот гимн науке написан поэтом-ученым. Кто-то из почитателей Ломоносова сказал, что страсть к науке превратила натуралиста в поэта.

Сумароков подвергал оды Ломоносова ядовитым насмешкам. Пафос и славословие приводили его в бешенство, он буквально страдал от употребления слов, которые в сердцах называл низкими и подлыми. Кстати, сегодня то, что так не нравилось Сумарокову, воспринимается совершенно по-другому, и раздражавшие его слова (к примеру, «чудится», «бряцают») вовсе не кажутся низкими. В пику Ломоносову он сочинил «Критику на оду» и несколько «вздорных» од, удачно пародировавших стиль его недруга. Известны также его едкие эпиграммы. Поводом для одной из них послужила незаконченная Ломоносовым поэма «Петр Великий».

«Великого воспеть он мужа устремился:
Отважился, дерзнул, запел — и осрамился,
Оставив по себе потомству вечный смех…»

Позже за Ломоносова вступился Г.Р. Державин, ответивший Сумарокову не менее едкой и злой эпиграммой:

«Хулил он наконец дела почтенна мужа,
Чтоб сей из моря стал ему подобна лужа».

А.П. Сумароков происходил из старинного боярского рода. Наверное, он был первым среди писателей-дворян, кто посвятил свою жизнь литературе и театру. В 1756 году указом Елизаветы Петровны в Петербурге был создан первый русский постоянный публичный театр «для представления трагедии и комедии». Директором театра был назначен Сумароков.

В драматургии XVIII века господствовал классицизм: цельные характеры, пламенные страсти и высокопарные речи, высокое понимание долга как главная добродетель положительного героя. На сцене русского театра шли пьесы Сумарокова. За свою жизнь он написал более 20 драматических произведений. Это были популярные в то время трагедии в стихах из древней славянской и русской истории и комедии, бичующие общественные пороки. В театре играли знаменитые актеры: И.А. Дмитриевский и Я.Д. Шумский, покорявший публику комедийным дарованием. Успех имели и первые на русской сцене актрисы: А.М. Мусина-Пушкина и Т.М. Троепольская.

Директорство оказалось для Сумарокова тяжелой ношей. Театр не имел постоянного помещения, катастрофически не хватало денег. На каждом шагу возникали трудности, грозившие погубить его любимое детище. При своем взрывном, неуживчивом характере он годами вел изнурительную борьбу с людьми, которых считал «ненавистниками русского театра». И при этом писал множество писем, адресуя их «сильным мира сего» в надежде на их поддержку и защиту. К императрице Елизавете Петровне он обращался с жалобами: «Я девятый месяц по чину моему не получаю заслуженного мною жалованья». Вот что писал он И.И. Шувалову: «Лето настает, а деньги в театральной кассе исчезают… Никто не может требовать, чтобы русский театр основался, ежели толикие трудности не пресекутся, которые не только отъемлют у меня поэтические чувствия, но все мое здоровье и разум». В другом письме тому же адресату он жалуется не только на «несносную нынешнюю дороговизну и вседневные нужды», но и на Ломоносова, который препятствует выходу в свет его сочинений и «принуждает иметь непрестанные хлопоты».

Полемика с Ломоносовым не прекращалась. Сумароков нападал на теоретические труды Ломоносова, критиковал его «Грамматику», считая, что грамматические правила составлены «на холмогорском наречии». «Риторику» он вообще отвергал, настолько несносными ему казались высокопарность и неумеренный пафос — то, что называл он «бредом». Сам он примерно в то же время издал две стихотворные эпистолы (послания): «О русском языке» и «О стихотворстве».

«Все хвально, драма ли, эклога или ода.
Слагай, к чему тебя влечет твоя природа».

При этом требовалось соблюдать одно важное условие:

«Чувствуй точно, мысли ясно.
Пой ты просто и согласно».

Звучит вполне современно, даже перекликается с известными строчками Б. Окуджавы:

«Каждый пишет,
Как он дышит…»

Понятно, что любимец императриц и знатных вельмож Ломоносов и осмеиваемый теми же вельможами Сумароков по-разному «дышали» в императорском Петербурге, и это различие проявлялось в их творчестве.

Ломоносов ценил в людях твердый характер, «упрямку славную», в истории его привлекали прежде всего герои, их подвиги и победы. Хорошо известны его стихи:

«Хоть нежности сердечной в любви я не лишен,
Героев славой вечной я больше восхищен».

В этих словах весь Ломоносов, убежденный государственник, полагавший, что интересы государства и вообще государственная идея, как он ее понимал, должны превалировать над всеми прочими интересами и стремлениями. Здесь истоки его спора с древнегреческим лириком Анакреоном (VI-V вв. до н.э.), который вдохновенно воспевал любовь и земные радости, создав культ легкой, безмятежной и счастливой жизни. В «Разговоре с Анакреоном» античному певцу любви противостоит государственный деятель Древнего Рима Катон Младший (I в. до н.э.). Этому суровому республиканцу Ломоносов отдает все свои симпатии:

«Анакреон, ты был роскошен, весел, сладок,
Катон старался ввесть в республику порядок…
Ты жизнь употреблял как временну утеху,
Он жизнь пренебрегал к республики успеху…»

В отличие от Ломоносова, Сумарокова наряду с высокими материями, которые присутствовали в его творчестве, интересовала простая, совсем не героическая жизнь обычных людей с их горестями и переживаниями. Он писал не только трагедии и оды, но и элегии, идиллии, любовные песни, стремился выразить в них нежность и верность, но не допустить «таковых речей, кои бы слуху были противны». В этих вещах уже пробиваются токи лирики, присутствуют искренние чувства и звучит грустная песенная мелодия:

«Тщетно я скрываю сердца скорби люты,
Тщетно я спокойною кажусь.
Не могу спокойна быть я ни минуты,
Не могу, как много я ни тщусь».

Удачным было далеко не все, что рождалось под пером плодовитого автора. Часто его пылкие чувства буквально увязали в тяжелых, неподатливых словах. Но не надо забывать, что написано это два с половиной столетия назад, когда русский литературный язык находился еще в младенческом возрасте.

Работа в разных жанрах позволила раскрыться разнообразным граням его дарования. У него есть грустные размышления о скоротечности жизни, о несовершенстве и суетности людей. Один из сонетов, посвященный печальной судьбе человека, заканчивается щемящей строчкой:

«Родился, жил в слезах, в слезах и умираю».

Примечательна еще одна сторона его деятельности. В 1759 году он издавал журнал «Трудолюбивая пчела». Это был первый в России частный литературный журнал. На его страницах велась нешуточная борьба с общественным злом в самых разных его проявлениях. В статьях и сатирических очерках Сумароков клеймил судебные издержки, нападал на взяточников и лицемеров, не щадил и дворянское сословие, к которому сам принадлежал («О, несносная дворянская гордость, достойная презрения и поругания!») Доставалось от него и подьячим, и откупщикам, и вельможам. Той же цели служили и его сатирические «Притчи». Разоблачительный тон звучал особенно грозно в его поздних трагедиях:

«Вельможа ли, иль вождь,
победоносец, царь —
Без добродетели презрительная тварь».
                                  («Вышеслав», 1768)

Трагедия «Дмитрий Самозванец» (1771) с ее тираноборческой направленностью оставалась популярной в первые десятилетия ХIХ века. «Неутомимый боец», — сказал о нем В.Г. Белинский.

Заботясь о будущем русской литературы, Сумароков взял на себя роль наставника, советуя начинающим литераторам следовать в своем творчестве за великими французами. Хочешь писать трагедии, — поучал он, — следуй Расину и Вольтеру, комедии — ступай за Мольером, сатиры — учись у Буало. Всё это не нравилось Ломоносову. Он находил у Сумарокова подражания и заимствования, обвинял в несамостоятельности, издевался над «украденными сценами».

Много раз делались попытки прекратить затянувшуюся вражду, их пробовали помирить. Однажды оба были приглашены в литературный салон графа А.С. Строганова. По этому случаю была подготовлена и прочитана «Речь о постепенном развитии изящных наук в России», в которой литературная деятельность и одного, и другого получила самую высокую оценку. Ломоносов был назван питомцем музы Урании, Сумароков сравнивался с Расином, и каждый провозглашался гениальным творцом. Хвалебная речь вызвала недовольство Ломоносова, и он всячески противился появлению ее в печати.

Если И.И. Шувалову случалось брать на себя роль миротворца, обиженный Ломоносов писал своему покровителю: «Никто в жизни меня больше не изобидел, как ваше превосходительство: призвали меня сегодня к себе; я думал, может быть, какое-нибудь обрадование будет по моим справедливым прошениям… Вдруг слышу: помирись с Сумароковым! т.е. сделай смех и позор! Не хотя вас оскорбить отказом при многих кавалерах, показал вам послушание; только вас уверяю, что в последний раз… Не только у стола знатных господ или каких земных владетелей, но… у Господа моего Бога дураком быть не хочу».

Когда же рассердившийся Шувалов однажды пообещал «отставить» его от Академии, Ломоносов твердо возразил: «Нет, разве Академию от меня отставят». Вообще, как писал А.С. Пушкин, шутить с Ломоносовым было опасно: «Он везде был тот же: дома, где все его трепетали; во дворце, где он дирал за уши пажей; в Академии, где … не смели при нем пикнуть».

В.К. Тредиаковский

И все же, несмотря на взаимное неприятие, обидные выпады и оскорбления, Ломоносов и Сумароков по существу делали общее дело, их поиски в литературном творчестве часто шли в одном направлении. В стихосложении оба следовали за своим старшим современником В.К. Тредиаковским (1703-1768), хотя отношения с ним тоже были далеко не самыми дружескими.

С середины XVII века в русской литературе прижился силлабический стих, пришедший из польского языка. Его главные особенности заключались в следующем: строго определенное количество слогов в строке (равносложность строк), исключительно женская рифма (последний в строке слог — безударный). В ходу были длинные строки (11 или 13 слогов) с интонационной паузой посередине (цезура). Силлабический стих господствовал в литературе до 30-х годов XVIII века.

Тредиаковский первым сказал, что такие стихи «никак не ласкают ухо» и больше похожи на рифмованную прозу. В 1735 году он опубликовал «Новый и краткий способ к сложению российских стихов», предложив взамен силлабического силлабо-тонический стих, основанный на правильном чередовании ударных и безударных слогов в стихотворной строке. Вначале он рекомендовал только двухсложные размеры, причем предпочитал хорей (ударный слог + безударный), к ямбу (безударный слог + ударный) относился с подозрением, считая этот размер «весьма худым». Резко возражал против чередования мужских (ударение на последнем слоге в строке) и женских (ударение на предпоследнем слоге) рифм. На его взгляд, чередование мужских и женских рифм так же неестественно, как брак молодой европейской красавицы и дряхлого девяностолетнего арапа.

Ответом Тредиаковскому явилось «Письмо о правилах российского стихотворства», написанное Ломоносовым во время учебы в Германии. Приняв главную идею Тредиаковского, он сделал следующий шаг в реформе русского стиха: наряду с двухсложными предложил использовать и трехсложные размеры (дактиль, амфибрахий, анапест); отказался от равносложности строк; считал естественным чередование мужских и женских рифм. Впоследствии в стихотворной полемике с Тредиаковским он в шутку назвал мужскую рифму «завидным молодцом» и «законным мужем» женской рифмы. И Ломоносов, и Сумароков полагали, что ямб больше подходит для высокого стиля, хорей — для выражения интимных чувств. Тредиаковский не соглашался и защищал свой любимый размер — хорей. Полемика завязалась вскоре после возвращения Ломоносова из Германии, т.е. в начале литературной деятельности будущих недругов, когда они еще умели договариваться.

Чтобы разрешить спор, задумали устроить состязание. Каждый взялся сделать стихотворное переложение псалма 143 тем размером стиха, какой представлялся наиболее подходящим для этой цели. Ломоносов и Сумароков выбрали четырехстопный ямб, Тредиаковский — четырехстопный хорей. Потом общими усилиями небольшим тиражом издали книжку «Три оды парафрастические псалма 143, сочиненные через трех стихотворцев, из которых каждый одну сложил особливо».

Победителем был признан Ломоносов. Самым громоздким и трудным для восприятия оказался стих Тредиаковского, но совсем не потому, что его переложение было сделано хореем. Хорошо образованный и талантливый филолог, знаток словесности, он в стихотворной практике всегда уступал своим более одаренным собратьям по перу. В предисловии к их общей книге Тредиаковский отметил, что двое поэтов выбрали ямб, полагая, что стопа «сама собою … возносится снизу вверх, от чего всякому чувствительно слышится высокость ее и великолепие», поэтому, по их суждению, всякий героический стих должен складываться ямбом, а хорей больше подходит для элегии. Третий поэт (т.е. сам Тредиаковский) убежден, что никакой размер сам по себе «не имеет как благородства, так и нежности». И в этом он был абсолютно прав.

В дальнейшем отношения между соавторами испортились и посыпались взаимные упреки и обвинения. Тяжелые, многословные опусы Тредиаковского вызывали ядовитые насмешки. Он, в свою очередь, бранил Сумарокова ханжой и безбожником. Дерзнул бросить вызов и Ломоносову:

«Он красотой зовет, что есть языку вред:
Или ямщичий вздор, или мужицкий бред».

От этих раздоров больше всего страдал сам Тредиаковский. Баловнем судьбы он никогда не был. Неудачи, обиды, унижения преследовали его неотступно. По случаю коронации Анны Иоанновны он сочинил «Песнь» и имел неосторожность назвать правительницу России на латинский манер «императрикс». В тайной канцелярии завели на него дело об употреблении не по форме титула ее императорского величества. Пришлось давать объяснения начальнику этого заведения — грозному А. Ушакову. Случалось и так: стоя на коленях перед троном, он подносил стихотворное приветствие, а в награду получал «всемилостивейшие оплеухи».

Жестокую расправу учинил над ним кабинет-министр А.П. Волынский. В рапорте на своего мучителя Тредиаковский писал о нанесенных ему побоях и унижениях, сетовал на «бесчестье и увечье». Современники издевались над ним, а в глазах А.С. Пушкина он был мучеником. Вынужденный уйти из Академии наук, где был профессором латинского и российского красноречия, он оказался в бедственном положении, влачил нищенское существование: «У меня нет ни полушки в доме, ни сухаря хлеба, ни дров полена».

Возвращаясь к Сумарокову, после пяти лет беззаветного служения русскому театру он подал в отставку, ушел с поста директора и через несколько лет перебрался в Москву. Но и здесь заботы о театре не покидали его. Вынашивая проект Московского театра, он, как и в прежние годы, ссорился с вельможами и чиновниками, мешавшими его планам. И одно за другим слал письма в Петербург, обращался к самым влиятельным людям с просьбами о поддержке и помощи. Среди его адресатов были И.И. Бецкой, советник Екатерины II по школам и просвещению, граф И.И. Шувалов, светлейший князь Г.А. Потемкин и сама Екатерина II. Императрица сердилась на Сумарокова за то, что он бомбардирует ее письмами, советовала не ссориться с Главнокомандующим Москвы П.С. Салтыковым. Так и писала: «…советую вам вперед не входить в подобные споры».

Последние годы Сумарокова прошли в бедности и лишениях. Его дом со всем имуществом, рукописями и книгами был продан за долги. Вот что писал он князю Потемкину: «Происшедшему от знатных предков и имеющему чин и орден и прославившемуся к чести своего отечества по всей Европе таскаться по миру и замерзать на улице не позволяется». Когда Сумароков умер, оказалось, что на погребение нет денег. Этот неукротимый человек, всю жизнь заботившийся не о чинах и имениях, а только о литературе и театре, нашел последнее пристанище в московском Донском монастыре.

Ломоносов, ушедший из жизни на 12 лет раньше Сумарокова, похоронен в Петербурге на кладбище Невского монастыря. Один из академиков составил конспект Похвального слова, в котором говорилось: «Характер Ломоносова: физической отличался крепостью и почти атлетической силою. Образ жизни общий плебеям. Умственной исполнен страсти к науке; стремление к открытиям. Нравственный. Мужиковат; с низшими и в семействе суров, желал возвыситься, равных презирал… Преследует бедного Тредиаковского за его дурной русский слог». Екатерина II приказала изготовить золотую медаль с надписью, которую сама сочинила: «Российскому слову великую пользу принесшему».

·

Время — самый справедливый судья. Хорошо сказал А.Н. Радищев: потомство судит нелицемерно. Литераторы, пришедшие на смену первопроходцам и создателям российской словесности, оценили заслуги своих предшественников и отдали им дань благодарности.

Эпиграфом к «Путешествию из Петербурга в Москву» А.Н. Радищев взял строчку из поэмы Тредиаковского «Телемахида» — поэмы, над которой потешались современники автора. Это сочинение представляет собой перевод в стихах романа французского писателя Ф. Фенелона «Похождения Телемака», написанного в конце XVII века. На литературных играх у Екатерины II тот, кто допускал ошибку, расплачивался за нее чтением стихов из «Телемахиды» — тяжеловесные строки было так трудно выговаривать, что читающий их постоянно сбивался или ошибался, и это вызывало всеобщий смех.

А.С. Пушкин не принял трактовку личности Тредиаковского в романе «Ледяной дом». И.И. Лажечников получил от него такое письмо: «За Василия Тредиаковского, признаюсь, я готов с вами поспорить. Вы оскорбляете человека, достойного во многих отношениях уважения и благодарности нашей». Поэт ценил филологический дар Тредиаковского и советовал изучать его творчество, полагая, что это «приносит более пользы, нежели изучение прочих наших старых писателей». Так рассуждал Пушкин в статье «Путешествие из Москвы в Петербург» (1834), сравнивая вклад Тредиаковского, Сумарокова и Ломоносова в литературу и отдавая предпочтение Тредиаковскому.

Стихи Сумарокова печатал в своих сатирических журналах известный издатель Н.И. Новиков. В 80-ые годы XVIII века он дважды издавал полное собрание его сочинений. Творчество Сумарокова оказало влияние и на писателей ХIХ века, принадлежавших к школе русского сентиментализма. «Великий муж» — такую оценку дал Сумарокову Радищев. Вот мнение В.Г. Белинского: не изучив Сумарокова, нельзя понять и его эпоху.

В «Путешествии из Петербурга в Москву» есть немало страниц, способных вызвать волнение у современного читателя. Одно из самых трогательных мест этой книги — картина, открывающая главу «Слово о Ломоносове». Радищев рассказывает о своем посещении Александро-Невской лавры, где обрели вечный покой многие знаменитые люди России. Он остановился возле надгробного памятника Ломоносову. В этом месте «вечного молчания … незыблемого спокойствия и равнодушия непоколебимого» его мысли обратились к прошлому. Он вспоминал об угасших страстях, когда-то кипевших вокруг великих имен. «Кичение, тщеславие и надменность» поднимали настоящие бури. Все это давно минуло, ушло в прошлое. Безмолвие и глубокая печаль окружали писателя. Что могло стать утешением в этом царстве вечной скорби? Наверное, только мысль, что существует оправдание несовершенной природе человека и суетности его жизни. Оправданием служит неустанный труд, творческий поиск, сказанное новое слово и путь, проторенный для тех, кто пойдет следом.

Радищев обращает к Ломоносову слова глубокой признательности: «…доколе слово российское ударять будет слух, ты жив будешь и не умрешь». Эти слова с полным правом можно отнести и к Тредиаковскому, и к Сумарокову.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 13(324) 25 июня 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]