Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(323) 11 июня 2003 г.

Исаак БАШЕВИС-ЗИНГЕР

МЁРТВЫЙ СКРИПАЧ*

III

Войдя в комнату, раввин, Реб Иерухим, велел протрубить в бараний рог. Служка нагрёб в жаровню тлеющих углей и посыпал их ладаном. Когда благовонный дым заполнил комнату, раввин приказал нечистому покинуть тело девицы по имени Либе Ентл, дочери Зиси Фейге, и произнёс заклинания из Зогара, Книги Бытия и Каббалы. Но злому духу было на всё наплевать. Вместо того, чтобы уйти, он стал играть всякие танцы, пляски и марши — просто одними губами.

То он гудел, как контрабас, то звенел, как цимбалы, то свистел, как флейта, то громыхал, как барабан.

Не хватит целой страницы, чтобы описать, что диббук вытворял той ночью и последовавшими за ней ночами; все его бесстыжие выходки, богохульство и оскорбления в адрес жителей местечка; как он хвастал своим прежним распутством, как издевался надо всем и вся, как дикий хохот сменялся у него плачем, как потоком извергал он то изречения Торы, то непотребные шутки свадебного тамады, и всё нараспев да в рифму.

Диббук появлялся только когда темнело. Днём Либе Ентл лежала без сил на кровати и, кажется, совсем не помнила того, что случалось по ночам. Она считала себя больной и иногда просила маму позвать врача или дать ей какое-то лекарство. Почти всё время она дремала, плотно сомкнув глаза и губы.

От заклинаний и амулетов шидловицкого раввина не было никакого проку, и Реб Шефтель пошёл искать совета у радзиминского раввина. В то утро, когда он вышёл из дому, мягкая погода сменилась ветром и снегом. Дорогу замело, и до Радзимина было трудно добраться даже на санях. Проходили недели, а о Ребе Шефтеле на было ни слуху, ни духу. Зися Фейге слегла от горя, и всё дело пришлось вести её помощнику Залкинду.

Длинны зимние ночи, и досужий люд ухватится за любую забаву, лишь бы скоротать время. Когда смеркалось, собирался народ в доме Зиси Фейге, чтобы послушать речи диббука и подивиться его дурачествам. Зися запретила им донимать свою дочку, но любопытных не остановишь, и они просто ломились в двери.

Диббук знал каждого и для каждого находил крепкое слово, сообразно его положению и поведению. Чаще всего он кидал сор и золу в уважаемых предводителей общины и их жён. Любому он говорил прямо в лицо, что он такое есть: жадина или плут, лицемер или попрошайка, неряха или задавака, лодырь или скопидом. С лошадником он говорил о лошадях, а с мясником — о быках. Хаиму-мельнику напомнил о грузике под весами, на которых тот отвешивал крестьянам муку. Воришку Юкеле спросил, что тот стибрил в последний раз. От его шуток и уколов все ахали и покатывались со смеху. Даже люди почтенного возраста не могли сдержать улыбку.

Диббук знал обо всех такое, о чём никто чужой и подумать не мог, и посетителям стало ясно, что перед ними дух, от которого ничто не скроется, и что ему известны все их тайны. Хотя злой дух срамил всех подряд, каждый готов был вытерпеть своё унижение, чтобы посмотреть каково будет другим.

Когда духу надоедало бичевать пороки тамошнего люда, он начинал расписывать собственные дурные поступки, и каждый вечер открывал какой-нибудь новый грех. Он называл всё своими именами и ни от чего не открещивался. А когда его спросили, сожалеет ли он о своей гнусности, только рассмеялся: «Что от этого изменится? Там наверху всё записано. За одну червивую сливу дают шестьсот восемьдесят девять плетей, за один миг похоти будешь неделю кататься по доске с гвоздями». А от одной шутки до другой он то пел, то блеял, то играл мелодии да так ловко, что ни один смертный ему и в подмётки не годился.

Однажды вечером к раввину прибежала жена учителя и рассказала, что там пляшут под дудку диббука. Раввин надел облачение, шляпу и поспешил в дом. Да, мужики и бабы все вместе отплясывали на кухне у Зиси. Раввин выбранил их и предупредил, что они совершают святотатство. И строго наказал Зисе, чтобы она больше не смела пускать этот сброд к себе в дом. Но Зися лежала в постели хворая, а её сына, Цадока Мейера, отправили жить к каким-то родственникам. Когда раввин ушёл, оболтусы опять пустились и в казачка, и в ножнички, и в драчуна, и в мельницу, и так до полуночи, когда диббук захрапел, а Либе Ентл уснула.

Через несколько дней по городу пронёсся новый слух: в Либе Ентл вселился второй диббук, на этот раз женского рода. Опять зеваки столпились в доме. И в самом деле, Либе говорила теперь женским голосом, но не своим нежным голоском, а хриплым рыком сварливой бабы. Люди спросили у нового диббука, кто она такая, и получили ответ, что она Бейля Цлова и пришла сюда из Плоцка, где сперва была в трактире, а потом с каждым, кто попросит.

Говорила Бейля совсем не так, как Гецель-скрипач, а на броском говоре тех мест, и употребляла много немецких слов, которых в Шидловцах вовсе не знали. От её речей краснели даже мясник и щетинник. Она во всё горло распевала срамные песенки и сыпала солдатскими остротами. Рассказала, что блуждала восемьдесят лет по диким и пустынным местам. Была то котом, то индюком, то змеёй, то саранчой. Кто-то вспомнил о Гецеле-скрипаче и спросил, не встречалась ли она с ним, и знает ли, что он поселился с ней в одной груди. Бейля ответила: «Не знаю, и знать не желаю».

— Чего это ты вдруг нос задрала? — спросил тот же Цайнвель-мясник.

— А на кой мне мёртвый скрипач?

Люди стали требовать Гецеля, чтобы он ответил, и уже уши развесили, чтобы услышать, как два диббука станут разговаривать друг с другом, но Гецель не откликался.

Бейля сказала:

— Нету здесь Гецеля.

— Может, спрятался? — предположил кто-то.

— Негде ему тут спрятаться. Я мужика за версту чую.

Среди общего шума вернулся Реб Шефтель. Выглядел он ещё более стареньким и маленьким, чем раньше, а в бороде у него появились седые пряди. Из Радзимина он привёз талисманы и ладанки, чтобы развесить по углам комнаты и надеть на шею дочке.

Люди думали, что диббук начнёт артачиться и воевать с амулетами, как надлежит нечистой силе перед священным предметом, но Бейля Цлова, когда вешали ладанку на шею Либе Ентл, помалкивала, а потом спросила:

— Что ты мне там цепляешь, святую подтирку?

— Здесь Священные Имена от радзиминского раввина! — воскликнул Реб Шефтель. — Если ты сейчас же не изыдешь из моей дочери, я сотру тебя в порошок!

— Передай радзиминскому раввину, что я наплюю ему во все его ладанки, — бесстыдно ответил голос.

— Потаскуха! Ведьма! Греховодница! — кричал Реб Шефтель.

— Чего он там вопит, этот недокормыш? Тоже мне мужик — борода и две косточки.

Шефтель принёс с собой освящённые монетки в шесть грошей, кусок чудодейственного янтаря и несколько других волшебных предметов, которых, как известно, чураются злые силы. Но Бейля только насмехалась над ним и пригрозила, что придёт ночью и спутает ему бороду.

Всю ночь Реб Шефтель читал Шема Святого Исаака Лурии. Заснул он прямо в облачении с Книгой Бытия и ножом под подушкой — как женщина, готовая родить. Но среди ночи вдруг проснулся и почувствовал на своём лице невидимые пальцы: чья-то рука рылась в его бороде. Реб Шефтель хотел закричать, но рука прикрыла ему рот. Когда он встал утром, вся его борода была в перепутанных слипшихся прядях, будто клеем смазана.

Хоть событие было страшное, ворковские хасиды, ненавистники радзиминского раввина, отпраздновали этот день в своей синагоге медовым пряником и наливкой. Теперь у них было доказательство, что радзиминский раввин не знает каббалы. Последователи ворковского раввина когда-то приглашали Реба Шефтеля приехать к ним в Ворку, но он пренебрёг этим приглашением, и теперь для них наступил час злорадства.

IV

Однажды вечером, когда Бейля Цлова хвастала своей былой красотой и рассказывала, сколько парней и мужиков увивалось за ней, вдруг откуда ни возьмись вновь раздался голос скрипача из Пинчева.

— На что это они там слетались, как мухи? — спросил он с подковыркой. — Что в Плоцке, кроме тебя, других девок не было?

На миг всё затихло. Казалось, будто Бейля проглотила язык.

Но тут она заржала хриплым хохотом.

— А, явился — не запылился, скрипунчик! Где ты там прячешься? Может, в печёнках засел?

— Если ты ослепла, я могу и помолчать. Трепись дальше, бабуля. Твои анекдоты были с бородой, когда я ещё в пелёнках лежал. Шла бы ты с этими сказками к дуракам из Хелма, а в Шидловцах пару умных всё же найдётся.

— Знаешь, головастик, ты и живой был — не подарок, а дохлого тебя — только мертвецам и слушать. Топай к себе в могилу и лежи тихонько. По тебе на Пинчевском кладбище сильно соскучились. Там скелеты по ночам молятся, и им одного не хватает.

Люди, слушавшие перебранку двух диббуков, так оторопели, что даже смеяться перестали. Из Либе Ентл исходил то мужской голос, то женский. У пинчевского скрипача «р» было картавое, а у шалавы из Плоцка — раскатистое.

Сама же Либе лежала, откинувшись на две подушки, с бледным лицом и сомкнув глаза. Хоть комната была полна народу, никто не заметил, чтобы губы её шевельнулись. Зися сама не могла прогнать незваных гостей, и никто ей не помог. Реб Шефтель больше домой не возвращался — так и ночевал в синагоге. Служанка Дуня ушла от них ещё в середине года, а подручный Залкинд отправлялся вечером домой к своей жене и детям. Люди входили и выходили, будто дом был ничей. Если кто-нибудь из уважаемых членов общины пробовал пристыдить собравшихся, что грех потешаться над больной девушкой, оба диббука набрасывались на него с руганью. Диббуки навесили на жителей местечка прозвища: Рицка-притвора, Миндл-обжора, Екла-ледащая да Двойша-гулящая. Пару раз заглядывали гои и местная знать, и тогда диббуки чехвостили их по-польски. Один помещик рассказывал в кабаке, что во всей Варшаве не найдётся театра, который сравнился бы с этими мёртвыми пройдохами в Шидловцах.

Какое-то время спустя Реб Шефтель, стойко преданный радзиминскому раввину, всё же отступил и пошёл к раввину из Ворки: а вдруг тот поможет.

Диббуки между тем продолжали допекать друг друга. Думают обычно, что бабы языкастее мужиков, но тот скрипач из Пинчева ни в чём не уступал лахудре из Плоцка.

Схватка остряков постепенно переходила в вечер рассказов.

Бейля Цлова заговорила о своей матери, набожной и добродетельной женщине, которой пришлось тащить на себе и мужа, хасида-бездельника, и восьмерых детей — все были девочки. Когда Бейля появилась на свет, её отец был так взбешён, что покинул дом и всякими хитростями собрал подписи ста раввинов: это позволило ему жениться во второй раз, а её мать стала брошенной женой.

Чтобы прокормить их, она каждый день ходила на базар и продавала варёную фасоль ученикам из ешивы. Мерзкий учитель с козлиной бородкой и пейсами до плеч должен был научить Бейлю молитвам, но изнасиловал её, — ей не было ещё восьми лет. Когда Бейля стала рассказывать, как пошла работать в шинок, как мужики щипали её и обзывали грязными словами, и дергали за волосы, и как одна сводня, которая притворилась преданной Богу еврейкой, заманила её в далёкий город и отвела в публичный дом, девушки, слушавшие её, начинали рыдать, а молодые люди дотрагивались платками до глаз.

Гецель-скрипач задавал вопросы. Кто были клиенты? Сколько ей платили? Сколько она отдавала хозяйке и что оставалось ей самой? А случалось ли ей лечь в постель с турком или с мавром?

Бейля отвечала на все вопросы. Молодые негодники измывались над ней как хотели, а старые развратники изводили своими прихотями. Хозяйка отбирала её последние гроши и запирала хлеб в шкафу, а сутенёр порол ремнем и колол булавками. От голода и тоски по дому она заболела чахоткой и выхаркивала остатки лёгких в богадельне. Похоронили за оградой, даже не прочитав над ней Кадиша, и на неё сразу же набросился сонм чертей, бесов, упырей и бабук. Ангел Дума спросил, какой стих сочетается с её именем. Она не смогла ответить, и тогда он рассек её могилу огненным шестом.

Бейля умоляла пустить её в ад, где наказание длится лишь двенадцать месяцев, но нечистые унесли её в пустыню. Она рассказала, что нашла в пустыне провал, где есть дверь в Геену Огненную. Днём и ночью доносятся оттуда вопли терзаемых грешников. Её отнесли на Ледяное Море, где корабли, разбитые штормами, вмёрзли недвижно в лёд вместе с командой и капитаном, обратившимися в камень. Была она и в краю двухголовых гигантов, у которых по одному глазу во лбу. Там девочки почти не рождаются, и поэтому у каждой женщины есть по шесть мужей.

Гецель-скрипач тоже поведал о событиях своей жизни.

Рассказывал он о свадьбах и балах в благородном обществе, где ему случалось играть, и о том, что происходило с ним в загробном мире.

Нечестивцы, говорил он, и в преисподней не каются, и хотя они уже познали истинную природу вещей, души их всё также алчут порока: игроки играют в невидимые карты, воры воруют, мошенники мошенничают, а блудодеи погрязают в разврате.

Слушавшие удивились, а Цайнвель-мясник спросил:

— Как это можно согрешить, когда уже гниёшь в земле?

Гецель объяснил, однако, что грехом упивается душа, а не тело. Вот почему карают именно душу. Тела, впрочем, тоже могут быть разные: из дыма, из паутины, тела-тени, и душа может пользоваться ими какое-то время, пока ангелы-разрушители не изорвут их в клочья. Есть замки, дворы и руины в пустынях и безднах, где можно спрятаться от суда, а ангелов мщения можно подкупить обетами и неосязаемыми деньгами, которые принимают в кабаках и домах разврата в преисподней.

Зеваки зашумели, что этого не может быть, и Гецель призвал Бейлю Цлову подтвердить истинность его слов.

— Скажи им, Бейля, чем ты на самом деле занималась эти годы?

Может быть, псалмы пела или якшалась по топям и пустошам с чертями, чморами и малахами?

Бейля не ответила, а хмыкнула и покашляла.

— Не могу говорить — у меня во рту пересохло.

— Дайте ей промочить горло, — попросил Гецель, и когда кто-то принёс стакан первача, Либе Ентл выпила его как воду, не поморщившись: видно было, что она в полной власти своих диббуков.

Поняв, что диббуки помирились, Цайнвель-мясник спросил:

— Почему бы вам не пожениться? Вы — неплохая пара.

— А чем мы станем заниматься после свадьбы? — возразила Бейля. — Читать по одному молитвеннику?

— Всем, чем занимаются женатые люди.

— Каким образом? Мы всем уже позанимались, да и времени нет — скоро мы от вас уйдём.

— Времени хватит: Либе Ентл ещё молодая.

— Раввин в Ворке — это вам не радзиминский лентяй, — заметила Бейля Цлова. — Сам Асмодей убежит от его ладанок.

— Раввин из Ворки может поцеловать меня сами знаете куда, — расхрабрился Гецель. — Только я женихом быть не собираюсь.

— Что, я тебе не пара? — возмутилась Бейля Цлова. — Знал бы, кто ко мне подбирался, так ты бы во второй раз подох.

— Если она сейчас так язык свой распускает, чего мне потом ждать? И она мне в прабабушки годится: на семьдесят лет меня старше, сами видите.

— Не пори чепуху. Мне было двадцать семь, когда я копыта отбросила, и я не могла постареть ни на день. А тебе сколько лет? Шестьдесят, если не врёшь?

— Чтоб у тебя столько чирьев выскочило, сколько мне до пятидесяти!

— Покажи мне плоть, что от тебя осталась, а на твои чирьи я и смотреть не стану.

Диббуки допекали друг друга, а общество напирало, чтобы соглашались скорей. Те же, кто не слышал, как бранилась мёртвая невеста с мёртвым женихом о наследстве, приданном и подарках, и вообразить не могут, на что способен нечистый дух.

Бейля сказала, что давно искупила все свои прегрешения, и сейчас чиста, как невинная. «Если вообще есть на свете невинные, — уточнила она. — Каждая душа вселялась множество раз и в мужчину, и в женщину, а новых душ на небесах нет. Души отмывают в котле, как тарелки перед Пасхой. Вымоют и сбросят обратно на землю. Вчера нищий, а сегодня — миллионер. Раввинша станет женой конюха, конокрад — предводителем благородного собрания, а мясник — волом, и о чём тут вздорить? Все мы из одного теста: кошка и мышка, вор и судья, старец и младенец». Самой же Бейле Цлове случалось быть и лабазником, и молочницей, и женой раввина, и учителем Талмуда.

— А ты ещё помнишь Талмуд? — спросил Гецель.

— Конечно помню, если ангел забвения не дёрнул меня за нос.

— Ну, что скажете о моей невесте? — подтрунивал Гецель. — Язычок острый — и камень уговорит. Если бы моя жёнушка в Пинчеве знала, кто её заменит, утопилась бы с досады в помойном ведре.

— Ты ещё остыть не успел, как твоя жена нашла тебе замену.

Странный слух разнёсся по городу: завтра в доме Реба Шефтеля будет свадьба — Гецель-скрипач и Бейля Цлова станут мужем и женой.

V

Когда раввин услышал это, он издал запрет всем и каждому присутствовать на чёрной свадьбе, а ещё послал служку Бендита, чтобы тот стал в дверях дома и никого не пускал внутрь. Ночью, однако, случился сильный буран, а к утру ударил трескучий мороз.

Ветер подхватывал кучи снега и выл в печных трубах. Бендит закутался в белое с ног до головы и сам стал похож на снеговика, которого лепят дети. Его жена пошла за ним и отвела обратно домой, чуть не замёрзшего до смерти. Когда настали сумерки, в дом Реба Шефтеля опять набился праздный люд. Кто принёс с собой бутылку водки или самогона, кто — сушёную баранину и коврижки.

Как обычно, Либе Ентл проспала весь день и не проснулась, даже когда хворая Зися влила ей в рот пару ложек бульона. Но лишь сгустились сумерки, она села на кровати, а людей в дом набилось — не пошевелиться.

Начал Цайнвель-мясник:

— Скажи, невеста, постилась ли ты в день свадьбы?

— Кто ест, как мертвец, у того и вид, как у покойника, — ввернула Бейля присказку.

— Ты готов ли, жених? — спросил Цайнвель.

— Пусть она сперва покажет своё приданое!

— Что моё, то твоё, родимый: земля сырая да доска гнилая.

Гецель доказал тем вечером, что не только здорово играть умеет, но может быть и за раввина, и за кантора, и за тамаду на свадьбе. Сперва он сыграл печальную мелодию и пропел невесте и жениху «Милостив Господь». Потом сыграл весёлую и рассмешил всех озорными жестами. Потом призвал невесту быть верной женой, наряжаться, украшаться и за домом смотреть не гнушаться. А затем наказал им обоим не забывать дня своей смерти и спел:

Оплачьте скорбный свой конец —
Один не может быть мертвец,
В холодной мгле летейских вод,
Его давно невеста ждёт.
Там праху прах не скажет «нет»,
Там ведьма чёрту даст обет,
Там Ангел Дума будет поп,
Там брачным ложем станет гроб.

Хоть невзаправдошная была эта свадьба, у многих женщин блеснула слеза, а мужчины вздыхали. Всё шло по обычаю. Гецель возносил молитвы, пел и играл. А гости слышали то плач скрипки, то чистый голос кларнета, то рёв трубы, то вздох волынки. Гецель изобразил жестами, как накидывает на невесту фату, и сыграл мелодии, которые играют в таком случае. После свадебного марша он пропел: «Благословенна будь», как при надевании обручального кольца. Он произнёс речь жениха и объявил свадебные подарки: зеркало под пеленою, мешочек святой земли, погребальную ложечку и остановившиеся часы. Почувствовав, что настроение гостей падает, Гецель зачастил «казачка». Кто-то попробовал плясать, но негде было шагу ступить: все только раскачивались и двигали руками.

Вдруг Бейля зарыдала:

— Ой, Гецель!

— Что, голубка моя?

— Почему этого не может быть на самом деле? Разве мы родились мёртвыми?

— Там, где на самом деле, чего не бывает в постели?

— Эти игры не для меня, дурень!

— Игры — не игры, давай выпьем и упокоимся. Будет и нам светлый час, пока огонь в аду не погас.

Принесли бокал вина. Либе Ентл осушила его до донышка и с размаху швырнула о стену, а Гецель стал распевать, как мальчишки в хедере:

Слёзы просохнут,
Горе пройдёт,
Жмурик живому
Чарку нальёт.
Сил надо много,
Вечность длинна —
Всласть на дорогу
Выпьем вина!

Зися Фейге не могла больше этого вынести. Немощная, встала она с постели, укуталась шалью и прошаркала шлёпанцами в комнату дочки. Хотела протолкнуться сквозь толпу и ругала всех:

— Скоты! Перестаньте издеваться над моей девочкой!

А Бейля крикнула ей:

— Не бери к сердцу, старая кочерга! По мне лучше этот мёртвый скрипач, чем из Заверчи живой сморкач!

VI

Среди ночи вдруг послышались за дверью шаги и крики: это Реб Шефтель вернулся из Ворки с торбой новых ладанок, брелков и амулетов. С ним пришли хасиды ворковского рабби и тут же погнали зевак:

— Убирайтесь отсюда, негодяи! — замахали они на них своими поясами.

Несколько парней чуть не отдубасили пришедших, но люди в комнате уже устали стоять и потихоньку потянулись к двери. Гецель взывал им вслед:

— Братья, как вам не стыдно бежать от этих святых пиявок! Покажите им, чем пахнут ваши кулаки! Эй, ты меня слышишь, долдон!

А Бейля вопила:

— Трусы! Приблуды! Крысиное отродье!

Хасиды получили пару тумаков, но вскоре безобразники всё же покинули дом. Хасиды ворвались в комнату, тяжело дыша и грозя диббукам отлучением.

Сторож ворковской синагоги Реб Авигдор Явровер подскочил к кровати Либе и попытался надеть ладанку ей на шею, но девушка сорвала с его головы шляпу и ермолку правой рукой, а левой схватила за бороду. Другой хасид пытался освободить его, но Либе молотила руками во всех направлениях. Она лягалась, кусалась и царапалась. Одному из ворвавшихся влепила затрещину, у другого вырвала пейс, третьему плюнула в лицо полным ртом, а четвёртый получил от неё под рёбра. Чтобы отпугнуть набожных, она закричала, что у неё месячные. Потом задрала на себе сорочку и показала срам. Те, кто не отвёл глаз, заметили, что живот у неё натянут, как барабан, а справа и слева выпирают два огромных бугра размером с голову, и ясно было, что духи прячутся именно там. Гецель ревел, как лев, выл волком и шипел змеёй. Он обзывал ворковского рабби евнухом, клоуном и обезьяной, поносил всех святых и изрыгал богохульства.

Реб Шефтель опустился на пол и сидел там, как в трауре. Он закрыл глаза обеими руками и раскачивался как над телом покойного. Зися Фейге схватила метлу и пыталась отогнать мужчин, сгрудившихся вокруг её дочки, но её саму оттащили в сторону и повалили на пол. Две соседки помогли ей встать. Её чепчик свалился, открыв бритую голову, поросшую седой щетиной. Она подняла кулаки и завыла, всхлипывая:

— Мучители, вы убиваете моего ребёнка! О всевышний, пошли на них проклятие фараона!

Наконец, нескольким молодым хасидам удалось схватить Либе за руки и за ноги и привязать к постели поясами. Тогда они надели амулеты ворковского раввина ей на шею.

Гецель, молчавший, пока шла борьба, заговорил:

— Скажите вашему чудотворцу, что его ладанки — бред собачий!

— Жалкий негодник, ты уже в аду и ещё смеешь дерзить! — прогремел Реб Авигдор Явровер.

— В ад только такие как ты и попадают!

— Пёс нечестивый! Наглец! Выродок!

— Почему вы поносите нас, поганцы? — заорала Бейля Цлова. — Разве наша вина, что ваш святой балбес раздаёт фальшивые талисманы? Оставьте девушку в покое. Мы ей вреда не причиним, потому что её благо — это наше благо. Помните, что мы тоже евреи, а не татары. И наши души тоже стояли на горе Синай. Если мы и ошибались при жизни, то с лихвой заплатили за свои ошибки.

— Потаскуха гулящая, грязная девка — вон отсюда! — кричал хасид.

— Сама уйду, когда захочу.

— Тодрес, подуй в бараний рог — дай долгий клич!

Ночь наполнилась долгим диковинным зовом бараньего рога.

Бейля Цлова расхохоталась:

— Дуй — хоть лопни, мне это до того места!

— А теперь — с перерывами!

— Тормози покруче, — съязвил Гецель.

— Дьявол, амалек, отступник!

Час шёл за часом, но диббуки упорствовали. Кое-кто из ворковских хасидов отправился обратно домой. Другие же прислонились спиной к стене, готовые биться до последнего.

Убежавшие шидловицкие дебоширы вернулись с палками и ножами, а радзиминские хасиды, услышав, что талисманы из Ворки оказались ни на что не годными, злорадствовали.

Реб Шефтель поднялся с пола и стал умолять диббуков:

— Если вы евреи, в вас должны быть еврейские сердца. Посмотрите, что вы наделали с моей невинной дочкой: вот она лежит связанная, как овца перед закланием. Моя жена больна, и я сам тоже падаю с ног. Дело моё разваливается. Сколько вы ещё будете нас терзать? Даже в убийце должна быть искра жалости.

— Нас никто не пожалел.

— Я вымолю вам прощение. Милостив Господь — ни одна еврейская душа не будет отвергнута навсегда.

— Что ты сделаешь для нас? — спросил Гецель. — Поможешь нам стенать?

— Я буду петь псалмы и читать вам Мишну. Я дам вам милостыню. Я буду читать по вас кадиш целый год.

— Я не из твоих мужиков — меня не проведёшь.

— Я никогда никого не обманывал.

— Поклянись, что сдержишь слово! — приказал Гецель.

— Что с тобой, Гецель? Ты уже готов меня бросить? — спросила со смехом Бейля Цлова.

Гецель зевнул:

— Жаль мне стариков.

— Так ты хочешь, чтобы я стала покинутой женой в первую же ночь?

— Пошли со мной, если можешь.

— Куда? За тёмные горы и дремучие леса?

— Куда глаза глядят.

— Шут поганый!

— Поклянись, Реб Шефтель, что ты сдержишь свои обещания, — повторил Гецель-скрипач. — Дай мне святую клятву, и если ты нарушишь слово, я вернусь со всем бесовым воинством, и мы разбросаем твои кости на все четыре стороны!

— Не клянись, Реб Шефтель, не клянись! — взывали хасиды. — Ты осквернишь этой клятвой своё имя!

— Поклянись, муж мой, поклянись! Если ты не дашь клятву, мы все погибнем, — молила Зися.

Реб Шефтель возложил руки себе на бороду.

— Слушайте, мёртвые души! Клянусь, что я честно выполню всё, что принял на себя, и что буду изучать Мишну ради вас. Я буду повторять кадиш двенадцать месяцев. Скажите мне, когда вы умерли, и я зажгу по вас поминальные свечи, а если на ваших могилах нет каменных надгробий, я поеду на ваши кладбища и закажу их.

— Старик, наши могилы давно сравняли с землёй. Пошли, Бейля. Над Пинчевым уже светает.

— И зачем ты только, бес, сделал дурочку из честной еврейской девушки? — спросила Бейля Цлова.

— А ну, разойдитесь! — крикнул Гецель. — А то я сейчас поселюсь в ком-нибудь из вас.

Все разом бросились вон, и хоть дверь была распахнута настежь, застряли в ней, и никто уже не мог выбраться. С голов сыпались шапки и ермолки, кафтаны трещали, цеплялись о гвозди. Раздался сдавленный вопль. Несколько хасидов упали на пол и попали под ноги другим. Либе Ентл широко раскрыла рот, и тут будто кто из пистолета пальнул. Глаза её закатились, и она упала спиной на подушку, бледная как смерть. По комнате прокатилось зловоние — мерзкий дух могилы. Зися Фейге, оступаясь вялыми ногами, подошла к дочке и развязала её. Теперь её живот был ровный и опавший, как у женщины после родов.

Реб Шефтель позднее говорил, что видел, как из ноздрей у Либе выкатились два огненных шара и пронеслись к окну. Треснуло стекло, и две грешные души возвратились через щель в Мир Видений.

VII

Несколько недель после того, как диббуки оставили её, Либе Ентл лежала больная. Доктор ставил ей банки, прикладывал пиявок и делал кровопускания, но Либе не открывала глаз. Сиделка из Общества попечения больных, которая была рядом с девушкой по ночам, рассказывала, что слышала за окном печальную музыку, и голос Гецеля просил её снять с шеи девушки ладанку и позволить ему войти. Слышала она и хихиканье Бейли Цловы.

Постепенно Либе стала поправляться, но почти не разговаривала. Она сидела на кровати и смотрела в окно. Зима прошла. Из тёплых стран вернулись ласточки и вили гнёзда под карнизами. Со своей постели девушка могла видеть крышу синагоги, на которой пара аистов приводила в порядок прошлогоднее гнездо. Реб Шефтель и Зися Фейге опасались, что никто больше не захочет взять их дочку в жёны, но Шмелке Мотл написал из Заверчи, что подтверждает своё согласие, если только приданое будет на треть больше.

Родители сразу же согласились, и после Пятидесятницы Шмелке появился в шидловицкой синагоге: ростом не выше мальчика из хедера, но с большой головой, тонкой шеей и туго закрученными пейсами, которые торчали у него, как пара рожек. Темные глаза из-под густых бровей смотрели вниз на кончик носа. Едва войдя, он взял Гемару и углубился в чтение. Так он сидел, раскачиваясь и что-то бормоча, пока его не позвали на церемонию обручения.

Приглашённых на трапезу у Реба Шефтеля было не много, потому что пока его дочь была одержима диббуками, он наделал себе врагов и среди радзиминских хасидов, и среди ворковских. По обычаю, мужчины сидели за одним столом, а женщины — за другим. Жених стал говорить слово о побитом каменьями быке. Обычно слово жениха длится примерно полчаса, но прошло уже два часа, а он всё говорил высоким дребезжащим голосом, подкрепляя слова неистовыми жестами. Лицо его искажалось, как от боли. Он то дёргал себя за пейсы, то тёр подбородок, на котором уже чуть пробивалась бородка, то хватал себя за мочку уха. Иногда его губы растягивала улыбка, и показывались тёмные зубы, острые, как гвозди.

Либе Ентл в упор смотрела на него. Женщины пытались с ней заговорить, предлагали отведать пирожные, варенье или мёд, но она закусила губу и неотрывно смотрела.

Гости стали покашливать и ёрзать на стульях, намекая всеми возможными способами, что пора кончать проповедь, и жених всё же завершил её. Принесли договор о помолвке, но Шмелке Мотл не стал подписывать его сразу, а сперва прочёл страницу от начала до конца. Был, очевидно, близорук, потому что подносил документ к самому носу. Потом он начал торговаться:

— У талеса должна быть серебряная тесьма.

— Какую ты захочешь, такая и будет, — согласился Реб Шефтель.

— Запишите это.

Записали это на полях. Жених прочитал и потребовал:

— Я хочу Талмуд, напечатанный в Словите.

— Хорошо, будет тебе Талмуд из Словиты.

— Запишите это тоже.

После многих препирательств и пометок жених подписал договор: «Шмелке Мотл, сын покойной Катриель Голды». Буковки были, как мушиные точки.

Когда Реб Шефтель передал договор дочке и дал ей перо, она сказала твёрдым голосом:

— Я не подпишу.

— Доченька, не позорь меня!

— Я не стану с ним жить.

Зися Фейге ущипнула себя за сморщенную щёку.

— Люди, уходите домой! — попросила она.

Она задула свечи в подсвечнике. Кто-то из женщин поплакал с опозоренной матерью, кто-то бранил дочку, но девушка никому не ответила. Скоро в доме стало темно и пусто, слуги вышли закрывать ставни.

Реб Шефтель обычно молился в синагоге с первым собранием, но в то утро он не посетил святое место, а Зися Фейге не пошла за покупками. Дверь в комнату Реба Шефтеля оставалась заперта, а окна дома — закрыты ставнями. Шмелке Мотл сразу вернулся в Заверчу.

Через какое-то время Реб Шефтель опять стал молиться в синагоге, а Зися Фейге — ходить за покупками, но Либе Ентл на улице больше не появлялась. Люди думали, что родители, должно быть, отправили её куда-то, однако Либе была всё время дома. Она сидела в своей комнате и не хотела ни с кем разговаривать. Когда мать приносила ей тарелку супа, то сперва стучалась в дверь, как к графине. Дочка до еды почти не дотрагивалась, и Зися отправляла несъеденное в дом для бедных.

Несколько месяцев ещё заходили свахи, но партию для Либе Ентл, в которую когда-то вселились диббуки и которая опозорила своего жениха, найти не удавалось. Реб Шефтель пытался получить прощение от парня из Заверчи, но тот уехал в какую-то иешиву в Литве. Ходили слухи, будто он повесился на поясе. Было ясно, что Либе суждено остаться старой девой. Её младший брат, Цадок Мейер, между тем подрос и женился на девушке из Бендина.

Первым умер Реб Шефтель. Случилось это зимней ночью в четверг. Реб Шефтель встал для полуночных молитв. Он стоял в синагоге перед аналоем, посыпав пеплом голову, и оплакивал Разрушение Храма. В ту ночь в доме молитв устроился нищий. Часа в три утра он проснулся и стал совать в печку картофелины, чтобы испечь. Вдруг он услышал глухой стук, привстал и увидел Реба Шефтеля на полу. Он побрызгал его водой из кувшина, но душа того уже отлетела.

Люди в местечке оплакали Реба Шефтеля. Тело его не отнесли домой, а оставили в доме молитв со свечами в головах до самых похорон. Раввин и несколько местечковых книжников произнесли добрые слова за упокой. В пятницу Либе Ентл пошла за гробом вместе с матерью. Либе была в чёрной шали с головы до пят, лишь чуть виднелось лицо, бледное, как кладбищенский снег. Оба сына жили далеко от Шидловиц, а похороны можно было отложить лишь до субботы, потому что слишком долго ждать похорон — позор для тела.

Реба Шефтеля погребли рядом с могилой прежнего раввина. Известно, что тем, кого хоронят в пятницу днём, земля ложится пухом, потому что перед субботой Ангел Дума откладывает в сторону свой огненный шест.

Зися Фейге прожила ещё несколько лет, но с каждым днём угасала, и тело её искривилось, как свеча. В последний год она уже не занималась делами, целиком доверившись своему помощнику Залкинду. Она стала подниматься рано утром, чтобы сходить помолиться в синагогу для женщин, и часто бывала на кладбище, где падала ниц на могилу Реба Шефтеля. Умерла она так же внезапно, как и её муж. Случилось это во время вечерней молитвы на Йом-Киппур. Зися Фейге простояла весь день в рыданиях у перегородки, отделяющей мужскую половину синагоги от женской.

Другие женщины, видя её пожелтевшее, как воск, лицо, говорили, что надо прервать пост, потому что человеческая жизнь дороже любых предписаний, но Зися отказывалась. Когда же кантор стал выводить руладами «Отверзлись Врата Небесные», она подняла с груди флакончик ароматных капель, которые помогают от обморока.

Но флакончик выскользнул из рук и упал на столик спереди. Женщины закричали, кто-то кинулся за врачом, но Зися Фейге уже ушла в Мир Истинный. Её последними словами были: «Моя дочка…»

На этот раз похороны отложили до приезда обоих сыновей. Они сидели в трауре вместе со своей сестрой, но та избегала посторонних. Заходившие посочувствовать видели только Едида и Цадока Мейера, а Либе запиралась в своей комнате.

От богатства Реба Шефтеля ничего не осталось. Поговаривали, что деньги прикарманил помощник, но это невозможно было доказать: никакой бухгалтерии Реб Шефтель и Зися не вели, а все расчёты делали мелком на стенке одёжного шкафа. После семи дней траура сыновья позвали Залкинда на раввинский суд, и он готов был поклясться перед Святыми Свитками и чёрными свечами, что не взял ни гроша хозяйских денег, но раввин отверг эту клятву. Ибо, сказал он, человек, способный нарушить заповедь «Не укради», может нарушить и заповедь «Не произноси имени Господа, Бога твоего всуе».

После суда сыновья вернулись в свои дома, а Либе Ентл осталась одна со служанкой. Залкинд прибрал к рукам всё дело, и лишь посылал Либе по два злотых в неделю на пропитание. А вскоре, решив, что и этого много, стал выдавать ей по несколько грошей.

Служанка оставила её и нашла себе другое место. Теперь, когда Либе осталась без прислуги, она вынуждена была показываться на улице, но никогда не выходила днём. Она покидала дом, лишь когда темнело, и ждала, пока улицы опустеют, и в лавках не будет других покупателей. Она появлялась вдруг, словно ниоткуда. Продавцы её боялись, а собаки с гойских дворов лаяли на неё.

И летом, и зимой она укутывалась с головы до ног в длинную шаль, а, зайдя в лавку, забывала, что хотела купить. Часто она давала больше денег, чем просили, будто разучилась считать. Замечали, что иногда она заходила в гойские кабаки купить водки. Тевье, ночной сторож, слышал, как Либе Ентл ходит ночью по дому и разговаривает сама с собой.

Старые знакомые Зиси Фейге не раз пытались повидаться с девушкой, но её дверь была всегда на запоре. Либе ни разу не приходила в синагогу по праздникам помолиться за души умерших, а в месяцы нисан и элул никогда не приходила на могилы родителей. По пятницам она не пекла субботнего хлеба, ничего не жарила по ночам в печи и, наверное, не благословляла свечей. Не ходила она в женскую синагогу и в святые дни.

Люди стали забывать о ней — будто она уже умерла — но Либе Ентл продолжала жить. Иногда видели дым над трубой её дома и замечали, как поздно ночью она выходит к колодцу за ведром воды. Те, кто мельком видел её, могли поклясться, что она не постарела ни на день, но лицо её становилось всё бледнее, а волосы — длиннее и огненнее. Говорили, что она любит играть с кошкой, и шептались, что она знается с чёртом. Думали, что к ней вернулся диббук. Залкинд всё ещё присылал ей меру муки каждый четверг, и её оставляли в чулане в сенях. Ещё он посылал Либе дрова.

На той улице когда-то стояло несколько еврейских домов, но постепенно хозяева продали их гоям. В один вселился торговец свининой и окружил его высоким забором. В другом жила глухая вдова, которая целыми днями пряла лён, и у ног её лежала слепая собака.

Шли годы. Как-то ранним утром месяца элул, когда раввин сидел в своей комнате, писал толкования и попивал чай из самовара, в дверь его постучал ночной сторож Тевье и рассказал, что видел, как Либе Ентл уходила по дороге в Радом. Была она в длинном белом платье, без платка и босая, а рядом с ней шёл длинноволосый мужчина с футляром от скрипки. Светила полная луна. Тевье хотел окликнуть их, но фигуры не отбрасывали тени, и он испугался. А когда опять поднял глаза, той пары уже не было.

Раввин велел Тевье подождать, пока люди соберутся на утреннюю молитву в синагоге. Тогда Тевье рассказал всем о своём видении, и двое мужчин — возчик и мясник — пошли к дому Реба Шефтеля. Они постучали, но никто не ответил. После этого они взломали дверь и нашли мёртвую Либе Ентл. Она лежала посреди комнаты среди куч мусора в длинной рубахе, босая, с распущенными рыжими волосами. Было ясно, что умерла она уже давно — неделю назад, а то и больше. Женщины из похоронного общества тут же перенесли труп в домик для омовения. Когда заглянули в её платяной шкаф, чтобы найти материю на саван, оттуда вылетело целое облако моли и заполнило дом, как саранча. Вся одежда в шкафу была изъедена, а бельё покрылось плесенью и сгнило.

Поскольку Либе Ентл не наложила на себя руки, и у неё были все признаки безумия, раввин разрешил похоронить её рядом с родителями. Полгорода шло за телом на кладбище. Братьям сообщили, и они приехали позднее, чтобы продать дом и заказать надгробие для могилы сестры.

Никто не сомневался, что человек, появившийся рядом с Либе на дороге в Радом, был тот самый мёртвый скрипач из Пинчева.

Дуня, прежняя служанка Зиси Фейге, рассказывала женщинам, что Либе Ентл не могла забыть о своём мёртвом женихе Озере, и что этот Озер стал диббуком, чтобы не дать ей выйти за Шмелке Мотла. Но как Озер, книгочей и сын богатого человека, научился играть и быть свадебным тамадой? И почему он появился на дороге в Радом в одежде скрипача? И куда он направлялся с мёртвой Либе Ентл той ночью? И что стало с Бейлей Цловой? Небо и земля поклялись, что правда об этом не откроется никогда.

Прошли годы, но о мёртвом скрипаче не забыли. Слышали, как он играет по ночам в нетопленой синагоге. Скрипка его тихо звучала то в бане, то в богадельне, то на кладбище. Говорили в городе, что иногда он появлялся на свадьбах. Порой, под конец свадебного веселья, когда шидловицкий оркестр уставал играть, долетало откуда-то ещё несколько запоздалых нот, и люди знали, что это играет мёртвый скрипач.

Осенью, когда падают листья и дует ветер со Святокрестной горы, часто звучит в печных трубах тихая мелодия, тонкая, как волос, и печальная, как мир. Даже дети порой слышат её и спрашивают: «Мама, а кто там играет?» И матери отвечают: «Спи, детка. Это — мёртвый скрипач».

Перевёл с английского Самуил ЧЕРФАС (Израиль)


*Окончание. Начало см. «Вестник» #11 (323), 2003 г.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(323) 11 июня 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]