Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(321) 14 мая 2003 г.

Ариадна МАРТИН (Канзас)

Балет имени Нута Кракера или Москва не верит в дырах, а также меня хочу говоря и пиша по-русски…

Надеюсь, что заглавие, чуть, может, и затейливое, тем не менее, отнюдь не замысловатое и едва ли так уж сбивает с толку. Догадаться, что общего между его частями, не очень трудно (а моим коллегам — тем более): общий — источник. Все три мини-фразы и всё, что будет приведено дальше из моей коллекции, вышло из-под пера — чаще, впрочем, из-под кончика карандаша — моих американских студентов, изучающих русский язык как иностранный. Таких коллекций на свете, надо думать, существует — пусть только в памяти, если и не среди бумаг — столько, сколько существует тех, кто преподаёт свой родной язык иностранцам. Не знаю, много ли исключений из этого правила, но, как ни удивительно, коллекционеров такого рода среди преподающих английский американцев я не встретила ни разу. Может быть, всё дело в их пресловутой воспитанности и боязни обидеть иностранца своим признанием. А может, и в том, что ошибки (в частности, нас, русских — но не только) воспринимаются американцами просто как неправильность, а если и вызывают какие-то эмоции, то это может быть лишь чувством досады (annoyance), если ошибка повторяется снова и снова. Хотя мне кажется — возможно, ошибочно — что дело скорее в особенностях английской грамматики, предоставляющей в отличие от русской очень ограниченные возможности для сотворения мини-шедевров из серии «нарочно не придумаешь», над которыми носителям языка отнюдь не грешно повеселиться от души: не над авторами ведь смеёмся, а над прихотями языка, сталкивающегося с законами другого. Заодно бывает небезынтересно постичь и эти сами отличия, которые подобно многим истинам легче познаются в сравнении. Кстати сказать, одна из моих, давних, студенток на так называемом «продвинутом» уровне признавалась мне (а ей было уже лет 27, достаточно зрелый возраст для самостоятельных наблюдений и обобщений), что она многое поняла в русской грамматике, и особенно в синтаксисе, анализируя мои тогдашние (многие из коих и по сей день сохраняются) ошибки в английском. «Я не сомневаюсь, — говорила она, — что вы по-русски говорите грамотно, только иногда бессознательно переносите и на английский русские правила построения предложений. Вот я их и анализирую». Всем бы студентам так!

Выбранные мной и для заглавия, и последующие примеры могут быть отнесены к нескольким характерным категориям, хотя немало, конечно, и смешанных примеров. Легче всего классифицировать примеры типа Москва не верит в дырах: как вы догадались, это всего лишь обратный перевод с английского названия русского фильма «Москва слезам не верит» («Moscow does not believe in tears», когда английское tears является омонимом (хотя они только пишутся одинаково, а произносятся по-разному) для совершенно разных по написанию и звучанию русских слов (слёзы и дыры). Вот студентка моя и сделала свой роковой выбор. Насчёт «Балета имени…», то этот пример можно отнести, наверное, к серии «слышал звон…»: то ли имени, то ли по имени, то ли под названием, то ли просто называется… Ну, а что касается самого названия балета, то классифицируйте как хотите. А один студент-первокурсник после коротких весенних каникул (spring break) спрашивает меня, радуясь, что сам составил целую фразу в добавление к первой, выученной в классе: «Как дела? Твоя пружина-прорыв очень хорошо?» Даже по моей чуть заметной улыбке, которая мне удалась вместо бурного проявления рвавшихся из меня эмоций, он, по-моему, понял (прыгающих в глазах чёртиков, видно, не упрятала!), что относится она не столько к моей благодарности по поводу сути вопроса, сколько скорее к форме этого вопроса… Разумеется, я призналась ему, что и самой мне не во всяком контексте сразу понятно значение многих слов, как и слова spring (когда-то я даже написала шутливые стихи, — украв у Лермонтова название «Жалобы турка», — где были такие, в частности, строфы:

…Например: весна, родник,
Возникать, взломать, пружина
Всё в весёлом, звонком spring;
S в конце — мотив, причина
(Если нужно, может даже
Стать рессорой к экипажу).

Spring — как взрыв, как ввысь скачок,
Но весна — нежна…
Spring в родстве с моим ключом,
Но родник? — ведь суть важна:

Не клокочуще-бурливый,
А спокойно-говорливый, —
В нём — рожденье, в нём — родной

ну, и т.д., всех строф — одиннадцать с половиной: половинка — на оговорку про рессору).

Последнюю часть моего заглавия можно было бы отнести к тем случаям, где проявляется не более чем трогательная беспомощность милого недотёпы, чтобы не сказать нерадивость ленивцев, если не учесть, что какие-то проблески знания и попытки мыслить тут всё-таки налицо. Ведь говоря и пиша — это явно попытка найти ing-овые формы данных глаголов, но не деепричастия, а формы отлагольных существительных на — ание/-ение, хоть и не очень-то ясно, зачем они после слова «хочу». Это — во-первых, а во-вторых, винительный падеж местоимения вместо именительного — очень типичный и особый случай, о чём я буду говорить ближе к заключению.

А пока хочу привести ещё ряд занятных примеров из своей коллекции.

Вот несколько из серии «слышал звон…». Мы все хорошо помним со школы примеры из грамматики типа «Ветром сдуло шляпу». А вот, так сказать, развитие темы студентами из Дартмута, с которыми я одно лето имела дело ещё в Ленинграде: «Петей прочитало книгу». Ух! аж дух захватывает — столько могучей стихийной силы в этом Пете, а?! Куда уж ветру, которым сдуло чью-то шляпу, или который, по наблюдению Новеллы Матвеевой, «с домишек сдул крыши, как с молока пену»! Или ещё: «Ахмед, ты понимаешь, что такое кровать?» Задремавший было Ахмед вскакивает и, не продрав даже толком глаза, оттарабанивает: «Я кроваю, ты кроваешь, он кро…», — пока дружный хохот не приводит его в чувство. Этот мини-шедевр — не из моей собственной практики, им поделилась со мной, где-то в начале-середине 70-х, моя ленинградская приятельница, преподававшая арабским студентам в университете русский язык, а т.к. урок её всегда был рано утром, до начала основных лекций и семинаров, то дремлющие на уроке студенты и тема кровати особых комментариев не требуют.

Примеры на словотворчество: «Моя мама — библиотекина», «выпускнительные экзамены», «позадивчера», «я замужла в июле».

Примеры на неудачный выбор при переводе значения слова в словаре: «пленил чету [посадил на гауптвахту двух] солдат», «кудрявые [скрюченные] пальцы», «Чаплин нежно смеялся над некоторыми современными проблемами», «в Сан-Франциско погода так воздержанна, что трудно избрать один сезон от другого», «гражданский [общественный] транспорт у нас нехорошен», «они так много читали, что могут беседовать все русские романы», «студенты должны заниматься осторожно».

Большая часть примеров обычно смешанного типа: «В метро так толпилось, что трудно было дыхать», «нам тут довольно [мы довольны]», «я так крепко заснулся, что не услышал разбудильник»; а то и просто беспомощности (что иной раз забавно, хотя чаще уже не очень или совсем не смешно): «римская папа»; «я слишком выхожу передний к видеть им» или «я предвкусю видеть их» [как вы уже догадались, два последних примера — варианты перевода фразы: I am looking forward to seeing them]; «в тот же самый день я выбивал из Бельгии и вбивал в Нидерландию»; «мы живём в юге, куда это горячий»; «это путешествие будет особый и гороший [не знаю, у кого как, а мне не раз доводилось видеть г на месте х; студенты нередко и произносят г — на южно-российский или украинский манер]; «как очень года ты изучать русский язык?» Последний пример любопытен тем, что, по существу, любой, не имеющий представления о русском языке, с помощью только словаря написал бы (скопировал) эту фразу, но слово года вместо год выдаёт зачатки каких-то знаний — почему вот только так избирательно?

Мой муж, хоть и не носитель русского языка, но владеющий им почти свободно, в тон моим студентам уже нарочно насочинил немало словесной куролесицы, у меня и тут целая коллекция. Вот один из этих образцов: «Рудольф Красный знает дождь[,] дорогая» (обратный перевод фразы предоставляю читателям сделать самим).

А случается и такое, когда приходится напоминать студентам, что в русском звуки д или т между гласными не превращаются в р и что «надо» никогда не произносится как «наро» или «парамушто» вместо «потому что», «погора» вместо «погода», «эро» вместо «это» и пр. — в отличие от английских, например, «Perer» и «feerer» вместо «Peter», «feeder» и особенно при сдвоенных д и т, которые часто, хотя и не всегда, произносятся как р: «Porer» вместо «Potter»; «birer», «ferer» вместо «bitter», «fedder». Причём это р в таких случаях звучит даже для английского несколько особенно. Повторяю, случается такое не часто, и явление это диалектное, но мне приходилось слышать это в речи студентов, и только раз, но встретила-таки и в письменной работе.

…Приведу, для разрядки монотонности в перечислении отдельных примеров, два связных текста. Название первого студент дал без перевода: «Chicken Kiev». Буквальный обратный перевод был бы «кура по-киевски», но т.к. всякому русскому известно, что это «котлета по-киевски» и что готовится она из курятины, то в русском названии блюда вид мяса даже не указывается. Рецептом блюда, в его американской версии [специальное отступление для тех хозяек, которые пока не столкнулись с этим: версия эта отличается от традиционной русской тем, что сливочному маслу чаще предпочитается растительное или смесь обоих, добавляются зелёный лук, разные специи, включая шафран и пр.], поделился с одноклассниками в своём сочинении молодой человек, в гостях у которого мы всей группой отмечали однажды, по русскому обычаю, новый год по старому стилю.

Предупредив, что это не лёгкая задача, что требуются внимание и терпение, он дальше инструктирует (сохраняю всё в первозданном виде, но привожу в сокращении):

«Купите следующих вещи: три груди куры, масло, зелёные луки,.. овощее масло. Вы уже закончили лёгкую часть. Теперь, посылаете вашего мужа из дому из-за матерную бранью выидувшей из вашим ротом. Во-первых, удаляете кожу за курев и потом удаляете кости. Положите груди на алюминую бумагу. Теперь возьмите деревянный молоток и ударяете умеренно. Не разбите грудь наголову* [слово это было под звёздочкой, а внизу пояснение по-английски: «Don’t (break) beat it to pieces»]. Куры должен быть плоские». Дальше предлагается разделить смесь из масла с луком и специями на шесть частей, так что «каждая грудь получит одну часть смешивания… После яйцо убили, погружаете грудь в муке, потом яйцо…» и т.д.

С приготовлением блюда, надо сказать, он справился куда успешнее, чем с описанием процесса — котлеты вышли отменные! Ну, а описание (языковой уровень студента ещё не позволял ему избежать всех этих ошибок, но охота пуще неволи!) — специальный, так сказать, десерт для меня, которым я уже не раз делилась, к их удовольствию, с кем-нибудь из земляков.

А вот сочинение (почти стихотворение в прозе) другого молодого человека:

«Я очень сердитый! В письме из дома я информировал, что лесок за мой дом

распродавал. Владелица этого леска была бабушку [обратите внимание на последнее слово, о чём речь будет дальше]. Эта бабушка недавно умерла. Новый владелец имеет в виду строить на этом имуществе. Я очень сердитый! Через двадцать лет я был хорошо знакомый с этим леском. Я знаю этот лесок. Я знаю большую ель на юго-восточном лезвии [edge], и два грецкого ореха на северном лезвии леска. Я знаю очень большой мёртвый дуб, который ложился на своя сторона. Я очень сердитый! Я не буду никогда больше ходить в этот лесок. Я не буду никогда иметь удовольствия учиться красотой этого леска. До-свидания, мой друг. Я очень сердитый!».

Иной раз и описки, конечно же, делают фразу или слово смешными — все эти сентяври и октяври (но при этом таки фебрали), мелкие подровности; мой дриг понимает по-рисски и пр.

Образцы понимания на слух. Я диктую, медленно и чётко: «Мой отец работает в Чикаго». А потом читаю: Мой отец — Роберт Хикаго, или ещё: Мой отерц бобрыт Чикаго. «Понимает по-английски» превратилось в пан Энглиски, а «Джон, конечно…» в Зон Каришна. Тут мне вспоминаются мои студенческие годы и наш филфаковсий «фольклор» — например, про письменные заявки студентов в читальный зал, когда имена авторов и названия книг выписывались на специальные бланки из конспектов прослушанных лекций: Хэмингюэль; Узюпери; Д.К. Мирон, «Пока чего»и пр. Как-то раз довелось читать переписанные от руки слова популярной тогда песенки: «Ари, ведер, чирома, гудбай, до свидания»… А потом вспомнила и себя в детстве, с наслаждением распевавшую: «…про степно воси завоорла». Причём, помню, что меня нисколько не смущало первое слово, очень даже нравился глагол завоорла, несколько таинственный и завораживающий, но никак не могла взять в толк, что такое воси. Старшие тоже долго не могли понять, о чём я спрашиваю, пока я не пропела им всю строчку. А недавно обогатилась ещё одним чудным словечком, для названия теплохода: «Изъегипта» (см. рассказ Яна Гамарника в 4-м номере «Вестника» за этот год).

А уж в отношении английского языка — у нас у самих с короб воспоминаний у каждого, не так ли! Да и старинную шутку, наверное, многие помнят — о том, как «большое спасибо» или «премного вам благодарен» по-английски русским ухом воспринимается как Сенька, бери мяч. К слову, дня два назад, когда я почти закончила эту статью, мне повезло, наконец, на признание, что мою приятельницу Нэйоми (преподаёт английский как иностранный) когда-то давно рассмешило human been, написанное вместо human being. И ничего больше за двадцать с лишним лет память её не сохранила.

Как и русским, особенно начавшим изучать английский далеко не в детском возрасте, не даются, например, звуки, (и глухой, и звонкий), которые в английском передаются буквами th (the, that, tooth и пр.), и они пытаются приспособить обычно д или ф, а если следом идёт s или z (this, theze,), то просто звуки з или с, — так и американцам чрезвычайно трудно различить и воспроизвести многие русские звуки — и, в частности, ш, щ, да ещё мягкое т, когда где-то по соседству ч или ш и щ. Одна моя студентка, умница, задавшись целью во что бы то ни стало преодолеть эти препятствия, назвала двух подаренных ей котят Чище и Тише. Вот предложите знакомым американцам произнести эти слова, и увидите, как это невероятно трудно.

Когда-то, лет 20 назад, читая по-английски милую писательницу с американского Юга (шт. Миссисипи) Юдору Уэлти, я наткнулась на одну прелестную строчку, которая во всей русской литературе никогда не могла бы появиться: «The Renfro sisters [шестнадцати, девяти и семи лет — А.М.] ran to take Uncle Curtis’s baskets and put the little points of their tongues out sweetly to thank him» (Eudora Welty, Losing Battles, 1970). Кто, в самом деле, из русских счел бы высовывание языка, пусть хоть и маленького кончика, подходящим в данной ситуации и тем более «милым», если представить, что любой благодарящий делал бы почти то же самое! Не знаю, кстати, есть ли эта книжка на русском, а если и есть, то перевод конца фразы явно не сделан буквально. И, тем не менее, английская фраза заключает точный урок тем, кому всё ещё не даётся этот злополучный th. Нужно именно чуть раздвинуть зубы и высунуть между ними всего только миллиметр кончика языка, чуть поближе к верхним зубам, но при этом желательно так, чтобы он их, как и нижних, не касался — и вот в этом положении постарайтесь произнести thin, this, those (т.е. и глухой, и звонкий варианты) и т.п. Потренируйтесь, и обязательно получится, и когда освоитесь, тогда можно этот самый миллиметр и не высовывать и даже позволить верхним зубам слегка и царапнуть кончик языка.

Можно привести ещё множество случаев трудности произношения, но я задержусь только на трудной для русских гласной а в словах типа that, badly, rat и т.п. Студенты моей знакомой, преподавательницы английского языка (для русских студентов) одного из московских пединститутов, жаловались на трудность произнесения этого звука (называемого, как многие знают, лягушкой) — ведь в русском языке его нет. На что знакомая, как правило, отвечала: «Как это нет?! А что вы произносите, когда видите, например, раздавленную лягушку?» Помогало, говорит.

Однажды в конце семестра получаю от студента добровольно написанное дома сочинение с такой припиской: Я надеюсь, Вы передумываете моя отметка с моя спектакль [performance = выполнение] в эта работа. А выглядел этот «перформанс», т.е выполнена работа была на том же уровне, что и приписка, а именно вот так: я хочу идти в Европе и СССр когда-нибудь, — и далее в том же духе. Встречается иной раз и совсем невероятное: «Мной интересном в русском классом (?!)»

Потом, разумеется, «переводится», т. е. переносится на русский и английская пунктуация. Сколько бились и бьются учителя в начальных классах, чтобы дети не ставили запятую, где не следует: «Вчера, я ходил в кино»; «На улице, играют дети»! А вот по-английски, оказывается, это допустимо.

Продолжать приводить примеры, расширяя при этом и их классификацию, можно до бесконечности. Но я перейду к своей заключительной теме: косвенный падеж на месте именительного.

Уильям Сэфайр

Авторитетом по вопросам нормативности современного английского языка в Америке считается Уильям Сэфайр (William Safire), политический комментатор, который уже не одно десятилетие ведёт еженедельно специальную лингвистическую колонку (точнее — страничку) On Language в New York Times Magazine. Чаще всего, хотя не только, они посвящены новым значениям старых слов или новым оборотам речи, обычно нелепым на его взгляд. Почти ровно десять лет назад была у него колонка под названием «It’s Him, All Right». В ней Сэфайр, напомнив читателям о том, что такое подлежащее, именное составное сказуемое и глагол-связка, оправдывает употребление винительного падежа на месте традиционного cверхправильного именительного в том типе конструкций, который вынесен в заглавие его статьи (то есть It’s him вместо It’s he). Во все подробности статьи входить не буду, речь в ней идет о том, какое негодование данная языковая вольность знаменитого журналиста и составителя речей президента Никсона вызывала у почитателей его таланта. «Вы разрушили мою веру в непогрешимость Сэфайра!» заявляли ему возмущенные ревнители чистоты английского языка. Всё это подвигло автора написать специальную статью, снабдив свою позицию соответствующими аргументами. Среди них, в первую очередь, — примеры из шекспировского «Гамлета» и Библии (в знаменитой версии английского перевода специально для короля Джеймса, XVII в. — А.М.). Сэфайр пишет, что «грамматически безупречной формой «woe is me» [в «Гамлете» — А.М.] является «woe is I» (или даже «woe am I»), однако поди и докажи это Офелии или Исайе [Isaiah 6:5: Then said I, Woe is me!]».

Объясняет он это фактом, что в английском существует давняя традиция не ставить после глагола подлежащее, а только дополнение в косвенном (objective) падеже, и, видимо, хотя Сэфайр оставляет это без дополнительного пояснения, стала уподобляться дополнениям и именная часть сказуемого.

Но в английском падеж только и можно различить в личных местоимениях (а так как русские существительные тоже изменяются по падежам, то студенты-американцы и ставят их в подобных случаях обычно в винительном падеже, хотя встречаются даже дательный и творительный. Однако изменчивый порядок слов в русском языке мешает им зачастую правильно определить, где подлежащее, а где сказуемое, как, например, в предложении «Владелица леска была бабушку», где первое слово относится к сказуемому и должно было стоять в творитeльном падеже, а не именительном — хотя, разумеется, и здесь бывают исключения).

Сэфайр ссылается также на «Грамматику английского языка» Джорджа Курме (George O. Curme, 1931), который хоть и предпочитал правильную форму, но признавал настойчивую противоположную тенденцию в современном ему языке.

В заключении Сэфайр утверждает, что правила, привнесённые в язык элитой, должны уважаться и обычно закрепляются в письменности, но, в конце концов, демократия, в смысле всеобщего употребления тех или иных форм языка, берёт дело в свои руки. И хотя долг учителей, как и долг политических лидеров — сопротивляться загрязнению языка и сохранять порядок, «когда рядовые носители языка бросают настойчивый вызов этому порядку, разговорная норма — повседневный голос носителей языка — должна стать героиней, меняющей порядок и устанавливающей новые стандарты.» Разумеется, этот закон действует не только в английском языке (кому любопытно, поройтесь в словарях, и вы убедитесь, что, начиная со словаря Вл.Даля, если не раньше, и вплоть до «Словаря ударений для работников радио и телевидения», 1984 г., во всех абсолютно словарях утверждалось, что следует произносить фольга, а не фольга, т.е. с ударением на первом слоге).

Итак, it’s him, как и me too (что по-русски звучало бы «меня тоже» вместо «я тоже») упорно заставляют потесниться выученные нами и становящиеся почти стерильными у носителей языка it’s he и so do / am I). Но обратите внимание, что в первом примере местоимение в косвенном падеже является сказуемым, тогда как во во втором — подлежащим! Что и переносится студентами на русский язык — см. третью часть заглавия, пример с «бабушкой» или вот ещё примеры: «меня женюсь в июле»; «внезапно я мечтал, что у меня была жену», и пр. Так что, поди, не за горами время для ещё одной поправки к нормативной грамматике!

А в заключение скажу, что сюрпризам воистину нет конца — в подтверждение чего не могу не рассказать о своём совсем свежем опыте. Кто помнит мою статью о Баланчине, помнит, возможно, и то, как я безуспешно искала видеопленку телепрограммы, посвящённой нескольким балеринам, где Сюзэн Фаррелл цитировала баланчинский перевод пушкинского «Я помню…». Я всё ещё не нашла ту плёнку, зато совсем недавно увидела другую, специально посвящённую С.Ф. (кто интересуется, может взять на заметку выходные данные: Suszanne Farrell. Elusive Muse © 2001 Winstar TV & Video, catalog no. WHE71288; Directed by Anne Bell and Deborah Dikson. Можно найти на интернете со скидкой). Там, кстати, она держит в руках и письмо Баланчина со стихами, причём так, что зрителю виден текст. И сама она трогательно мила и в этих кадрах, и во всём фильме, не говоря уже о том, как восхитительна, порой непостижимо, — на сцене. Но сюрприз, о котором я собираюсь рассказать, относится к нашей теме: именительный падеж vs. косвенный, а точнее, в данном случае — и вовсе наоборот, когда на месте законного косвенного ставится, представьте, именительный. Не раз и не два у самой С.Фаррелл прозвучало: «…of Mr. B and I», или что Баланчин сказал ей, что хотел поставить «something special for Jacques and I» (при этом она никогда не ошибалась, говоря об одном человеке: «for me» или «for him» и т.п.), или «of George and I» и «of Paul and I»; и у её прошлого напарника по сцене (в The New York City Ballet), Жака Д’Aмбуаза, тоже проскочило подобное в рассказе: «for Diana Adams and I». На сей раз затрудняюсь дать какие-либо разъяснения — разве что сочетание нарицательного существительного или имени собственного, в которых падеж в английском не различается, плюс личное местоимение в именительном падеже воспринимаются как неделимое сочетание, которое даже после предлога заставляет и местоимение оставаться неизменным (что по-русски получилось бы, например: «для друг и я» или «для Диана и я» и т.п.) А в русском, кстати, ведь помните, есть один такой вполне законный случай именительного после предлога: в восклицании Что за…! Например: «Что за сюрприз!» — не в смысле, разумеется, вопроса сколько за сюрприз? Впрочем, падеж (именительный он или винительный) яснее виден в существительных женского рода на -а/-я, то есть даже не на -ь. Ну, скажем, «Что за чепуха!» (только не путать с «рениксой», пожалуйста, господа).

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(321) 14 мая 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]