Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(323) 11 июня 2003 г.

Александр ГОВОРКОВ (Москва)

КАК ПОГИБЛА АТЛАНТИДА

О чём молчит вода на дне бидона?
Таинственна стихий и звуков связь,
И буква «ш» — трезубец Посейдона —
Мне призраком атланта назвалась.

Об Атлантиде я впервые узнал из книги астронома Людвига Зайдлера. В ней он приводит выдержки из диалогов Платона. Платон, в качестве источника сведений, ссылается на своего родственника Солона. Тому, в свою очередь, об Атлантиде поведал жрец саисского храма. Земной шар опутан спиралью передаваемых из поколения в поколение рассказов. Предание — главный смысл и содержание истории. Вот что однажды мне рассказал поэт BZ.

— «В начале шестидесятых я познакомился с Алексеем Елисеевичем. Все называли его Елисеич. Узнав, что я ценю творчество Хлебникова, он предложил мне приобрести его рукописи — «недорохо, сладенький мой, недорохо». В назначенный день я поворачивал с Кировской в подворотню дома, где жил Елисеич. Поднявшись по замызганной лестнице, я позвонил в дверь коммунальной квартиры. Мне открыл сам Елисеич. Вид его был удивителен — тюбетейка с уже неразличимым узором, пижамные штаны в бесчисленных швах и стёжках. Более всего он походил на инспектора Лестрейда, переодетого босяком и говорящего с малороссийским акцентом. В руке Елисеич держал зажжённую свечу. Он повёл меня в глубь тёмной квартиры. Мы вошли в тесный чулан с окном, полностью загороженным высоким шкафом. «На сколько вам?» — спросил он, — «цена-то даровая, три рублика за сантиметр». Деньги у меня тогда уже водились, но лишних не было. «Мне на шестьдесят рублей», — ответил я. «Добре, сладенький, стало быть, двадцать». Он завозился около шкафа. «Отвернись-ка, родненький, покуда. Ну, хоть на дверь похляди». Я отвернулся и понял, что Елисеич роется в чреве исполинского шкафа. «Повертайся, сейчас отрежу», — донёсся до меня его заглушённый створками голос. «Бульба хренов», — подумал я и повернулся. Елисеич уже разглаживал на столе длинный желтоватый свиток. Я наклонился над столом. Сомнений не было — рукопись подлинная. «Сейчас, сейчас», — суетился Елисеич. Он достал чёрные портновские ножницы, раздвинул пальцы правой руки и, отмерив ими требуемое расстояние, ловко отхватил кусок рукописи. «Чик-чик, так и клюю, как воробушек, по зёрнышку». Я отсчитал шесть червонцев и положил на стол. «А не хотите, сладенький, что-нибудь из раритетов?», — умильно взглянул на меня Елисеич. «Я ищу первое и, если не ошибаюсь, единственное издание вашего сборника «Помада». «Как же, есть, сладенький, есть, семь штучек осталось». Он вытащил из-под железной кровати неструганый ящик, доверху набитый дореволюционными изданиями. Покопавшись в нём, Елисеич протянул мне тоненькую книжечку. Сборник стихов «Помада», 1913 год, московское издательство Кузьмина и Долинского. Я открыл книжечку в самом начале. На покрытой коричневыми разводами странице было напечатано знаменитое:

№1. Дыр бул щыл
убешщур
скум
вы со бу
р л эз5.4

Елисеич заглянул мне через плечо. «А хотите, сладенький, расскажу вам, что это за дыр бул? Все думают, что я сочинил… Четвертной заплатите за книжечку и за рассказ?». Я кивнул. Вот что мне рассказал Елисеич. Учитывая содержание рассказа, пересказываю его без малороссийских словечек и акцента, в переводе на общепринятый литературный язык.

— «Это было в Одессе, в 1906 году. Я заканчивал местное художественное училище. Среди моих преподавателей был старый еврей-выкрест. Буду называть его просто Учитель. Случилось так, что мы подружились, насколько можно говорить о дружбе при подобной разнице в возрасте и положении. Уже тогда мне пришла в голову мысль о стихах на «заумном» языке. Я показал Учителю некоторые из своих экспериментов. «Опасными делами занимаетесь, молодой человек», — сказал он мне — «послушайте старика, оставьте свои упражнения». «Но почему? Вам кажется, что это чушь?». «Не в этом дело». Настало время, и я узнал, чего так опасался Учитель. Вот его рассказ.

— «Лет пятнадцать назад я был на Крите. Рисовал, делал копии микенских богинь. В это время там работала археологическая экспедиция англичанина Эванса. Я познакомился с несколькими членами экспедиции. Не скрою, — с корыстной целью, поскольку удалось договориться, чтобы некоторые найденные мелочи, в обход регистрации, они продавали мне. Речь шла о сущей ерунде, незаметной на фоне сделанных находок. Однажды рабочий-турок принёс мне небольшой обломок каменной плиты. С обеих сторон он был покрыт странными надписями. Внимательно рассмотрев его, я понял, что с одной стороны довольно длинная надпись была сделана на древнееврейском, на оборотной же стороне были выбиты три коротких надписи на трёх различных языках. Два из них мне были знакомы — древнееврейский и древнегреческий. Это весьма походило на Розеттский камень, с той разницей, что одна из коротких надписей была выполнена не египетскими иероглифами, а буквами незнакомого мне языка. Я купил камень у турка. Расшифровку начал с длинного текста на древнееврейском. К сожалению, все надписи были довольно сильно повреждены, поэтому расшифровка потребовала времени. Наконец, я перевёл еврейский текст. Содержание было настолько ужасно, что пересказываю его своими словами как можно короче и суше.

— «В Атлантиде родился человек, сумевший назвать вещи их истинными именами. Когда он сделал это, Атлантида погибла. Прочти эти имена».

Я много размышлял над переведённым текстом. Для иудея имя Бога неназываемо. Адам был создан, чтобы назвать предметы и тем самым проявить сотворённый мир. Но Адам сумел произнести лишь приблизительные слова. Он набросил на предметы только набедренную повязку, а на мир в целом — сеть, сотканную из слов. Назвать предмет его истинным именем — значит освободить энергию, содержащуюся в предмете. Так рушится мост, когда вибрация, производимая марширующей по нему ротой солдат, резонирует с внутренней вибрацией моста. Истинное имя несёт энергию, аннигилирующую называемый предмет. Предмет не исчезает, он превращается в свет. Куда уходит этот освобождённый свет — мы знать не можем. Вероятно, возвращается в лоно Отца всего сущего, в исконную обитель света. Я представил себе, как в мгновение ока, превращаясь во вспышку ослепительного света, исчезла земля Атлантиды, её кольцеобразная, похожая на мишень столица, небо над ней. Я понял, что одна из коротких надписей сделана на языке атлантов, а две другие содержат тот же текст на греческом и еврейском. Я понял, что эта надпись воспроизводит слова, разрушившие Атлантиду, и потратил немало усилий в попытках перевести её, пользуясь текстами на двух других языках. Мне это удалось. Вот как эти страшные слова звучат на русском, разумеется, приблизительно:

Дыр бул щыл
убешщур
скум
вы со бу
р л эз

Слова уже неопасны. Они как бомба, второй раз не взрывающаяся. Хвала Всевышнему, давшему возможность человечеству говорить на разных языках. Я называю стол «столом» и вижу в нём некую связь с тем, что я называю «стеной». Я вижу в «столе» и «стене» общую для них пространственную протяжённость, устойчивость и, одновременно, некое препятствие. Англичанин называет стол «table» и не видит в нём связи со стеной, называемой им «wall». Получается, что «стол» и «table» — предметы разные. Каждый народ живёт в мире, созданном на своём языке, и в этом мудрость Творца, предохранившего мир от всеобщего разрушения. Можно разрушить мир, существующий на языке атлантов, но Вселенная нерушима. Вот почему, молодой человек, я опасаюсь ваших стихотворных экспериментов».

Я не поверил Учителю, но запомнил и даже записал те странные слова, якобы переведённые им. Весной 1906 года я закончил училище, получил диплом, а летом того же года Учитель умер. Я не только не прекратил свои поэтические изыскания, но даже осмелился напечатать слова, сообщённые мне Учителем, в сборнике «Помада», выдав их за свои. Ну что, сладенький, разве вы не заплатите двадцать пять рублей за этот рассказ?».

Я вынул из кошелька сиреневую бумажку — последние бывшие в нём деньги — и протянул Елисеичу. Я уходил от него, натыкаясь на углы неосвещённого подъезда, в полной уверенности, что Елисеич навешал мне на уши лапши, выцыганив у меня всю наличность. Однако, рассказ Елисеича не шёл у меня из ума. Позже я прочитал «Философию имени» Алексея Лосева и увидел в ней многие совпадения с елисеичевой историей. А что вы думаете об этом?».

Что я мог тогда ответить на вопрос BZ? Промычал какие-то общие слова, поблагодарил его за интересный рассказ. Сейчас я уверен в одном — нельзя строить город, похожий с высоты птичьего полёта на мишень. Такой город неминуемо станет мишенью — для стрелы, пули, бомбы, астероида.

Январь 2003

 

ЧАША ЯКОВА

«Рукописи не горят»
Михаил Булгаков

«В широких шляпах, длинных пиджаках,
С тетрадями своих стихотворений»
Николай Заболоцкий

«Когда их жизненный путь здесь подходит
к концу, они получают совершенство там»
Вольфрам фон Эшенбах

Во дворе сидели мужики и, словно демиурги, заполняли узором доминошных созвездий пустую поверхность серого шершавого стола. «Рыба!» — донеслось до Александра Ивановича, подумавшего моментально: «следующий — Овен». Вчера стола ещё не было, но скорости перемен удивляться не приходилось. После смены имени сам воздух города стал иным. Колыбель трёх революций пахла мокрыми пелёнками.

Инстинктом художника Александр Иванович одобрительно отметил лаконичный абсурд картины — игра в домино на дне колодца ленинградского двора производила неизмеримо более сильное впечатление, нежели подобная игра, ведись она в патриархальном московском палисаднике. Акустика же вообще была бесподобной. Деятельность демиургов сопровождалась заводским грохотом и пролетарской лексикой. «Уже началась война» — завертелось у Александра Ивановича, немедленно вызывая из небытия парную строку: «кольчугой грохочет страна». Завод был похож на поле боя.

«В шахматы бы лучше, дьяволы, играли» — скорбно подумал Александр Иванович, створками окна отсекая изображение от звука. Но в шахматы для Александра Ивановича играли другие, вечные игроки. Белые фигуры соборно являли собою Смерть, чёрные — Время. Игрок же, строго говоря, был один, хотя в шахматной доске и не отражался Его склонившийся над нею лик. Одной рукою Он играл за Смерть, другой за Время. Удивительная неразбериха игры заключалась в том, что ходы делались обеими руками одновременно, и стороннему наблюдателю связь между ходами понять было невозможно. «Смертью смерть поправ» — бессмысленно подумал Александр Иванович, тут же уткнувшись в илистое дно другой мысли: «время порождено свободой». «Да ведь пасхальное воскресенье сегодня!» — вынырнул на поверхность Александр Иванович, так и не зачерпнув рукою донного ила.

Необходимо было, по обыкновению, записать приснившийся ночью сон. Сны вообще служили для Александра Ивановича источником постоянных размышлений, сон же, привидевшийся пасхальной ночью, должен был иметь исключительное значение. Ему приснилось, что он, Александр Иванович, — шахматный конь, вздыбленный над доскою наподобие Медного Всадника. Нелепость ситуации заключалась в том, что Александр Иванович не знал, на какую клетку — белую или чёрную — он должен приземлиться, поскольку собственная масть ему была неизвестна. Какая связь между мастью коня и цветом клетки-мишени — тоже было непонятно. В этот мучительно длящийся момент неопределённости он отчётливо услышал голос склонённого над доскою Игрока: «Отдай стихи свои в журнал «Пламя!», и проснулся.

Ещё лёжа в кровати, Александр Иванович припоминал: что это за журнал «Пламя» и где находится такая редакция — в Ленинграде? в Москве? Стихи его, за исключением детских, не печатали нигде, но редакции крупных журналов Александр Иванович знал хорошо. Однако, как ни напрягалась память, ничего похожего обнаружено ею не было, за исключением сходного по смыслу названия литературного кружка «Костёр». Этот кружок Александр Иванович вместе с товарищами затеял, учась ещё в 10-й Трудовой школе, бывшей гимназии Лидии Лентовской. Жалкий огонёк того «Костра» давно зачах, и сейчас о самодеятельных начинаниях романтичных пореволюционных лет даже вспоминать было страшно.

Закрыв окно, Александр Иванович позвонил сначала Леониду, а затем Якову. Но ни тот, ни другой о существовании журнала «Пламя» ничего не знали. Леонид неуверенно припоминал, что в 21 или 22-м году некто Зерванов издавал в Тифлисе еженедельную газету «Огонь», но смысла в этих припоминаниях не было никакого. «Позвони Коле» — посоветовал Яков, — «он знает почти всех». Но и жизнерадостный Коля никогда не грелся у пламени таинственного журнала. Даниилу Александр Иванович звонить не стал.

«Что же это значит? Что?» — томился он неопределённостью — «отдай стихи свои в журнал «Пламя»…» Указание Игрока было одновременно чётким и, ввиду отсутствия предписанного органа печати, бессмысленным. Орган печати, журнал…

А что такое, собственно, журнал? Французское journal — это и газета, и дневник. Корень jour может означать не только день, но и кружево, окно, просвет, свет… И тут Александр Иванович похолодел от озарившей его догадки. Оптимистичные слова: «отдай стихи свои в журнал «Пламя» вполне могли нести иной смысл: «отдай стихи свои свету пламени». Или даже торжественней: «предай…»

Александр Иванович опасливо покосился на дореволюционный ещё корешок «Мёртвых душ», мерцавший за стеклом книжного шкафа. Прецедент томил своей мировой известностью, но рукописей было жаль. «Не бойся» — подсказал Александру Ивановичу какой-то аналитический голос, живущий в 2 сантиметрах от поверхности его темени. «Припомни все знаки сегодняшнего дня», — продолжал околочерепной аналитик, — «сначала ты подумал: следующий — Овен… Это знак огня. Что потом? Смертью смерть поправ… Потом был кружок «Костёр» и тифлисский издатель Зерванов…»

Аналитик был прав — всё сходилось. Зороастрийское обновление огнём открывало путь в иную, вечную жизнь. Преображение слов в пламени костра делало их бессмертными. Смертью смерть поправ… И лучшего момента для сожжения рукописей, чем Светлое Воскресение, придумать было невозможно. Мудрый смысл ночного предначертания Игрока открылся Александру Ивановичу во всём своём величии.

Обратной дороги уже не существовало. Подвывая от жалости, Александр Иванович собрал рукописи в охапку. «Не так уж много» — критически мелькнуло в голове. Встав на стул, Александр Иванович потянул на себя чугунную вьюшку белокафельной печи. В лицо посыпалась неприятная печная труха. Александр Иванович со скрежетом открыл массивную печную дверцу и первой сунул туда рукопись романа «Убийцы, вы дураки». Хотя проза и не упоминалась в указании Игрока, но Александр Иванович решил не мелочиться. От пламени спички края листов загорелись голубоватым газовым огнём и стали скручиваться. Роман сгорал мучительно долго, поскольку плотно прижатым друг к другу бумажным листам не хватало воздуха.

Разворошив прах романа длинной лучиной, Александр Иванович приступил к весёлому сожжению стихов. Перелётной стаей в печь полетели «Ёлка у Ивановых», «Бык Будды», «Кругом возможно Бог», «Потец»… Александр Иванович, не мигая, смотрел в печь и в жарком стихотворном огне чудились ему играющие хвосты саламандр.

В пламенном упоении он и не вспоминал, что копии многих рукописей хранились у Леонида, у Тамары, у Якова… И совсем не мог предполагать Александр Иванович, что несколько лет спустя, осенью 1941 года, больной и голодный Яков Шимелевич пойдёт к чудом уцелевшему после бомбёжки дому Даниила, и вынесет из разгромленной квартиры целый чемодан рукописей. Всего этого не мог знать Александр Иванович, как не мог знать он и того, что, заболев дизентерией, погибнет на этапе Воронеж-Казань, вскоре после ареста в сентябре 1941 года. Его, полумёртвого, выбросят, как мусор, из набитого зэками вагона. Жизнерадостный Николай Макарович будет расстрелян в 1937 году, Леонида убьют под Петергофом в самом начале войны, а Даниил скончается в тюремной больнице.

Внутри у поэтов вместо крови текут слова. Словно Иосиф Аримафейский, соберёт Яков Шимелевич эту кровь погибших своих друзей и увезёт её в южночелябинский городок под названием Чаша. Именно там, в Чаше, он, последний из чинарей, сбережёт их кровь до новых времён.

Вы ещё верите в случайности? Тогда я признаюсь вам — на самом деле сон, приписанный Александру Ивановичу, в пасхальную ночь приснился мне. Я не стал предавать свои стихи свету пламени. Я препоручил сделать это Александру Ивановичу — с его стихами. Впрочем, у меня был ещё один выход — основать собственный журнал под названием «Пламя».

Но этим путём свободы я не воспользовался, опасаясь стать заложником времени.

Апрель 2003

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(323) 11 июня 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]