Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(321) 14 мая 2003 г.

ВСПОМИНАЮТ ФРОНТОВЫЕ МЕДИКИ

МОЙ КУРС УШЕЛ НА ДНО ЛАДОГИ

Начало войны застало нас, слушателей 4-го курса Военно-морской медицинской академии, во время сессии. 20 августа занятия были прерваны. Большая часть выпускников — 147 человек — должна была для прохождения службы выехать из фактически уже блокированного Ленинграда. Единственная дорога к местам назначения — через Ладогу. Мы рвались быстрее ехать и, наконец, утром 16 сентября были отправлены на Финляндский вокзал. Отъезд совершался в тайне, но некоторые жены проведали об этом и, несмотря на запрет, присоединились к нам.

Длинный состав был до отказа заполнен курсантами военно-морских училищ (им. Орджоникидзе, им. Дзержинского и др.). В общем — полторы тысячи молодых людей. Мы выгрузились из вагонов на пустынном берегу Ладоги, а с наступлением темноты началась посадка на огромную морскую баржу.

И вот — мы в трюме. Стоим, прижавшись вплотную друг к другу. Под ногами — навоз, до этого в барже везли лошадей. Тьма кромешная. Тишина. Нервы напряжены — известно, что немцы бомбят почти каждое суденышко.

Наконец, отошли от берега. Скоро легкое покачивание переходит в изрядную качку. И в это время из бревен начинает сочиться вода.

Люди пытаются заткнуть щели бушлатами и чем придется, но это мало помогает. А вода поднимается все быстрее, все выше. Что делать — неизвестно. Здесь только выясняется, что с нами нет ни одного командира! Кому-то надо выбраться на палубу и сообщить о воде. Одному из нас это удается, через некоторое время в проеме люка на фоне звездного неба возникает чья-то фигура. Бодрым голосом кто-то сверху укоряет нас: «Не паникуйте, вода в барже — обычная вещь».

Вода продолжает прибывать. Кто может, выбирается из трюма через люк. Когда вода достигает колен, в очередь к люку становлюсь и я. Часов в 5 утра мне удается попасть наверх. Почти вся площадь, свободная от автомашин, переправляемых вместе с нами, занята людьми. С трудом протискиваюсь между ними и встаю в кормовой части, метрах в двух от ничем не огражденного борта. Бешенный ветер, огромные волны. Ладога не на шутку разбушевалась. Буксир где-то там, впереди, упорно борется со стихией.

Мест на палубе уже нет. При толчках и порывах ветра то один, то другой падают за борт или в люк, заполненный водой почти доверху. Кто-то пытается пустить в ход насосы для откачки, но они, как оказывается, безнадежно испорчены. Тогда стихийно образуется цепь, и курсанты начинают вычерпывать воду… бескозырками.

Кто-то решает, что автомашины утяжеляют баржу, и их начинают скидывать за борт.

На горизонте показывается суденышко, кто-то лезет на крышу и размахивает белой простыней, но его быстро стаскивают оттуда: это же, по всей вероятности, вражеский корабль! Использовать рацию на буксире для подачи сигнала бедствия тоже нельзя — прилетят немецкие самолеты. Остается надеяться, что шторм утихнет. Иллюзии. Наоборот — он усиливается. Уже около 9 часов утра. Наполненная водой баржа перестает слушаться буксира.

Некоторые не выдерживают… Настя Пиранова, самая милая девушка нашего курса (их с нами было 20), ухватившись за рулевое бревно, «выстреливается» далеко в бушующие волны и сразу исчезает в них. Первая жертва…

Предчувствую близкую смертельную развязку, все хором запевают «реве тай стогне Днипр широкий», потом «Интернационал». В это время на неуправляемую баржу обрушивается новый исполинский вал, который сбрасывает за борт сотни людей. Сбоку появляется буксир. Матросы бросают концы тем, кто оказался поблизости. А на нас, еще остающихся на барже, движется следующий, еще более грозный вал. Кажется, можно кончать расчеты с жизнью, тем более, что я не умею плавать, как и многие из наших ребят. Несмотря на то, что шансов на спасение нет (я вижу, как быстро исчезают в ледяной пучине плавцы, попав в бушующие волны), я все же предпринимаю смешные, казалось бы, меры: с трудом расстегиваю и снимаю шинель — намокнув, она потянет ко дну. Из обломков, плавающих под ногами, подбираю небольшое бревнышко и, глядя на идущий на нас второй вал, крепко прижимаю его к себе.

Этот вал сметает с баржи еще несколько человек, в том числе и меня. Помню, что очутившись в воде, быстро ухожу под воду, но бревнышко из крепких объятий не выпускаю. И вот движение вниз сменяется обратным — вверх. С бревном в руках выскакиваю на поверхность. Рядом — нечто вроде плотика, часть палубы. На нем сидят и лежат человек 20-30. Цепляюсь за край и товарищи втаскивают меня. Сидеть невозможно, лежать нельзя — плотик находится под водой, и, если лечь, будешь непрерывно в воде. Это — верная смерть: температура воды близка к нулю.

Вокруг — множество людей, ухватившихся за разные предметы. Плывет автомобильное колесо, человек тщетно пытается оседлать его, при каждой попытке оно переворачивается. сбрасывая его снова в воду. Силы человека быстро иссякают, и вот его уже нет.

Из воды торчит мачта от нашей баржи. На верхушке полувисит человек. Мачту немилосердно мотает, верхушка то ложится в воду, то взмывает вверх. Сколько можно продержаться на качелях, в висячем положении, на диком ветру?

Среди каши из бревен и людей, которых становится все меньше и меньше, — наш буксир. С него кидают концы, и люди хватаются целыми гроздьями, срываясь и падая в пучину. Когда между двумя валами буксир глубоко проваливается, многие цепляются за якорь. Очередной вал поднимает буксир, обнажая бешено крутящийся винт и якорную цепь с гроздью людей. Снова провал, якорь опускается в воду, снова подъем — и на якоре уже никого нет.

На нашем плотике людей все меньше и меньше. Многих сносят перекатывающиеся через нас волны, другие замерзают. Глаза стекленеют, на губах выступает пена…

Держусь за перекладину одной рукой, а другой растираю ноги и туловище. При этом зорко смотрю вперед, чтобы не упустить момент подхода очередного вала. Из впадины между валами кажется, что на нас опрокидываются водяные горы. Любая попытка сопротивления представляется немыслимой. В краткие мгновения до следующего вала снова и снова растираю себя. Однако я начинаю замерзать.

…Последнее, что помню, — огромный нос корабля, занесенный волной высоко надо мной. Сейчас он опустится, и нас раздавит эта махина…

Как я попал на борт, не помню. Подняться по концу ни в коем случае не мог. Ладога не приняла меня и волной выплеснула на борт?

Постепенно сознание растормаживается. Узнаю, что нахожусь на буксире «Орел», который вел нашу баржу, а потом, подобрав около сорока человек, ушел к южному берегу. Но бывший на нем в качестве пассажира адмирал (кажется, Черепанов) приказал вернуться обратно и подбирать людей до тех пор, пока в пределах видимости будет хоть один человек. Одним из последних был я. В воде находился четыре часа.

На берег в Новой Ладоге сходит 160 человек — десятая часть тех, кто сутки назад сел на баржу. Нас одевают, кормят, отправляют в Москву. Там получаем назначения и разъезжаемся к месту дислокации кораблей.

После войны у узнал, что на остатках баржи, на ее прочном корпусе, который не могли разбить волны, еще сутки или дольше оставались сотни людей, но попытки подойти и оказать помощь погибающим оказались тщетными.

Александр Вайсман, капитан второго ранга

БЕЗ РУКИ, С КОМАНДИРОМ НА СПИНЕ…

В лютый, морозный, декабрьский день 1941 года принесли в операционную танкиста с оторванной правой рукой. Оторвана ниже плечевого сустава, из середины разорванных мышц торчит остаток плечевой кости длиной 10 см. А трубка внутри кости забита грязью. очевидно, после страшной травмы он долго полз по земле и работал остатками оторванной руки. Но это казалось невероятным.

Спрашиваю: «Старшина! Неужто действовал этой рукой? — «Так иначе никак нельзя было. Не один полз. На спине командира тащил, он в голову ранен, без сознания».

Дело было так: подбили танк, в живых остались двое, старшина и капитан. Старшина вылез через аварийный люк и вытащил капитана, но в это время на деревенской улице показались немцы. Старшина быстро уложил капитана пд танком, так, чтобы видна была кровоточащая рана головы, а сам лег рядом, выставил наружу культю и притворился убитым. Спасаясь от лютого мороза, фрицы пробежали мимо разбитого танка.

С наступлением темноты старшина пополз огородом в поле, с капитаном на спине. Помогал себе остатками плечевой кости, она цеплялась, скрежетала о мороженую землю, а он полз и полз, стараясь не слушать и не чувствовать боли. Подняться на ноги боялся — могли увидеть фашисты. К счастью, он «вышел» прямо на наш передовой дозор.

Еще случай. В августе 1943 года на Смоленщине. С поля боя привезли тяжелораненого. Мощной взрывной волной снесло обмундирование, даже сапоги — документы превратились в пыль, и он остался лежать на земле голым, с зияющей раной лица — отрыв челюстей, левого глаза, языка — и раздробленными костями рук. Но он был живой, а реакция сохранившегося правого глаза свидетельствовала, что он в полном сознании. Этот широко открытый голубой глаз с тревогой следил за каждым движением врача. Мы чувствовали, что он хочет сообщить что-то важное и нужное.

Кто он? Как звать? Фамилия, воинская часть, звание? Ничего не узнать. Семья и родные навсегда останутся в неведении. А он еще жив, вот, перед нами, и мы знаем, что долго он не протянет. Такие раны несовместимы с жизнью. Это понимал он сам и спешил найти контакт с нами. Как?

И тут нас осенила простая мысль. На листе бумаги начертили крупными буквами алфавит. Терпеливо разъяснили: когда указка попадет на нужную букву или цифру, он должен зажмурить глаз. Он все понял и сосредоточился, готовый к новому испытанию, чтобы не уйти из жизни без вести пропавшим.

Там мы узнали его фамилию, откуда он и про пятерых детей.

После этой нечеловеческой тяжелой исповеди он успокоился, точнее, совершенно обессилел от невероятной мобилизации воли, разума, нервов. Мы боролись за его жизнь несколько дней, понимая полную бессмысленность борьбы.

Фира Смолина, мл. лейтенант мед. службы (Калифорния)

Запись рассказов двух участников войны сделал ветеран ВОВ Виктор Кордовский (Калифорния)

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(321) 14 мая 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]