Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 11(322) 28 мая 2003 г.

Яков ЛИПКОВИЧ (Кливленд)

Владимир Лакшин и другие

В.Я.Лакшин

1.

Его знала вся читающая литературные журналы Россия. И не только Россия. Он был правой, нередко направляющей рукой Твардовского, его твердой опорой. Я уверен, что без него «Новый мир» был бы другим. Да и судьба многих, ныне известных писателей была бы иной. Недаром после его ухода из жизни стали традиционными еще непривычно звучащие для нашего слуха Лакшинские чтения.

Литературное наследие Владимира Яковлевича Лакшина, безусловно, значительно. Особенно заметны его труды о Толстом, Островском, Чехове, Булгакове и … Солженицыне, который за все то доброе, что Лакшин сделал ему, «отблагодарил» в «Бодался теленок с дубом» серией надуманных, несправедливых упреков и обвинений.

Разумеется, мой очерк о В.Я.Лакшине не претендует на всесторонний рассказ об этом замечательном человеке. И все-таки постараюсь, насколько это в моих силах, не разочаровать читателей…

Начну со знакомства. Произошло оно не в «Новом мире», как у многих других писателей, а в Переделкине. Познакомил нас Александр Васильевич Западов, профессор филфака Петербургского университета, где я учился в сороковые годы. Помню, что сразу же после каких-то первых необязательных реплик разговор зашел о Федоре Абрамове, недавно скончавшемся в Ленинграде. Я был последним писателем, который видел Абрамова живым: по просьбе его жены, Людмилы Владимировны Крутиковой, я целый день метался по городу в поисках лекарства, которое, как считали тогда, поможет Феде встать на ноги. Лекарство я нашел, но оно, увы, уже не пригодилось…

Александр Васильевич представил меня Лакшину как писателя, пишущего о войне. «Да, я читал несколько ваших рассказов, — отозвался тот, — опубликованных… я запамятовал где… то ли в «Звезде», то ли в «Неве»?» «Он печатался в обоих журналах, — заметил Западов, — и еще в «Авроре». «Что-то было и у нас, в «Новом мире»?» — уточнил Лакшин. «Да, несколько коротеньких рецензий на книги», — ответил я.

Кажется, это и все, о чем мы тогда говорили.

Тот месяц, что я работал в Переделкино, мы встречались с Лакшиным каждый день. Делились мнениями о книгах, новых спектаклях, публикациях в журналах, и чуть меньше — о политике. Незадолго перед отъездом я подарил Владимиру Яковлевичу свою недавно вышедшую книгу военных повестей «И нет этому конца». Он прочел ее быстро и прислал письмо с несколько сдержанным, как я тогда воспринял, но все-таки, в целом, неплохим отзывом.

2.

В начале 90-х годов в Москве вышла книга В.Лакшина ««Новый мир» во время Хрущева». Дневник и попутное. 1953-1964. Почти всё, о чем в ней пишет Лакшин, в той или иной степени было у нас на слуху. Помню, как мы переживали в связи со свистопляской, поднятой партией и печатью по поводу статей Померанцева, Абрамова, Лифшица и Щеглова и завершившейся первым освобождением А.Твардовского от должности главного редактора самого популярного в стране журнала. Для меня и других, помнящих Федора Абрамова как одного из заправил в борьбе с «космополитизмом» в Ленгосуниверситете, его неожиданный для всех переход на сторону тех, кого травили, был настолько невероятным и странным, что мы поверили в это только прочтя его статью. И уже тогда было ясно: всё, что когда-либо он и другие честные писатели опубликовали в «Новом мире», вряд ли увидело бы свет, если бы не Владимир Лакшин. Как ни странно, против этих публикаций почти всегда был тогдашний заместитель главного редактора А.Г.Дементьев, соратник Федора Абрамова по борьбе с «космополитами» в нашем университете. При этом Александр Григорьевич отнюдь не был подонком — одним из многих, а мягким, добрым и отходчивым человеком. Помню, как я однажды пожаловался ему, что меня, потому что я еврей, отказываются брать на работу все газеты, куда я обращался. Он мгновенно загорелся помочь и в тот же день позвонил своему брату, работавшему где-то в Сибири на видной должности, чтобы тот посодействовал мне с устройством. Возможно, именно этот звонок открыл передо мной дверь в редакцию «Бурят-монгольской правды», где я проработал в прекрасном коллективе четыре года. Между тем, Дементьев, как и Федор Абрамов, как и некоторые наши ребята из отделения журналистики, не будучи антисемитами, внесли свою постыдную лепту в травлю крупных ученых-евреев. Как объяснить этот факт — не знаю. И я понимаю Лакшина, записавшего в своем дневнике о Дементьеве: «…меня, как и многих, подкупало его большое человеческое обаяние, неподдельная любовь к литературе, особая простодушно-искренняя манера говорить, за которой, случалось, прятались хитринка и осторожность, содержащиеся уже в лимфе…»

И в то же время, и в то же время…

Это странное, непонятное раздвоение объединяет его — во что трудно поверить — с самим Твардовским. Это отметил и Лакшин. Он приводит такой факт. Говоря о придирках цензуры к очерку Василия Гроссмана об Армении, в котором немало говорится о бедах, выпавших на долю двух народов — армян и евреев, Твардовский, к величайшему удивлению Лакшина, заявил, что цензура, возможно, и права, мол, я «и сам думаю: ни одному народу, в том числе и еврейскому, нельзя давать привилегию страдания!»

Редколлегия "Нового мира". Сидят (слева направо): Б.Г.Закс, А.Д.Дементьев, А.Т.Твардовский, А.И.Кондратович, А.М.Марьямов. Стоят: М.Н.Хитров, В.Я.Лакшин, Е.Я.Дорош, И.И.Виноградов, И.А.Сац. Февраль 1970 г.

И это высказывание, как ни печально, связано с другим эпизодом, рассказанным Лакшиным. «Кончив разговор, Твардовский сел напротив меня за маленький столик и, нагнув голову, внезапно сказал: «Вы православный, Владимир Яковлевич? Скажите мне прямо, глядя в глаза?» Я опешил, потом засмеялся. Оказывается, Лебедев (помощник Хрущева — Я.Л.) уверял Твардовского, что точно знает, что я — еврей. «Я не находил бы стыдом признаться в этом, если бы это было так, — сказал я Твардовскому, — но я — чистокровный русский». «Понятно, понятно, — отвечал А.Т. — Но я вот объясняю Лебедеву, что и отца вашего знаю, и матушку, а он: «Не спорьте, Александр Трифонович, мне это сказали люди, которые не могли ошибиться». Вот я и решился спросить, не обижайтесь…»

Трудно в это поверить, но исходившая сверху антисемитская истерия каким-то боком коснулась и такого, в общем-то глубоко порядочного человека, как Твардовский.

Позиция же Лакшина в этом вопросе не требует особых разъяснений. Хотя можно привести еще один факт, приведенный им в книге. Говоря о выступлении Хрущева на совещании в Кремле, где тот похвалил «Один день Ивана Денисовича» и «За далью — даль» и ругал Эренбурга и Некрасова, Лакшин не без иронии замечает об этой речи: «Много и сбивчиво говорил о евреях, в том смысле, что и среди них «встречаются хорошие люди». Вот так, редко, но встречаются…»

И последнее, о чем бы я хотел рассказать читателям — о непростом, далеко не дружеском отношении к Лакшину Солженицына, особенно учитывая тот факт, что без Лакшина вряд ли бы был опубликован «Один день Ивана Денисовича» и бесстрашно заключен договор на «В круге первом». Конечно, о печатании в России «Архипелага ГУЛАГ» и других произведений Солженицына в те годы не могло быть и речи. Понимая это, Солженицын тем не менее осуждает, как он считает, за трусость как Твардовского, так и Лакшина. Особенно последнего — все в том же «Бодался теленок с дубом». Чтобы создать видимость объективности, он поначалу расшаркивается перед Лакшиным. Причем не прямо от себя, а устами Александра Твардовского. Мол, тот заявил, что мечтает иметь такого знающего и решительного заместителя, который безошибочно управлял бы и сам… И комментирует это заявление: «Первое лицо уже состояло в редакции и уже возвышалось — Лакшин!» И чтобы подкрепить эту мысль, отмечает на своем примере, что именно Лакшин поддержал «Один день Ивана Денисовича», «В круге первом», «Раковый корпус»… Мало того, — пишет он, — Лакшин «считал грехом совести держать «Раковый корпус» взаперти, и ни самим не печатать, ни другим не давать…»

Казалось бы, на этом можно было поставить точку. Ан нет, Солженицын постепенно, так, что поначалу трудно придраться, спускает на тормозах свое недавнее восхищение. «Рискну, пишет он, опираясь на явные факты, дать не столько достоверный портрет его, сколько этюд о нем…»

И начинает оный этюд, казалось бы, с признания в любви: «Я считаю Лакшина весьма одаренным литературным критиком — уровня наших лучших критиков XIX века, и не раз высказывал так ему. Он и сам эту традицию знал в себе (!?), и очень ею дорожил (!?), со звучной баритональностью поставленного голоса произносил: До-бро-лю-бов. (!?). Как и многие у нас, вряд ли он ощущал эстетическую ущербленность той критики, никогда не отделенной от общественного направления…» (Последнее слово многозначительно дано курсивом — мол, понимаете, что я хочу сказать? — Я.Л.)

И так постепенно, капля за каплей, вносится отрицание того, что написано выше о Лакшине…

Но, вздохнув тяжело, читаем дальше: «…Вл. Яков. принимается Твардовским предпочтительно перед другими членами редакции, легко вхож к нему в кабинет. Как ни был А.Т. издавна близок с Дементьевым, он чутьем художника ощущал, что дементьевские формулы уж слишком окостенели, что надо связывать судьбу журнала с более гибким отзывчивым молодым поколением. С другой стороны, сколько я помню и могу теперь сопоставить, мнение наблюдательного, внимательного, догадливого Лакшина всегда совпадало с мнением Твардовского (!), иногда опережая и еще не высказанное (!), и хорошо аргументируя его (!). Впрочем, на открытом лице Твардовского работа его мысли бывала предварена. (!) Не помню их не только спорящими, но хоть с каким-нибудь клином возражения (!) (…) Очень кстати в том же 1966 году Лакшин вступил и в КПСС — и ведь, вероятно, без противоречия с общим мировоззрением, (…) и лишь враждебность секретариата СП помешала Лакшину стать первым заместителем официально…»

И это пишет человек, призывающий «жить не по лжи!» Ведь ясно, что вступить в партию Лакшина просил Твардовский, желавший видеть его своим заместителем, иначе такое назначение было бы невозможно. Так что замечание Солженицына об отсутствии у Лакшина противоречия с общим коммунистическим мировоззрением — удар под дых…

Но и этого Нобелевскому лауреату оказалось недостаточно. Он продолжает свой этюд таким наблюдением: «Сами мы себя вперед не ожидаем, как изменимся, занимая новые посты, принимаясь за новую работу. Не только внешне — осанка, другое лицо, тонко-шнуровые усики, другая походка, переход на «вы», кого называл раньше на «ты». Но и сам твой литературно-критический талант как-то преображается, перераспускается в талант административный, талант оглядчивости, учета опасностей…»

И опять: «То, что в раннем Лакшине было лишь досадными тенями… теперь выступает черными полосами…»

А ведь это не Лакшин. Александр Исаевич в этих строках подсознательно рисует свой собственный автопортрет, легко узнаваемый и, увы, — вполне неприглядный.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 11(322) 28 мая 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]