Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 11(322) 28 мая 2003 г.

Исаак БАШЕВИС-ЗИНГЕР

Мёртвый скрипач

В местечке Шидловцы, что между Радомом и Кельце и совсем недалеко от Святокрестной горы, жил человек по имени Реб Шефтель Венгровер. Реб Шефтель считался купцом зерна, но всеми делами занималась его жена Зися Фейге. Она покупала пшеницу, кукурузу, ячмень и гречку у окрестных помещиков и крестьян и отправляла в Варшаву, а часть зерна отдавала здесь же на мельницу и продавала муку лавкам и пекарням. Был у неё склад, и был подручный Залкинд, помогавший ей в делах и повсюду, где нужна мужская рука. Он таскал мешки, смотрел за лошадьми и был за кучера, когда нужно было съездить на ярмарку или посетить помещичью усадьбу.

А Реб Шефтель считал, что нет на свете ничего важнее Торы. Он вставал рано утром и шёл в синагогу, где углублялся в Гемару, Примечания и толкования, Мидраш и Зогар, а по вечерам читал поучения из Мидраша в Обществе Мишны. Ещё Реб Шефтель уделял время делам общины и был одним из самых истовых радзиминских хасидов.

Ростом он был с вершок, но отрастил бороду, какой не было ни в Шидловцах, ни во всей округе: тянулась она у него до колен и была всех цветов — от рыжего до соломенного. На Тише-беов, когда проказники забрасывают прохожих репьями, борода Реба Шефтеля была сплошь покрыта ими. Сперва Зися пыталась вычесать колючки, но муж ей не позволял, потому что вместе с репьями она выдирала волосы, а для мужчины борода — это и знак принадлежности к еврейству, и напоминание о том, что сотворён он по образу и подобию Бога. Поэтому репьи сидели у него в бороде, пока сами не выпадали. Реб Шефтель не подкручивал себе пейсы, считая этот обычай фривольностью, и опускались они у него до самых плеч. На носу у него вырос пучок волос, а когда он читал, то курил длинную трубку.

Стоя в синагоге у аналоя в талесе и с филактериями, Реб Шефтель вполне мог сойти за древнего пророка. Лоб его был высок, а взгляд из-под густых бровей проницателен, как у учёного мужа, и притом кроток и исполнен страха Божия. Реб Шефтель налагал на себя самые разные запреты. Он не пил молока, если сам не присутствовал при дойке, ел мясо только по субботам и по праздникам и то, если сам лично заранее осмотрел нож резника. Рассказывали, что накануне Пасхи он велел обуть кота в носочки, чтобы тот не занёс в дом крошки. Ежедневно он вставал на полуночную молитву. Говорили ещё, что хотя он и унаследовал зерновое дело от отца и деда, сам не мог бы отличить ржи от пшеницы.

Зися была на голову выше мужа и в молодости слыла красавицей. Помещики, продававшие ей зерно, осыпали её комплиментами, но порядочная еврейка времени на пустые разговоры не тратит. Она любила мужа и почитала за честь помогать ему в служении Всевышнему. Родила она девятерых детей, но выжили из них лишь трое: сын Едида, который сейчас жил у тестя в Варшаве, Цадок Мейер, который был ещё мальчиком и ходил в школу, и взрослая дочка Либе Ентл. Либе была уже однажды помолвлена, но её жених Озер как раз перед свадьбой простудился и умер. Говорили, что была у него золотая голова, и прочили ему стать большим учёным. Отец его был старейшиной общины в Ополе. Хотя Либе видела своего жениха только раз, когда подписывала договор при помолвке, услышав страшную весть, она горько рыдала. И тут же оказалась в осаде других искателей её руки, поскольку была уже взрослой девушкой семнадцати лет, но мать думала, что после такого несчастья ей лучше не спешить.

Жених Либе Ентл, Озер, покинул сей мир сразу после Пасхи, а сейчас уже настал месяц хешван. После праздника Суккот обычно начинаются дожди и снег, но эта осень выдалась мягкой. Светило солнышко и голубело небо, словно после Троицы. В полях пошли в рост злаки, а из-за этого, жаловались крестьяне, мог погибнуть будущий урожай. Ещё народ боялся, что от тёплой погоды начнётся мор. Тем временем, цена на зерно поднялась на три гроша за пуд, и Зися Фейге оказалась с большой прибылью. Как было заведено между мужем и женой, она раз в неделю в субботу вечером говорила Ребу Шефтелю о недельных доходах, и он тут же снимал долю: на школу, на молельню, на подновление священных книг, на убогих в доме призрения и нищих бродяг. В милости всегда есть нужда.

Зися держала служанку, да и сама умела за домом смотреть, а потому дочке незачем было заниматься хозяйством. Была у Либе своя комната, где она часто сидела одна и читала книги. А из письмовника выписывала письма. Когда же она перечитала все рассказы, то стала брать тайком книги из шкафа своего отца. Ещё она славно шила и вышивала. И наряжаться любила. От матери она унаследовала красу и стать, а от отца — огненные волосы. Как и борода у отца, волосы у неё были длинные — до пояса. После несчастья с женихом лицо её, всегда бледное, стало ещё бледнее и тоньше. Глаза же у неё были зелены.

Реб Шефтель дочки своей почти не замечал: только молил Господа послать ей доброго мужа. Но мать видела, что растёт она, как дикая трава в поле. Голова её была полна вздора и мечтаний. Нельзя было при ней даже упомянуть в разговоре селёдку или редиску. Она отворачивала глаза от забитой птицы и от мяса на кухонной доске или в лотке для замочки. А если в каше ей попадалась мушка, то она уже весь день есть ничего не могла.

Подруг у неё в Шидловцах не было. Она говорила, что все девицы в местечке простые и необразованные, а как выйдут замуж, то совсем перестают за собой следить. Она, если предстояло ей выйти на люди, день до этого ничего не ела, чтобы её не стошнило. Хотя она была красива, умна и образована, ей вечно казалось, что люди над ней смеются и показывают на неё пальцами.

Зися много раз хотела потолковать с мужем о бедах их дочери, но всё не осмеливалась отвлечь его от учёных занятий. Да едва ли понял бы он что-то в женских тревогах: всё у него должно было идти по правилу. Пару раз, когда Зися пробовала что-то сказать ему, он только отвечал: «Даст Бог, выйдет она замуж и забудет свои глупости».

Когда случилась беда с её женихом, Либе слегла от горя. Целыми ночами она не могла уснуть, и мать слышала в темноте её сдавленные рыдания. Её всё время мучила жажда: пила воду целыми ковшами, и Зися понять не могла, как в её нутре столько умещается. Будто, избави Господи, пожар в ней бушует и пожирает всё.

Иногда говорила она с матерью совсем как помешанная, и Зися думала, что и вправду лучше бы ей не показываться на людях. Но сколько же такое можно хранить в тайне? По городу уже шептались, что Либе Ентл тронулась. То она играла с кошкой, то вдруг отправлялась гулять по гойской улице, что вела к кладбищу. Если кто-то обращался к ней, она вдруг бледнела и отвечала невпопад. Одни думали, что она оглохла, а другие, что стала заниматься ведовством. Видели в полнолуние, как бродит она по лугу за мостом, наклоняется порой и срывает цветы или травы. Бабы, говоря о ней, сплёвывали, чтобы отвратить нечистую силу. «Несчастная она, невезучая и больная».

II

И снова Либе Ентл собрались просватать: на этот раз к парню из Заверчи. Реб Шефтель послал человека посмотреть на жениха. Тот вернулся и сказал, что Шмелке Мотл занимается науками. Составили брачный договор, и всё было готово, чтобы подписать его.

Трайна, жена того человека, что ходил в Заверчу, тоже была там с ним у своей дочки и рассказала Зисе, что Шмелке Мотл ростом невелик и смуглый. Не шибко видный собой, но большой умница. Рос он сиротой, и поэтому кормили его по домам: каждый день недели в другом семействе. Либе всё выслушала и не сказала ни слова.

Когда Трайна ушла, Зися принесла дочке обед: гречку и жареное мясо с подливкой. Но девушка не дотронулась до еды. Она перевернула тарелку, будто страницу из молитвенника, и ушла к себе в комнату. Зися вздохнула и тоже пошла спать. Реб Шефтель ложился рано, но вставал на полуночную молитву. Дом затих, и только сверчок за печью тянул всю ночь свою песенку.

Вдруг среди ночи Зися проснулась: Либе тяжело дышала в своей комнате, будто кто-то душил её. Она вбежала к дочке и увидела, что та сидит на кровати, распустив волосы, бледная как мел, и пытается сдержать рыдания. Зися закричала: «Доченька, что с тобой? О, горе мне!» Она бросилась на кухню, зажгла свечу и вернулась с кружкой воды, чтобы плеснуть на девочку, если она, не дай Бог, сомлеет.

Но в этот миг Либе Ентл вдруг заговорила мужским голосом:

«Тебе не надо будет приводить меня в чувство, Зися Фейге, — сказал этот голос. — Я в обмороки не падаю. Лучше принеси-ка ты мне чарку водки».

Зися окаменела от ужаса, и вода расплескалась у неё из кружки.

Реб Шефтель тоже проснулся, быстро вымыл руки, надел халат и комнатные туфли и вошёл в комнату дочки.

Мужской голос поприветствовал и его:

— С добрым тебя пробуждением, Реб Шефтель. Дай мне первача, а то в горле пересохло. Можно и сливянку: всё пойдёт, коли горло дерёт.

Муж с женой сразу поняли, что случилось: в их дочку вселился диббук. Реб Шефтель вздрогнул и спросил:

— Кто ты такой, и чего тебе надо?

— Меня ты знать не можешь, — ответил диббук, — а я тебя знаю. Ты школяр из Шидловиц, а я скрипач из Пинчева. Ты рукой хватал Пятикнижие, а я — что у девок пониже. Ты ещё блуждаешь в своём Воображаемом Мире, а я уже отдал концы, и знаю, где теперь наши отцы. Прошёл я огонь и воду, опять попал на грешную землю — и нет мне приюта ни на небесах, ни в аду. Сегодня я решил слетать в Пинчев, но заплутал и очутился в ваших Шидловцах, потому что я музыкант, а не извозчик, чтобы дорогу знать. А точно мне известно только одно: что в горле у меня скребёт.

Зисю Фейге охватила дрожь. Свеча в её руке так запрыгала, что чуть не подпалила бороду Реба Шефтеля. Ей хотелось кричать, звать на помощь, но слова застряли в горле. Ноги у неё обмякли, и она прислонилась к стене, чтобы не упасть.

Реб Шефтель дёрнул себя за пейс и спросил:

— Как тебя зовут?

— Гецель.

— Почему ты решил вселиться в мою дочку? — спросил он с отчаянием.

— А почему бы не в неё? Она недурна собой, а я не люблю уродин, никогда их не любил и любить не буду.

Тут диббук стал браниться срамными словами и на простом еврейском, и как музыканты выражаются.

— Фейге, родная, не заставляй меня ждать, — выговорил он, наконец. — Принеси мне чашу радости, а то я высох, как кость. Такой у тебя нынче гость: горло у него раздирает, а кишки марш играют.

— Помогите, добрые люди! — заголосила Фейге.

Она выронила свечу, и Реб Шефтель едва подхватил её, а то, того и гляди, загорелся бы весь их деревянный дом.

Хотя было поздно, стали сбегаться люди, потому что всегда найдутся такие, кому неймётся и по ночам не спится. Ночной сторож Тевье решил, что случился пожар и побежал по улице, стуча в ставни колотушкой. Скоро в дом Реба Шефтеля набилось людей, как сельдей в бочке.

Глаза Либе Ентл выпучились, рот перекосился, как у припадочной, а горло рождало голос, который никак не мог принадлежать женщине.

— Так принесёте вы мне, наконец, стакан водки? Какого чёрта я здесь жду?

— А если не принесём? — спросил мясник Цайнвель, как раз возвращавшийся домой с бойни.

— А если не принесёте, всё сейчас про вас расскажу, благочестивые притворщики, и все секреты ваших жён, чтоб им гореть в адском пламени!

— Дайте ему выпить. Пусть зальётся! — закричали со всех сторон.

Сын Реба Шефтеля, Цадок Мейер, мальчик одиннадцати лет, тоже проснулся от шума. Он знал, где его отец держит наливку, которую он выпивал по субботам после рыбы. Он открыл шкафчик, налил стакан и принёс его сестре. Реб Шефтель опёрся о комод, потому что и его ноги больше не держали. Зися Фейге упала в кресло, и соседи окропили её уксусом, чтобы она пришла в чувство.

Либе протянула руку, взяла стакан, выпила одним глотком и глазом не моргнула. Все так и разинули рты.

Диббук произнёс:

— И вы это называете выпивкой? Водичка, а не водочка. Эй, ты там, парень — принеси мне бутылку!

— Не давайте ей больше пить! Не смейте! — кричала Зися. — Она отравится. Боже, спаси нас!

Диббук расхохотался и фыркнул:

— Не бойся, мать, ничто меня больше не убьёт — двум смертям не бывать. Только, извини, твои ватрушки лучше твоей чекушки.

— Не нальём тебе, пока не расскажешь, кто ты такой и как ты сюда попал, — сказал Цайнвель-мясник.

Поскольку никто не осмеливался обратиться к духу, Цайнвель-мясник сам взялся представлять общество.

— Это что там за тухлый окорок? — спросил диббук. — Мотай отсюда к своим вонючим кишкам и потрохам!

— Расскажи нам, кто ты?

— Сколько раз мне повторять? Я уже сказал, что я скрипач Гецель из Пинчева. Любил я ночь, и что другие ночью не прочь, а когда окочурился, пришёл ко мне бес и вознёс до небес. Не пустили меня в рай, а потащили в ад, только климат для меня там чуть жарковат, и чертей я не могу терпеть. Поэтому, когда сторож закемарил, я слинял втихаря. Хотел навестить свою жену, чтоб её черви заживо сожрали, да темно было по дороге, вот и попал я в Шидловцы. Глянул сквозь стену, увидел эту девицу, сердце во мне подпрыгнуло, и заполз я к ней в грудь.

— Ты надолго у нас останешься?

— До скончания света и ещё на одно лето.

Реб Шефтель чуть совсем не потерял дар речи от ужаса, но вспомнил о Господе, пришёл в себя и воззвал:

— Повелеваю тебе, злой дух: оставь тело моей невинной дочери и отправляйся туда, где не ступала нога ни человека, ни зверя. А ежели не уйдёшь, я изгоню тебя Святыми Именами, отлучением и кличем бараньего рога.

— Охи-ахи, какие на меня страхи! — стал зубоскалить диббук. — Думаешь, чем борода длинней, тем мужичонка сильней?

— Наглый негодник, изменник Израиля! — возопил Реб Шефтель во гневе.

— Уж лучше кат, чем поп-пустосвят, — отрезал диббук. — Можешь дурачить шидловицких олухов, а Гецеля-скрипача из Пинчева не проведёшь. Так что, гони бутылку, или сейчас будешь ползать передо мной на четвереньках.

Послышался шум в дверях. Кто-то разбудил раввина, и он пришёл со служкой Бендитом. Бендит нёс палку, бараний рог и «Книгу ангела Рейцеля».

Окончание следует.

Перевёл с английского Самуил ЧЕРФАС (Израиль)

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 11(322) 28 мая 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]