Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(323) 11 июня 2003 г.

Владимир НУЗОВ (Нью-Джерси)

Михаил Шемякин: Америка сыграла колоссальную роль в моей жизни

М.Шемякин

Михаил, не секрет, что вы покидаете Соединенные Штаты. Почему?

— По нескольким причинам. Первая — хочу быть ближе к России, с которой последнее время связан творчеством. Четыре года работаю с Мариинским театром, культурная и образовательная программы продолжаются, хочется помочь славному городу, но мотаться через океан сложно. Второе — нужно подумать, где остается моя библиотека, в которой в будущем, надеюсь, станут обучаться студенты из России. Лучше всего, на мой взгляд, организовать библиотеку во Франции, которую я очень хорошо знаю — прожил там 10 лет. Есть, как говорится, тоска по европейскому континенту: скучаю по Венеции, по Кельнскому и Миланскому соборам, по любимому мною Риму и так далее. Итак, я решил: пора возвращаться.

Сколько же вы прожили в Америке? И почему ваш выбор не пал на Россию?

— Здесь я двадцать два года. Почему не Россия? Жить там художнику, прожившему на Западе долгие годы, непросто. Например, если я в свободное от Мариинки время делаю для себя какие-то рисунки и подписываю их, то вывезти их сложно. Рисунок необходимо показать в министерстве культуры, сделать три фотографии и даже, в случае выезда, заплатить за свой рисунок налог. Вы знаете, что цены моих рисунков весьма высокие, поэтому и пошлина на вывоз немалая. То же самое — с библиотекой. Ко мне ежемесячно приходят сотни книг из разных стран, с разных континентов. Здесь я получаю книги нормально, а в России должен платить стопроцентный налог. Отправил недавно в Россию свой каталог, задержали на таможне. Дал взятку — безрезультатно. Пожаловался по инстанциям, всё тянулось месяца три. И вопросы у таможни такие: почему три каталога? Не собираетесь ли вы ими торговать?.. Это — одно. Но главное то, что Россия пока что далека от цивильности. Сколько моих друзей, включая сотрудников Мариинского театра, получили там тяжелые увечья! И жить в России небезопасно, и законы там настолько дурацкие, что даже мысль о том, чтобы жить там, не может прийти в голову.

Что дали вам Соединенные Штаты за двадцать с лишним лет? Вы с благодарностью покидаете их?

— С большой благодарностью. Я остаюсь американским гражданином, считаю Америку одной из лучших демократических стран, хорошо защищающей интересы своих граждан. С Америкой я работаю очень давно: моя первая выставка здесь состоялась в 1969 году, еще до моего изгнания из России. С 1976 года я постоянно сотрудничаю с американскими галереями, приезжал сюда ежегодно на один-два месяца, в частности, в Калифорнию, где у меня много хороших знакомых. Я уехал в свое время из Франции потому, что понял: нужно пожить в Нью-Йорке — из-за его феноменальных импульсов! Сейчас всё здесь немного изменилось, не скажу, что в лучшую сторону. А тогда город прямо бурлил, здесь жил Мамлеев, живал Лимонов — дрался со своей замечательной первой супругой, Леной Щаповой. В моем творчестве Америка сыграла колоссальную роль. Я здесь окончательно раскрепостился, перешел к громадным форматам, какими, естественно, не мог заниматься во Франции.

Какие-то ваши картины, Михаил, остаются в Америке?

— Конечно. У меня в Америке самое большое число коллекционеров, то есть здесь остается громадное количество холстов — трудно даже вообразить, сколько. Остается графика, скульптура, памятник Платону, в частности.

Как гражданину Америки, задам вам «политический» вопрос. На президентских выборах вы за кого голосовали — за Гора или Буша?

— Ни за кого не голосовал, ни тот, ни другой мне несимпатичны.

Когда мы созванивались по поводу интервью, вы работали над памятником Анатолию Собчаку в Санкт-Петербурге. В каком состоянии этот проект сейчас?

— Идет работа над пьедесталом. Он сложен по своей архитектурной конструкции. А сам портрет уже готов и в начале мая будет отправлен на берега Невы (это интервью происходило в середине апреля — В.Н.). Открытие приурочивается к 300-летию города, памятник должны открывать президенты Путин и Ширак, с последним Собчак дружил, когда оба были мэрами своих городов.

А как вы относитесь к нынешнему мэру Санкт-Петербурга Яковлеву?

— Я много раз выступал против него. Недавно мы с ним встретились, он говорит: «Нельзя так резко выступать, господин Шемякин!» Речь шла об интервью одной газете, которое Яковлев, видимо, прочитал. Я сказал тогда довольно резко: «Фонарей в Петербурге много, на одном из них можно смело вешать Яковлева — за его отношение к городу». Город в безобразнейшем состоянии. Судите по такой мелочи: нет мусорных урн, люди вынуждены всё бросать на тротуары. Урны, как сообщили мне работники города, были просто разворованы.

Вы приглашены на торжества по поводу 300-летия города?

— Нет, ни в какой ипостаси.

Видимо, это ответ Яковлева на вашу резкую критику его «деятельности». Но сейчас там Валентина Матвиенко появилась. Вы с ней знакомы?

— Ее любимый художник, по ее же заявлению, — Илья Глазунов… Предложений к юбилею поступало много. Один из проектов одобрил сам Яковлев. История вот какая. Несколько лет назад сотрудники Петропавловской крепости обнаружили подземный ход, ведущий к одному из казематов. Длина подземного хода — 175 метров, он был прорыт на случай нападения шведов. Мне предложили обставить моими скульптурами и этот ход, и каземат. А двигаться туристы должны были под музыку очень авангардного композитора Дубинникова: это как бы отрывки воинских команд петровского времени, солдатский топот, звуки рожков и так далее. Проект был очень интересный, необычайно сложный, я к нему стал готовиться, но, как всегда, когда дело дошло до реализации, выяснилось, что денег нет. Кроме того, мы с «Лицедеями» предложили устроить колоссальное карнавальное шествие, связались с венецианскими художниками, мастерами этого дела. У них возникла идея привезти из Италии гондолы для воды и, на колесах, — для суши. Все это мягко было отстранено, настолько мягко, что мы даже ответа не получили.

М.Шемякин

Можно ли подвести итог сказанному вами, Михаил: готовится пресный советский юбилей?

— Да, запустят в небо шарики — и все. Колоссальные деньги, собранные по всему миру для организации этого праздника, осели в карманах чиновников, что традиционно для сегодняшней России. Масштабы воровства соответствуют этой великой державе, беспредел там — во всем. Мороз по коже, результат моих переживаний — язва (мы с приятелем привезли Мише воблу, от которой он вынужден был отказаться).

Мы встретились с вами примерно год назад в Москве на открытии вашего памятника «Дети — жертвы пороков взрослых». Было немало противников этого памятника, как сейчас обстоят дела?

— Несмотря на круглосуточную охрану, одну деталь памятника уже отпилили, Лужков дал милиции нагоняй. Решетка, за которой стоит памятник, в 9 утра отпирается, в 9 вечера запирается. К памятнику постепенно привыкают, глава администрации Якиманки, где установлен памятник, написал в каком-то журнале хвалебную статью. К памятнику несут цветы, одним словом, народу там, особенно в летнее время, полно. Должен сказать, что церковь теперь сильно вмешивается в дела российского искусства, навязывая свое негативное мнение о [тех или иных работах]. Сейчас православная церковь разворачивается во всю, так сказать, мощь: что-то объявляется бесовским, что-то — сатанинским, поощряются художники глазуновского типа, которые, на мой взгляд, и глумятся над религиозными сюжетами.

Что вы скажете о состоянии сегодняшней культуры России, Михаил?

— Если говорить в советском плане, то это понятие очень далекое от самой культуры. А если говорить с позиций Флоренского или других больших философов, то ответ будет совершенно другой. Президент Путин при встрече попросил меня выводить русскую культуру на мировую, так сказать, арену. На что я ему резонно, на мой взгляд, ответил: выводить пока что нечего. Я имел в виду изобразительное искусство, которое сегодня в России находится на нулевом уровне. То есть потенция громадная, талантов много, есть и фанатизм, необходимый для искусства, но 70 лет отрыва от мирового искусства, неучастие в нем, конечно, нанесли российскому изобразительному искусству тяжелый урон. Бич тамошних современных художников, графиков, искусствоведов — отсутствие образования. Я пытаюсь этот пробел восполнить организацией своего института. Благодаря современным технологиям мы можем проникнуть в глубинку, как бы экстерном воспитать там достойных, образованных живописцев. Я заключил контракт с каналом «Культура» на 12 фильмов, которые выйдут в сериале «Воображаемый музей Михаила Шемякина». Шесть фильмов уже прошли в России и на Украине, отзывы блестящие. Одна из серий, например, называлась «Образ смерти в искусстве». Это — об отношении к смерти разных народов в разные времена, начиная с древних и по день сегодняшний. Прошли также серии «Череп в искусстве», «Шар в искусстве», «Гримаса в искусстве», «Крик в искусстве». Всего шесть, правильно? Очередная серия называется «Художник и театр». Я расскажу не о театральных художниках, а о художниках, приходивших работать в театр, таких, как Гуттузо, Пикассо и так далее. К ним я отношу и себя, поскольку не являюсь театральным художником. Школа соцреализма, кстати, дала много хороших художников, Тышлера, например, Дейнеку, Коненкова, который был глубочайшим мистиком и, конечно, верующим человеком. Он создал теорию потусторонних миров, его идея космического шара, где будут жить души художников, в России замалчивалась. А книжная графика! Конашевич, Фонвизин, Кравченко, Митрохин, Фаворский! Можно вспомнить и скульпторов, я дружил с Аникушиным, который изгонял меня в свое время из Союза, дружу по сей день с Кербелем. У американцев есть необходимая широта, чтобы понимать, что такое твоя собственная культура. Они умеют гордиться реалистической живописью, скульптурой. Только что акварель Уайта (старая, разбитая лодка на берегу реки) была продана за 3,5 миллиона долларов. Об американской абстрактной живописи и говорить нечего — американцы гордятся ею. А в России ведь как? Кончился Советский Союз — все связанное с ним объявляется ерундой. Поэтому Запад не знает, что тогда делалось толкового и интересного. А в музыке все в порядке, всем известны имена Шнитке, Губайдулиной, Каретникова. Я дружу с дирижером Валерием Гергиевым, который поднял Мариинку до небывалых высот.

Российская культура — очень сложное явление. Оно необычайное, характерное, оно всегда страдало литературностью. Желание российского человека спасти мир, мучительное ковыряние в собственных болячках, в собственной душе — все это отрицательно сказалось на изобразительном искусстве. Но если в прошлом художники-реалисты были большие мастера — взять того же Перова, школу «Могучей кучки», то сегодня мощная безвкусица российских художников усугубляется их технической беспомощностью.

Каково ваше отношение к православной церкви?

— Когда церковь, особенно православная, начинает вмешиваться в искусство, ничего кроме урона искусство не испытывает. Выдающимся явлением духа была российская икона, которая для меня, прежде всего, является знаком — метафизическим, мифическим… А вообще я плохой христианин. Раньше я еще бывал в церкви на пасху, в этом году в пасхальную ночь пошел в Нью-Йорке в церковь. Люди собираются там просто погутарить о своих делах, о том да о сем. Это мне мешало сосредоточиться, молиться. Есть несколько рядовых священников, которые понимают мое творчество, они понимают глубину и трагизм моего памятника — «Дети — жертвы пороков взрослых». А есть священники, которые выступали от лица православной церкви с заявлениями, что церковь не приемлет этого памятника. Что еще? Церковь канонизировала кровавого Николая. Это — фарс, все помнят и 9 января 1905 года, и его отречение от престола, спровоцировавшее октябрьский переворот. Да, жалко, расстреляли, особенно жалко детей, но канонизировать этого человека!..

Как вы относитесь к русскому народу, будучи русским по материнской крови?

— Сомневаюсь, чтобы какая-нибудь другая нация, обладающая российским буйством, непримиримостью, позволила бы уничтожить десятки миллионов своих соотечественников. А рабство, идолопоклонство сидят в россиянах по сей день. Бывая часто в России, я вижу Россию Салтыкова-Щедрина. Удивительный российский коктейль: хамство и рабство. Это хамство часто выдается за удаль молодецкую, а рабство трансформируют в некое смирение российского человека перед судьбой. Но самая главная трагедия сегодняшней России в том, что нет идеи, за которой российский человек должен шагать. Российский человек должен знать, во имя чего он страдает, вообще существует. Россияне поняли, что если раньше ими управляли политические уголовники, то теперь это просто уголовники. Хрен редьки не слаще, но люди говорят, что сейчас все-таки лучше: можно что-то делать, торговать и т.д.

Готов ли русский народ к демократии?

— Абсолютно не готов!

За какой идеей пойдет народ, как вы считаете?

— Церковники — народ опасный, очень опасный. Возьмите, к примеру, мусульманскую церковь. Народ идет сейчас за лидерами наиболее жесткого мусульманского учения. К чему это приводит?

Самая большая, мне кажется, потеря для России — это отсутствие веры в свою страну. Если будет сформулирована национальная идея — в хорошем смысле, то люди поймут, что это их страна, их народ, который они обязаны любить…

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(323) 11 июня 2003 г.