Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 11(322) 28 мая 2003 г.

Михаил ХАЙКИН (Массачусетс)

Как товарищ Пелиховский стал парторгом института
(Истории Гончарной улицы)

Новость, с которой Иче Лэйб прибежал на Гончарную, взбудоражила всю улицу. И вот почему. Иче Лэйб делал прическу племяннице нашего сапожника, Шнеера Фабриканта, Веле. Правда, она уже была не Веля Фабрикант, а Веля Гольдина, и жила она после смерти отца не у дяди, а в шикарной квартире в центре города. Эти изменения в её жизни произошли после того, как она вышла замуж. Веля одевалась у лучших портных города, на базар, по магазинам, в кино — только на извозчике, делала причёски на каждый вечер, словом, как говорили на Гончарной, каталась ви а кез ин путэр (как сыр в масле). И каталась она так, потому что её Додик, которому она годилась в дочки, был директором Центрального Гастронома. «Вы только посмотрите на эту Вельку, — говорили наши дамы. — Она же была а гейлэ а накетэ (на ней ничего не было). А теперь, как вам это нравится? Oна ходит в фильдеперсовых чулках».

Так вот, Веля, пока Иче Лэйб делал ей причёску под Любовь Орлову из кинофильма «Цирк», выдала ему кучу городских сплетен. Вы хотели, чтобы она молчала? Назовите мне хотя бы одну женщину, которая сидит у парикмахера молча. Среди всего прочего, Веля говорит: «Вы знаете, кто собирается поселиться у вас на Гончарной? Нет? Так я вам сейчас скажу. У моей знакомой, мы имеем одну портниху, правда, она шиксэ (молодая нееврейка), но очень порядочная, муж какой-то начальник в жилотделе. Может быть, вы его даже знаете, Воронцов. Такой высокий. Нет? Ну, это не важно. Так она мне сказала, что есть решение предоставить комнату на Гончарной в бывшем доме Вульфа Темчина, кому бы вы думали? — и Веля из зеркала хитро прищурила на Иче Лэйба глаза, — товарищу Табачник Идл Мендэловне. — И добавила с намёком, — За особые заслуги. Вы не догадались, об ком это я? Я об той Идл, папа которой имел мельницу в Бабиновичах».

При этих словах ножницы чуть не выпали у Иче Лэйба из рук. На Гончарной жило немало евреев из местечка Бабиновичи, и они ещё помнили, что там произошло. А произошло там вот что. Единственная дочь Мендул Гирша, Идл, мало того, что стала комсомолкой, мало того, что была главной заводилой, когда закрывали церковь и синагогу, так она ещё сбежала на Польский фронт вместе со своим дружком Сенькой, таким же одержимым, как и она. Мендул проклял свою дочь. А когда у него отобрали мельницу, он вместе с Идл стал проклинать и Советскую власть. Он проклинал их до тех пор, пока его не увезли в Витебск. Потом Мендул рассказывал: «Знаете, к кому меня привели на второй день? К сыну Сары Ельке, Левке Гордону. Она, наверно, переворачивается в гробу за такого сына. Так этот шмендрик (ничтожество) мне говорит: «Слушайте сюда, гражданин Табачник. Мы цацкаемся с вами лишь потому, что ваша дочь героически сражается с белополяками». И ещё сказал, что если я не закрою свой антисоветский рот, то Казни Египетские покажутся мне детской игрой».

Так это было или не так, но Мендул Гирш рот закрыл и вскоре уехал к сестре под Гомель. Идл, которая уже стала называться Идой, всю Польскую кампанию провела агитатором при политотделе. Дружка её, Сеньку, срубил польский хорунжий под Новогрудком, когда Красная Армия уносила ноги из-под Варшавы. Лозунг «Даёшь Варшаву» обернулся позорным миром и границей под Минском. Война закончилась, и Иду в политотделе держать не стали. Все эти годы о ней ничего не было слышно. И вот, здрасьте, она собирается на Гончарную.

Иче Лэйб еле дождался конца работы и прямиком побежал к Фиме Гробштейну, у которого всегда собирались любители поговорить. Он так торопился, что пробежал мимо Шифры Ковалерчик, не заметив её. Алтэ мойд (старая дева) Шифра удивлённо посмотрела ему вслед и поспешила к Рахили.

— Ну, что опять между вами произошло? — крикнула она с порога.

— Ничего не произошло. А что? — спросила Рахиль.

— А почему это твой Ичик, как подсмаленный, побежал к этому балаболке Фимке?.. Я же говорила, что у них только одно на уме. Но со мной у них этот номер не пройдёт.

Рахиль вошла к Гробштейнам в тот момент, когда её муж, наслаждаясь произведённым эффектом, кому-то отвечал.

— Не надо быть большим хохемом (умником), чтобы догадаться, за какие это заслуги. Когда молодая женщина…

— А ну, фармах дэм мул (закрой рот)! — оборвала его Рахиль. — Ты мне дома доскажешь.

И Иче Лэйб поплёлся за ней.

Я вам скажу, что Ида на мальчишек с Гончарной впечатление таки-да произвела. Маленькая, стремительная, она ходила в гимнастёрке, в фуражке с лакированным козырьком и с полевой сумкой через плечо. Её портили круглые очки в железной оправе, которые с её тонким носом придавали ей вид какой-то птицы. Но мы на это не обращали внимания и смотрели на неё с восхищением. Она же сражалась с польскими панами! «Помнят псы-атаманы, помнят польские паны коннармейские наши клинки!» — пелось в одной из наших любимых песен.

Но однажды Ида так злобно обругала нас, когда мы расшумелись под её окном, что от этого восхищения ничего не осталось. На женщин нашего дома Ида тоже впечатление произвела, но в другую сторону. А что бы вы хотели? Живёт человек в доме без года неделя, а уже выставляет свои требования: чтобы со стен коридора убрали всё, что там висит, чтобы на кухне не стирали бельё, чтобы дети не играли под её окном и т.п. Женщины только посмеялись над ней. Вот тогда Клара Белевич и дала ей имя фарбистэ (агрессивная). «Запомните моё слово, — сказала Клара, — Эта Идка у нас долго не проживёт. Она же такая фарбистэ, что об неё обжечься можно». Клара как в воду смотрела.

А всё началось из-за Песиного места на кухне. Там каждая семья имела своё место, где стоял стол с примусом, кастрюлями и другой кухонной утварью. У бабы Песи место было у окна, так что она могла использовать и подоконник. А Иде от прежних жильцов её комнаты досталось место у двери. Это её не устраивало, и она решила его поменять. Ида, конечно, понимала, что на такой обмен вряд ли кто согласится. А если без согласия, то у нас были такие женщины, что хорошо, если обойдётся только вырванными волосами. Поэтому она, как теперь говорят, «наехала» на Песю Миндул. Когда баба Песя пришла на кухню, она увидела, что на её месте хозяйничает Ида.

— Вы меня извините, мадам Табачник, — вежливо сказала Песя, — но это мой стол.

— Я вам не мадам, а гражданка, — огрызнулась Ида. — Вы свои старорежимные словечки на меня не употребляйте. А стол ваш теперь там.

И она махнула рукой в сторону двери. Песя даже растерялась от такой наглости.

— Как это понимать — «ваше там», когда я всегда имею это место здесь. Можете спросить у кого угодно.

— А мне нечего спрашивать, — закричала Ида, — она, видите ли, имеет это место здесь. Так я вам на ваши нахальные слова вот что скажу. Это вы когда-то что-то имели в этом доме вместе со своим Вульфом. А теперь вы здесь ничего не имеете. И скажите спасибо, что вас вообще здесь держат.

Песя заплакала и ушла.

Когда об этом узнали наши женщины, они бросились на кухню и попытались оттеснить Иду, но та никого к себе не подпускала. Ида кричала, что она сражалась с белополяками не для того, чтобы «эта недорезанная буржуйка» пользовалась лучшим местом на кухне. А голос у Иды был скрипучий, как у попугая. Его просто невозможно было выдержать. «Вы знаете, почему её держали агитатором? — сказал как-то Лэйб Штекельберг. — Из-за её голоса. От него одно спасение — бежать под польские пули». И вот – Ида кричит, женщины стараются её перекричать, словом — скандал. На него в кухню заглянул пришедший с работы Лэйб. Узнав в чём дело, он подошёл к Иде, приподнял её, как какую-то табуретку, и при всеобщем одобрении выставил в коридор.

— И попробуйте только подойти к Песиному месту, — предупредил он её.

— Вы забыли, наверно, что я сражалась с белополяками! — кричала Ида, но уже из своей комнаты. — Вы ещё хорошо за это пожалеете, чтоб я так здоровая была.

Ида жила через стенку со Штекельбергами. У Вульфа Темчина эти две комнаты были одной. Но когда дом конфисковали и перестраивали, из неё сделали две, перегородив стенкой. Что это была за стенка — так, название одно. Если в одной комнате раздавалось «Апчхи!», то в соседней, если там было хорошее настроение, кричали «Зайт гезунт!» (Будьте здоровы). Штекельберги жили в тесноте, если это можно было называть теснотой. В небольшой комнате их жило пятеро: Лейб с женой Любой и трое взрослых сыновей, старший из которых, Шика, все звали его Сашка, учился на учителя. Днем у них было ещё туда-сюда, но когда надо было укладываться спать, то возникали проблемы. В их комнате кроме стола помещалась ещё кровать, на которой спали родители, а сыновья спали кто на столе, кто на стульях, кто на полу.

Не меньшая проблема возникала и тогда, когда кому-нибудь среди ночи надо было выйти во двор. Попробуй в темноте добраться до двери, никого не потревожив. Все считали, что теснее, чем у Штекельбергов, жить невозможно. Так на тебе! Сашка приводит Фирочку, ретушёршу из фотоателье. «Познакомьтесь, это моя жена». Люба, которая гладила бельё, просто окаменела. Она пришла в себя, когда из под утюга, под которым находились кальсоны Лэйба, повалил дым. Люба очнулась и рванула утюг вверх. Крышка у него открылась и горячие угли высыпались на пол. Хорошо ещё, что пожара не наделала. От всего этого Люба чуть не задохнулась от ярости. Она уже набрала воздух, чтобы сказать всё, что она думает об этом, но Лэйб обнял её. «Таубэле (голубка), успокойся. А то, что ты хотела сказать, забудь. Там, где в согласии живут пятеро, всегда найдётся место и для шестого». И хотя никто не мог понять, как они там размещаются, освободившуюся смежную с ними комнату им не дали. Там поселилась Ида.

Но вот проходит какое-то время и, здрасьте, Фирелэ дарит им мальчика. Вот это был сюрприз на всю Гончарную. Во-первых, потому, что положение Фирочки никому не было заметно и, во-вторых, никто не мог понять, как это они ухитрились — в такой тесноте.

Когда в еврейской семье рождается мальчик, то через восемь дней, по еврейским законам, ему надо делать обрезание — брис. Но как говорить об этом с Сашкой, когда он мало того, что учится на историка, так ещё какой-то там активист. Сашка, когда Лэйб по настоянию Любы только заикнулся ему насчет бриса, даже не стал его дальше слушать. Он брис своему сыну сделать не позволит. Тем более, что еврейские религиозные предрассудки идут в разрез с марксизмом-ленинизмом.

— Ну что? — спросила Лэйба Люба.

Горништ (ничего). Он даже не даётся говорить.

— Тогда я буду говорить с Фиркой. (В еврейской семье, как известно, за идише маме — последнее слово).

О чём она говорила с Фирой, никто не знает. Но когда Сашка слушал лекцию о первичности материи и вторичности сознания, его Маратику сделали брис. Узнав об этом, Сашка кричал так, что все думали, с ним случится удар. «Что сделано, то сделано, сын мой, — сказал Лэйб, — И назад это уже не пришьёшь. А об том, как ты говорил, что у него теперь не будет перспектив, то я тебе вот что скажу — ты ошибаешься, если думаешь, что антисемиты узнают нас только тогда, когда мы снимаем штаны».

На его беду Ида как раз была у себя и слышала всё от слова до слова. И когда парторг института, товарищ Барабан, узнал, что произошло у Штекельбергов, он готов был Иду расцеловать. Дело в том, что недавно его вызвали «наверх», и сам товарищ Волосевич строго предупредил его за беззубость и мягкотелость. По всему городу, мол, идет борьба с отклонениями от линии партии, и только в институте, куда его поставили проводить эту линию, всё тихо. Наум Барабан понял, что второго разговора с ним уже не будет.

«Спасибо вам за сигнал, товарищ Табачник, — торжественно произнёс Барабан. — Вы проявили большевистскую принципиальность. Этому Штекельбергу не место в институте. Завтра я пошлю к ним комиссию, так что будьте дома». И Ида ушла с чувством выполненного долга. А Барабан от радости не удержался и позвонил товарищу Волосевичу, мол, после его принципиальной критики удалось раскрыть религиозно-националистическое проявление в студенческой среде.

Комиссия, во главе с заместителем парторга, товарищем Пелиховским, подкатила к дому на извозчике, распугав кур и вызвав повышенный интерес Гончарной. Пелиховский был поляк и, как всякий уважающий себя поляк, евреев не любил. После того, как он ехидно предложил Сашке показать сына, над которым, как он выразился, был совершен националистический еврейский обряд, Сашке сделалось плохо. Его усадили на стул, и он больше ни на что не реагировал. Но тут выяснилось, что Маратика дома нет. С ним где-то гуляют. Пелиховский возмутился, почему гуляют, когда прибыла комиссия. На что Люба язвительно ответила: «Может, ребёнку и титьку пососать нельзя было до вашего приезда?» Она хотела ещё что-то добавить, но Лэйб её опередил. «Не надо так нервничать, как вас там. Я сейчас за ними пошлю». Вместе с Лэйбом из комнаты вышла баба Песя. Затем Лэйб вернулся и сказал: «Сейчас его принесут».

Когда Фира с ребёнком вошла в комнату, у комиссии терпение было на исходе. «Извините, — чуть слышно сказала она, не поднимая глаз, — мы далеко гуляли». Малыша положили на стол, и Люба с удивлением на него уставилась. Но Лэйб так наступил ей на ногу, что удивление у неё сразу прошло.

Пелиховский первым подошёл к столу.

— О! Цо то ест? Ниц не разумем. Гдзе ест та Табачник? — от волнения он перешёл на польский.

— Я здесь. А в чём дело?

— Гдзе ест тэн брис? — зашипел Пелиховский.

— Где, где… Там где надо.

Ида подошла к столу и застыла… «Что такое?!» Она сняла очки и наклонилась поближе. В этот момент мальчуган пустил ей в лицо упругую тёплую струю. Все, кто были в комнате, расхохотались. Не смеялись только Ида — ей было не до смеха, Сашка, который всё ещё ни на что не реагировал, и Пелиховский, который не мог скрыть своей досады.

В этот момент, растолкав соседей, в комнату протиснулся товарищ Барабан. Не вытерпел. Сам решил поприсутствовать.

— И что это вам так весело, — улыбнулся он. И уже к Пелиховскому — Ну, как дела, Казимир? Акт составил?

— А чего его составлять. Факт наличия бриса не обнаружен.

— Как не обнаружен?! — всполошился Барабан. — Да ты понимаешь, что говоришь? — Он перешёл на крик. — Об этом уже доложено в Минск. Тебе ничего нельзя поручить!

Но Пелиховский уже почуял, каким ветерком потянуло. В руководстве парторганизации института назревала вакансия.

— А ты, Наум, на меня не кричи. Сам посмотри. Тебе же лучше знать все эти ваши еврейские гешефты.

Когда до Барабана дошло, в какой переплёт он попал, ему стало плохо. Держась за стенку, он направился к выходу. За ним засеменила Ида.

Пелиховский подошел к Сашке, который всё ещё не пришел в себя. «Ты, Штекельберг, держись. Я тебя в обиду не дам. — Потом повернулся к Любе и Лэйбу, — Пшепрашам (извините)». — Поклонился и ушёл.

Когда дверь за ним закрылась, Фира стала пеленать ребёнка. И тут Сашка, который всё это время не подавал признаков жизни, подошёл к Фире и ошалело уставился на стол.

— А где же брис? На самом деле… — в недоумении спросил он.

— А мы его пришили назад, — мит а штох (с подковыркой) сказала Люба. — Вы только посмотрите на него. Он ещё спрашивает. Очухайся наконец. Ты что, не видишь, что это не твой сын?

Она хотела еще что-то добавить, но в комнату вошла тётка Катерина с Маратиком и баба Песя. «Забирай, Фирка, свайго малога. Добрый хлопчык у цябе, зол эр зайн гезунт (чтоб он был здоров). А я свайго Лявончыка забяру».

Весь этот театр устроила Песя Миндул. «Чтоб они так своё здоровье видели, как они увидят этот брис», — сказала она Лэйбу. Что она сделала? Она с Фирой побежала к Катерине Игнатович, с которой была в добрых отношениях ещё с «тех времён». Катерине долго объяснять не надо было. Она забрала Маратика и отдала им своего внука, который родился на месяц раньше. А когда Фира засомневалась, не заметят ли подмены, тем более, что там эта Ида, Катерина её успокоила: «Ничога гэтыя гояшы копы не убачать». А Песя добавила, что эта фарбисте так разбирается в детях, ви а хазер (как свинья) в Талмуде.

Вот так закончилась история с брисом. Но для Иды она имела продолжение. Стоило Иде появится на людях, как все начинали демонстративно принюхиваться. «Что это так мочой потянуло? Просто невозможно дышать». Ида терпела-терпела, и через месяц съехала. А освободившуюся комнату отдали, как было записано в постановлении жилотдела, «комсомольскому активисту и отличнику учёбы Шике Лэбовичу Штекельбергу». Говорят, по этому поводу лично ходатайствовал парторг института товарищ Пелиховский.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 11(322) 28 мая 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]