Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(321) 14 мая 2003 г.

Давид ГОЛЬДШТЕЙН (Массачусетс)

Призыв 1939 года

Давид Гольдштейн — участник Отечественной войны, подполковник в отставке. После увольнения из армии с 1961 г. до 1993 г. занимался научными исследованиями в области радиационной безопасности в аварийных ситуациях на судах с ядерными энергетическими установками, предприятиях атомной промышленности, атомных электростанциях и при проведении подземных ядерных испытаний. Принимал непосредственное участие в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. В 1972 г. защитил докторскую диссертацию. Подготовил 13 кандидатов наук.

С каждым годом остается все меньше ветеранов Отечественной войны. Но особенно мало осталось в живых тех, кого призвали в армию, когда она называлась еще Красной Армией, и весь ее личный состав носил в качестве головного убора остроконечный шлем, называвшийся многими «будённовкой». Еще не было тогда в армии генералов, они появились лишь в 1940 г.

После окончания средней школы в Ленинграде и сдачи вступительных экзаменов в сентябре 1939 г. я стал студентом Ленинградского Технологического института. Но в пылу сдачи экзаменов мы не обратили внимания, что сразу после визита в Москву Риббентропа и подписания советско-германского договора был принят закон «О воинской обязанности». 6 сентября выяснилось, что по новому закону все юноши 1920 и 1921 годов рождения будут скоро призваны в армию независимо от того, поступили они в институты или нет. И 3 ноября 1939 г. я стал рядовым красноармейцем. Согласно неоднократно опубликованным данным из призывников 1920-21 гг. рождения с войны вернулось только 3%. И с каждым годом нас остается все меньше.

С 3 декабря 1939 г. моя служба проходила на зенитной батарее 192 Зенитного артиллерийского полка 2-го корпуса ПВО в военном городке к югу от Ленинграда в районе «Средней рогатки» (у развилки Московского и Пулковского шоссе), где после войны был установлен монумент защитникам Ленинграда. 30 ноября началась война с Финляндией, но финские самолеты на Ленинград не летали, и наше участие в войне сводилось лишь к пребыванию в лютый мороз на огневой позиции по 8 часов в сутки и неоднократным, по много раз в день, пробежкам на огневую позицию по тревоге. После окончания финской кампании служба стала легче, и часто по выходным дням можно было получить увольнение в город и навестить родных и друзей.

Запомнились впечатления первых полутора лет службы. Зенитная артиллерия войск ПВО по своему оснащению техникой в то время уступала только авиации и ВМФ. В 1940-41 г.г. проходило интенсивное перевооружение зенитной артиллерии. Вместо устаревших 76 мм пушек зенитные батареи оснащалась более совершенными 85 мм орудиями с современными счетно-решающими приборами управления зенитным артиллерийским огнем. Но в отличие от английской и немецкой армии радиолокаторов по управлению зенитным огнем у Красной Армии еще не было.

Вместе с тем, тяжелое впечатление производил уровень грамотности командного состава. Большинство командиров не имели среднего образования. Даже выступивший перед нами накануне ноябрьских праздников 1939 г. полковник говорил совершенно неграмотно. Командир нашего дивизиона капитан Архипов окончил лишь 7 классов. При таком низком уровне грамотности командному составу было трудно осваивать поступающую на вооружение новую технику. Было очевидно, что Красная Армия еще не оправилась от массовых репрессий 1937-38 г.г. Армию разлагали положения уставов, где говорилось о том, что подчиненные не должны выполнять явно преступные приказы начальников.

В мае 1941 г. последовал приказ, согласно которому все военнослужащие срочной службы со средним образованием должны были сдавать экзамены на младшего лейтенанта запаса. При успешной сдаче этого экзамена срок службы в армии должен был составить два года, а для несдавших этот экзамен — три года. При этом ставилась задача задержать в армии военнослужащих, имеющих среднее образование. Но нам тогда это было не ясно, и я постарался сдать экзамен.

На Ленинградском фронте

Cлухи о вероятности войны с Германией стали циркулировать в нашем полку в мае 1941 г. В ночь на 19 июня войскам 2-го корпуса ПВО была объявлена «готовность номер один», и наш взвод управления дивизиона, куда я был переведен, двое суток устанавливал телефонную связь с батареями, которые занимали огневые позиции. Эту работу мы закончили лишь во втором часу ночи на 22 июня. А около половины четвертого утра прозвучал сигнал боевой тревоги. В 7 утра к нам приехал майор из штаба полка и сообщил, что началась война с Германией. После этого спать не пришлось еще двое суток, пока к нам в помощь не подключился личный состав, прибывший из запаса.

С июля 1941 г. мне, как сдавшему экзамен на мл. лейтенанта запаса, в порядке стажировки было поручено исполнять обязанности командира взвода управления дивизиона, а в сентябре 1941 г. я был утвержден приказом по 2-му корпусу ПВО в должности командира взвода.

В военном городке на «Средней рогатке» в августе-сентябре мне пришлось быть свидетелем всех основных воздушных боев на южных подступах к Ленинграду, а затем и первых воздушных налетов на Ленинград. Первые немецкие самолеты-разведчики стали появляться в ленинградском небе еще в июле 1941 г. Они обычно летали на высоте 6000 м, и огонь нашей зенитной артиллерии по ним оказался совершенно неэффективным. Поэтому из-за огромного бесполезного расхода снарядов вскоре нам запретили открывать огонь по одиночным самолетам, летящим на больших высотах. Надеясь быстро захватить город, немецкое командование сначала воздерживалось от бомбежек Ленинграда. Начиная с конца августа, дальнобойная артиллерия стала обстреливать южные окраины города, в том числе и наш военный городок, и над нашими головами ежедневно шли воздушные бои между нашими истребителями, в основном И-16 и И-153, и немецкими Мессершмиттами-109. Победа в этих боях обычно была на стороне немцев, в том числе, когда явное численное превосходство было на стороне наших истребителей. Ме-109 был целиком изготовлен из металла, имел большую скорость и большую высоту полета, а также был вооружен скорострельной пушкой. Наши же облицованные фанерой истребители имели на вооружении только пулемет. Обычно, сбив наш истребитель, немцы успевали расстрелять наших летчиков, спускавшихся на парашютах. Поэтому совсем не вызывают удивления опубликованные недавно в Энциклопедии Третьего рейха (М.: «Локхид»; «Миф», 2000) данные о том, что 34 лучших германских летчика сбили каждый более 150 самолетов противника, а Эрих Хартман сбил 352 самолета. (Наши же трижды герои Покрышкин и Кожедуб сбили только 59 и 62 самолета).

31 августа 1941 г. немцы произвели первый воздушный налет на аэропорт «Пулково». После налета в аэропорту горели несколько самолетов. Хорошо запомнился и первый налет на город 30-ти немецких бомбардировщиков 7 сентября в 16 часов. Самолеты шли с юга на высоте 4000 м. Несмотря на плотный огонь зенитных батарей нашего и соседних полков, немецкие самолеты успешно сбросили зажигательные бомбы на крупнейшие Бадаевские продовольственные склады, которые затем долго горели. На другой день передовые механизированные части группы армий «Север», захватив Шлиссельбург, блокировали Ленинград с суши. В городе сразу пришлось снизить нормы выдачи хлеба.

С нашего наблюдательного пункта хорошо были видны основные сражения, в которых немцы пытались прорваться к Ленинграду. Положение города было очень тревожным. Позднее из мемуаров Жукова стало известно, что он прилетел в блокированный Ленинград 9 сентября, чтобы сменить Ворошилова на посту командующего Ленинградским фронтом. Когда Жуков прибыл в Смольный, военный совет фронта обсуждал необходимые меры на случай невозможности удержать город, включая минирование важнейших военных объектов, в том числе и кораблей Балтийского флота. Причем эти мероприятия готовились с разрешения Сталина (Д.Волкогонов. «Триумф и трагедия»). Жуков закрыл заседание Военного совета и указал, что «никаких мер на случай сдачи города пока проводить не следует».

В эти дни яростные атаки немецких войск имели место на участке 42-й армии. Их танки вели наступление на Пулковские высоты со стороны Урицка (Лигово). Действия немецких войск поддерживались авиацией и тяжелой артиллерией. Жуковым были приняты срочные меры по усилению обороны города на этих направлениях. В том числе часть зенитных орудий 2-го корпуса ПВО была поставлена на прямую наводку для усиления обороны на самых танкоопасных направлениях. Эти меры оказались исключительно своевременными. Уже 11 сентября 1941 года два батальона танков и батальон мотопехоты противника были остановлены огнем зенитных батарей нашего полка, установленных по указанию Жукова южнее Пулковской обсерватории. Встретив сильный огонь, немцы свернули к Финскому заливу, сходу взяли поселок Стрельну и вышли на окраину города в 4-х км от Кировского завода, где снова были остановлены огнем зенитных орудий. Тогда перед наступающими с юга немецкими частями никаких наших войск, кроме зенитной артиллерии, по существу не было. Хорошо запомнились мои впечатления тех дней. Как-то, в середине сентября, выйдя на развилку Московского и Пулковского шоссе, я увидел колону автомашин, в которых сидели вооруженные люди в штатском, перепоясанные пулеметными лентами. Мне захотелось протереть глаза и я подумал: «То ли я смотрю фильм о 1918 годе, то ли это действительно происходит сейчас».

15 сентября немцам при мощной авиационной поддержке удалось взять Пушкин (Царское село), и в последующие дни развернулось тяжелое сражение. Враг пытался захватить Пулковские высоты и Урицк, но героические защитники города снова и снова отбрасывали противника на исходные позиции. В этих боях огромную роль играла артиллерийская поддержка кораблей Балтийского флота и дерзкие контратаки морской пехоты. Часть корабельной артиллерии крупного калибра была поставлена на железнодорожные платформы и, часто меняя огневые позиции, ежедневно вела артиллерийскую дуэль с немецкой тяжелой артиллерией. Одна такая батарея корабельной артиллерии на железнодорожной платформе ежедневно вела огонь по немцам из района «Средней рогатки», позади нашего военного городка. Когда же немецкая дальнобойная артиллерия открывала ответный огонь, корабельная артиллерия быстро уезжала на другую огневую позицию. При этом недолеты немецких ответных ударов часто ложились в районе нашего военного городка.

В сентябре 1941 г. зенитная артиллерия нашего полка ежедневно вела огонь по немецким самолетам, и мы несли первые потери как от самолетов противника, так и от огня его тяжелой артиллерии. С сожалением приходится отметить недостаточную эффективность в этих боях огня наших зенитных батарей при отражении налетов немецких самолетов на город на большой высоте и в ночное время. Но, когда враг пытался бомбить с небольшой высоты позиции наших батарей, мы убедились в действенности огня наших орудий. Пикирующие на зенитные батареи немецкие самолеты, находясь под огнем зенитных орудий, ведущих огонь прямой наводкой, обычно беспорядочно сбрасывали бомбы и выходили из пике. Еще лучше показали себя 76 — и 85-миллиметровые зенитные орудия при стрельбе по танкам.

Кульминационный момент сражения за Ленинград наступил примерно 17 сентября, когда группа армий «Север» пошла в решительное наступление на приморском участке фронта между Пулковскими высотами и Финским заливом. В этом бою корабельная артиллерия крупного калибра открыла такой ураганный огонь по наступающим немецким войскам, что они в панике бежали. Этому успеху корабельной артиллерии в значительной мере способствовало то обстоятельство, что она была своевременно нацелена Жуковым на этот рубеж сразу после его вступления в должность командующего фронтом.

Вскоре, убедившись в прочности обороны Ленинграда, немцы перешли к разрушению города с воздуха и артиллерийским огнем. При этом артиллерийский огонь по городу велся только с юга, т.к. финский маршал Маннергейм отказывался выполнить требования Гитлера об обстреле Ленинграда из дальнобойных орудий. В память об этом в Санкт-Петербурге до сих пор на Невском проспекте сохранилась надпись «При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна!»

8 ноября 1941 г. я был переведен на должность командира взвода управления 23 батареи 192 Зен. Арт. Полка. Огневая позиция батареи находилась около деревни Шушары, вблизи шоссе Ленинград-Москва, примерно в трех километрах от занятого 15 сентября немцами г. Пушкина. Ежедневно с наступлением темноты одиночные немецкие самолеты пролетали над нашей огневой позицией на бомбежку Ленинграда. Когда мы открывали огонь по самолетам противника или по приказу свыше по целям в г. Пушкине, немцы иногда открывали огонь по нашей позиции, но потерь у нас не было. Огневая позиция была хорошо оборудована окопами и блиндажами. Низкая эффективность огня наших батарей по немецким самолетам приводила бойцов в уныние. В то же время очень тяжелое впечатление производили эпизодические посещения блокадного Ленинграда. Особенно запомнилось 4 января 1942 г., когда на моем пути пешком от штаба полка, расположенного где-то в районе Волкова кладбища, к центру города каждые 50-100 метров мне встречались люди, которые везли на санках покойников, некоторых в гробах, но чаще завернутых в простыни. Иногда встречались брошенные такие упаковки. Видимо, у везущих не хватило сил тащить дальше свой печальный груз.

В феврале 1942 г. выяснилось, что еще 29 декабря 1941 г. приказом по Ленинградскому фронту мне было присвоено воинское звание — «Мл. лейтенант» и 12 марта я был командирован на учебу на двухмесячные курсы командиров минометных батарей в г. Самарканд в Артиллерийскую академию (тогда в армии офицеров зенитчиков было много, а минометчиков явно не хватало). Вечером я шел пешком через центр города до Финляндского вокзала, т.к. никакой транспорт не работал. На Невском не видно было людей, и стояли занесенные снегом трамваи. Всю ночь поезд тащился примерно 60 километров до станции Ладожское озеро. Ясным солнечным утром 13 марта при 30° мороза мы быстро проскочили на попутной машине по знаменитой «Ледовой дороге» около 30 км до другого берега Ладожского озера, но только 2 апреля 1942 г. добрались до Самарканда.

В Самарканде шла совсем другая жизнь, как будто никакой войны не было. Не было и светомаскировки. Занятия на курсах командиров минометных батарей проводили очень подготовленные офицеры, учили только тому, что потребуется на фронте. Закончились занятия выездом в предгорный район вблизи Самарканда и боевыми стрельбами из 120 мм минометов. К выпуску 10 июня всем прибывшим на курсы с фронта присвоили очередные воинские звания.

На Воронежском фронте

5 июля 1942 г. уже в Москве я был назначен Главным артиллерийским управлением в распоряжение начальника артиллерии 3-й резервной армии на должность командира минометной батареи. Однако по пути к месту назначения выяснилось, что эта армия превратилась в 60-ю действующую армию и срочно направилась в район Воронежа. Сюда в самом конце июня между Курском и Белгородом прорвалась немецкая 4-я танковая армия, которая стремительно прошла около 150 км по равнинной местности к Дону, с ходу в первых числах июля форсировала Дон и захватила центральную часть Воронежа. Эту брешь в советской линии фронта и должна была закрыть 60-я армия. Догнать штаб артиллерии армии и получить назначение я смог только 19 июля вблизи от Воронежа. Наконец я был направлен в 232 стрелковую дивизию, на должность командира 120 мм минометной батареи 712 стрелкового полка. Перед отбытием в полк представился командиру 232 стрелковой дивизии — немолодому подполковнику Улитину (вскоре он получил звание полковника и в январе 1943 г. стал генерал-майором). Через пару часов я уже представлялся командиру 712 стрелкового полка — майору Сычеву и вскоре был на батарее. Она располагалась на опушке леса в 3,5 км от Дона примерно в 20 км севернее Воронежа. Немцы здесь находились на противоположном берегу Дона. Батарея состояла из трех взводов. В ней было шесть 120 мм минометов, всего 64 человека личного состава и 6 автомашин.

Познакомившись с батареей и ее расположением, я понял, что ее огневая позиция стоит слишком далеко от переднего края (3,5 км). Нас учили в Артиллерийской академии, что 120 мм минометная батарея должна занимать огневую позицию не далее 800-1200 м от переднего края, так как иначе точность стрельбы по противнику на расстояниях более трех км совершенно недостаточна вследствие большого рассеяния, хотя максимальная дальность стрельбы 120 мм минометов составляла 5,7 км. Я решил для начала выдвинуть один взвод примерно на 2,5 км вперед в деревню Маховатка и попробовать оттуда вести огонь по целям в районе стоящего на противоположном берегу Дона большого (на 800 дворов) села Хвощеватка, занятого немцами.

Уже на другой день мы сходили с комиссаром батареи Коноваловым в Маховатку на рекогносцировку. Эта деревушка (около 25-30 дворов) располагалась между Доном и Задонским шоссе, идущим на север от Воронежа. Первый дом находился в 600-700 м от Дона, а последние дома через 900-1000 м немного не доходили до Задонского шоссе. В ночь на 27 июля мы выехали в Маховатку и установили два миномета за одним из домов. Днем вели пристрелку по отдельным целям в Хвощеватке, а к вечеру немцы, заметив появление новой батареи полковых минометов, открыли прочесывающий огонь по деревне, и осколком одного снаряда был убит часовой рядовой Шанулин. Эту первую жертву в результате моего активного вмешательства в спокойную фронтовую жизнь батареи я запомнил на всю жизнь.

11 августа нашему полку была поставлена задача овладеть Хвощеваткой, и на другой день в 5 часов утра после залпа поддерживающих наш полк «катюш» два стрелковых батальона перешли в наступление с плацдарма на правом берегу Дона. Немцы сразу открыли огонь из всех своих огневых средств по наступающей пехоте и нашим переправам через Дон. С моего наблюдательного пункта было хорошо видно, как два миномета из-за домов открыли огонь по нашей пехоте. Но огнем моей батареи вскоре удалось их подавить.

Весь день батальоны продвигались к деревне, ночь ушла на сбор и отправку раненых, и к утру 13 августа батальон Дружинина, вплотную подойдя слева к деревне, возобновил наступление. Я их поддерживал из-за Дона огнем своей батареи. Однако около часу дня немцы бросили танковую бригаду на наступавший батальон и быстро ликвидировали все результаты наступления нашего полка. Стволы моих минометов стали краснеть от непрерывных залпов, но немецкие танки прошли все рубежи, хотя артиллерия, поддерживавшая наш полк, вела по ним огонь.

Сделав свое дело, танки стали разворачиваться. В какой-то момент между двумя группами танков, обошедших сравнительно небольшой участок, появилась большая группа пехоты. В линии полковой связи послышались громкие запросы: «Чья пехота между рощей «квадратной» и рощей «клин»? Вскоре последовал приказ: «Всей артиллерии открыть огонь по этой пехоте!» Открыла огонь и моя батарея. Но небольшая колонна пехоты быстро удалялась с поля боя в сопровождении танков. Картина стала проясняться несколько позднее — это немцы повели в плен солдат одной роты батальона Дружинина. На этом закончилось наступление нашего полка на Хвощеватку.

В итоге боя в батальоне Дружинина со всеми тылами с трудом насчитали 100 человек. Потом сверху пришла информация, что наш полк своим наступлением успешно отвлек на себя с другого участка фронта немецкую танковую бригаду. Батальон Дружинина быстро пополнили примерно до 500 человек. Сам комбат оказался раненым, а о захваченных немцами в плен наших солдатах никто не вспоминал. Но я вспоминал об этом бое в 1989 г., когда сессия Верховного совета очень зло осуждала одно из заявлений Андрея Сахарова, в котором он упоминал сообщения зарубежной прессы о том, что наши летчики в Афганистане то ли бомбили, то ли обстреливали колонну наших пленных солдат.

Таких же бессмысленных наступлений наших войск, когда они вели так называемую «активную оборону», за время войны было очень много. (Можно, например, напомнить многомесячную мясорубку, которую организовывало советское командование в 1942 г. под Ржевом). Немцы, обычно, таких частных наступательных операций в обороне не проводили. Кроме того, в обороне они хорошо оборудовали свой передний край с учетом рельефа местности, и обязательно отрывали окопы полного профиля (до 2-х метров глубиной). В то же время передний край наших войск на Дону проходил непосредственно по берегу реки, и окопы обычно были недостаточной глубины. Все это систематически вело к ненужным потерям. Иногда офицеры, вновь назначенные в роты вместо вышедших из строя, погибали по пути в роты или были ранены.

В 1942 г. артиллерийские батареи на нашем участке фронта должны были каждый раз получать разрешение на открытие огня, а моих 120 мм мин я мог расходовать сколько хотел. Они были гораздо дешевле артиллерийских снарядов, т.к. их могли отливать на любых, едва приспособленных производствах, а артиллерийские снаряды выпускали лишь на специальных заводах министерства боеприпасов. Вместе с тем, 120-мм мины весом 16 кг имели больший радиус поражения, чем артиллерийские снаряды такого же калибра. Поэтому, с учетом дефицита артиллерийских снарядов, командиры стрелковых батальонов и рот часто просили меня поддержать их огнем, и я, как правило, не отказывал им, если до их целей у меня хватало дальности стрельбы. Часто я получал и указания от командира полка о поддержке огнем какой-либо стрелковой роты. При этом на основной огневой позиции в Маховатке я имел два взвода, а один взвод оставил на опушке леса для ведения огня ночью, когда огневую позицию легко засечь.

Вскоре большая активность моей батареи надоела немцам. С 1-го сентября они стали вести пристрелку, и 3-го сентября несколько снарядов разорвалось непосредственно на основной огневой позиции. Трое наших солдат были легко ранены. После этого я решил значительно улучшить инженерное оборудование огневой позиции. Вспомнил все, чему меня учили на курсах. Углубили минометные окопы, построили ходы сообщения полного профиля между минометными окопами. Построили под домами блиндажи с перекрытиями из 40-50 см бревен, которые готовили в лесу. Запретил появляться на огневой позиции вне укрытий. Больше мы потерь личного состава на огневой позиции не имели, хотя обстрелы продолжались.

10 cентября, взяв с собой ординарца Шебалина, я пошел в третий батальон, откуда звонили и просили помощи. Немецкий пулеметчик не давал им покоя. Батальон располагался у Дона в районе деревни Медовка. В штабе батальона нас направили в роту, откуда и поступила просьба о помощи. Путь в роту лежал через высокие камыши и на первый взгляд не представлял особой опасности, хотя здесь до немецкого переднего края было уже совсем близко. (Дон выше Воронежа имеет небольшую ширину). Командир роты встретил меня с радостью, и сразу мы пошли к Дону. Недалеко от реки — остановились и стали рассматривать в бинокли противоположный берег. Рядом был ход сообщения, но казалось, что высокая, в рост человека, трава является достаточным укрытием. Видимо, все же блеск биноклей выдал нас и привлек внимание немецкого пулеметчика.

Никогда раньше я не был под прицельным пулеметным огнем. Неожиданно кругом нас все затрещало. Мы упали, и где-то рядом слышался свист и стук пуль, пролетающих и попадающих в землю. Командир роты громко позвал санитарку. Я, оправившись от неожиданности, почувствовал жжение в правом бедре. Оказалось, что я получил ранение в верхней трети правого бедра. Из бедра торчала немецкая пуля. Позднее стало ясно, что это было легкое ранение, но сразу встать на раненную ногу было очень трудно. Командиру роты достались три пули (в колено и в обе руки).

В медсанбате я провел 4 дня и, узнав от кого-то, что наш полк готовится к наступлению, 15 сентября утром сел в кабину проезжавшей мимо машины моей батареи и вскоре был на полковом медпункте, где договорился с врачом, что буду ездить на перевязки. Затем дня четыре пролежал на батарее. В один из вечеров позвонил командир полка Сычев. Услышав мой голос, строго спросил: «Почему не докладываешь, что вернулся на батарею?» Я что-то буркнул, кажется, что только что собирался доложить.

22 сентября снова позвонил Сычев: «Гольдштейн, сматывай удочки!» Через несколько часов я был со всей батареей в лесу у штаба полка. Сычев, увидев меня с палкой, явно доброжелательно поприветствовал: «У, хромой черт!» Раньше мне передавали, что, узнав о ранении меня и командира роты, командир полка страшно ругался и он, безусловно, был прав. Но когда я сбежал из медсанбата и оказался на своей батарее, он явно сменил гнев на милость и относился ко мне очень хорошо.

Оказалось, что опять готовилось небольшое наступление в целях захвата еще одного плацдарма на правом берегу Дона. Наш полк переводился на участок фронта на 7-8 км ближе к Воронежу в район села Новоподклетное. В этом небольшом населенном пункте Сычев велел мне занять огневую позицию, установив минометы за домами. Видимо, до этого ему понравилась моя огневая позиция за домами в Маховатке. Однако, когда я подъехал поздно ночью в Новоподклетное, там уже занял позиции целый минометный полк. За домами стояли двадцать таких же, как в моей батарее, 120 мм минометов. Поэтому я принял решение поставить батарею на обратном скате небольшой возвышенности немного правее и позади Новоподклетного. Радиосвязи мы тогда не имели, и я смог доложить командиру полка о принятом мною решении лишь через пару часов, когда мы подключились к полковой цепочке связи. Он сначала проявил некоторое недовольство, но затем, когда я объяснил ему, что сумею с этой позиции поддержать наши роты огнем на всех необходимых участках, согласился с моим решением.

На следующий день действия немецкой авиации подтвердили правильность принятого мною решения. Около 10 часов утра немецкие самолеты стали сбрасывать бомбы на позиции минометного полка в Новоподклетном, и там были потери. Сычев, естественно, больше не спрашивал, почему я не точно выполнил его указание. Через пару дней мне удалось перевести огневую позицию батареи на этом участке ближе к переднему краю в глубокий овраг, откуда мы могли вести огонь и днем и ночью. На этой огневой позиции в овраге в 700 м от Дона моя батарея простояла более двух месяцев, и мы совсем не имели потерь.

В начале октября командир полка вызвал меня на плацдарм на свой передовой командный пункт на правом берегу Дона. Накануне нашему полку удалось провести небольшое наступление и расширить этот плацдарм. Сычев хотел иметь под рукой командиров батарей в целях лучшей поддержки пехоты в случае ожидавшегося контрудара немцев. До немцев здесь было совсем близко, но зато имелись укрытия, хорошо оборудованные в высоком, обрывистом берегу Дона.

Немцы пытались вернуть небольшой участок потерянной территории и таким образом значительно уменьшить территорию нашего плацдарма или совсем его ликвидировать. Более часа они вели артиллерийскую подготовку и затем неоднократно пытались выбить роту нашего полка с занимаемой ею позиции. При отражении этих атак большую роль сыграла огневая поддержка стрелковой роты всеми имеющимися в полку средствами и, в частности, моей 120 мм минометной батареи, 76 мм артиллерийской батареи и роты 82 мм минометов. Причем, по просьбе Сычева, мне удалось удачно координировать огонь указанных средств, и наши пехотинцы успешно смогли отбить все атаки и удержать свои позиции. Но в отдельные моменты огонь немецкой артиллерии и минометов был очень интенсивным, в том числе по переправе и участку берега Дона, в котором находились наши укрытия. Когда немецкие атаки наконец закончились, Сычев зазвал меня к себе в блиндаж и сказал, что назначает меня начальником артиллерии полка. Он добавил также, что надеется согласовать это назначение со штабом дивизии. Такая должность в стрелковых полках была тогда недавно введена.

Через пару дней, когда обстановка стабилизировалась, передовой командный пункт полка был переведен на левый берег Дона, и я там находился несколько дней, исполняя обязанности начальника артиллерии полка. Но через некоторое время в полк прибыл назначенный официально начальником артиллерии нашего полка старший лейтенант Стативко. Он был моложе меня на год и до этого командовал такой же, как моя, минометной батареей в соседнем 605 стрелковом полку нашей дивизии. Вскоре у нас сложились хорошие взаимоотношения. (Сейчас я думаю, что, вероятно, меня не утвердили в этой должности, учитывая мою фамилию). После этого я вернулся на свою батарею, причем не помню никакого сожаления по поводу того, что меня не утвердили в новой должности. Видимо, тогда мне не совсем было ясно, чем должен повседневно заниматься начальник артиллерии стрелкового полка, а на батарее я чувствовал себя уверенно. Вскоре, в октябре, мне присвоили звание старшего лейтенанта.

В конце ноября, когда стало известно об успешном наступлении наших войск под Сталинградом и окружении армии Паулюса, в дивизии стали говорить о вероятности скорого перехода в наступление, но сроки его все откладывались. Только примерно 10 января 1943 г. наша дивизия получила приказ совершить марш около 50 км вдоль Дона на юг для последующего ввода в прорыв обороны немцев. Наш полк совершил такой марш в течение двух суток в район населенного пункта Масловка. Причем двигались мы только в темное время суток по бездорожью, оставив свои автомашины в тылу полка. Взамен батарея получила 8 или 9 повозок, каждая с парой лошадей.

На другой день после прибытия в Масловку я должен был выбрать огневую позицию сравнительно недалеко от берега Дона, где временно заняли оборону наши батальоны. Проведя рекогносцировку района, я обнаружил, что весь участок покрыт зарослями высокой, в рост человека, травы. Причем на этом довольно ровном участке имелась только одна лощина, которая была отмечена на картах.

На первый взгляд напрашивалось решение выбора огневой позиции в этой лощине. Но поскольку эта лощина отмечена на карте, немцам было бы легко догадаться, где стоит моя батарея и открывать по ней огонь. Нас еще на курсах в академии учили, что немецкая акустическая разведка не может засечь позицию минометной батареи из-за глухого (не четкого) звука стреляющих минометов. Поэтому я поставил батарею на ровном месте в очень высокой траве метрах в 150 левее этой лощины. Через пару дней мне подвезли машину мин, и я не без гордости демонстрировал заехавшему на батарею командиру полка Сычеву: как только моя батарея открывала огонь по немцам, одна-две немецких батареи открывали ответный огонь по пустой лощине справа от моей огневой позиции.

В наступлении

Ранним солнечным морозным утром 23 января 1943 г. нас, наконец, вводили в прорыв в немецкой обороне, который за несколько дней до этого обеспечили наши соседи слева, начавшие наступление 12-14 января южнее Воронежа, где они прорвали фронт 2-й немецкой и 2-й венгерской армий. Наша дивизия переходила на правый берег Дона по льду по сравнительно узкому проходу в минном поле, подготовленному саперами. К концу дня наш полк подошел к большому селу Кочетовка юго-западнее Воронежа. В этом селе располагались склады продовольствия и боеприпасов немецкой группировки, еще оборонявшей Воронежский плацдарм. Кочетовку оборонял небольшой гарнизон, но попытки дивизии взять ее с ходу привели к большим потерям, и нашему полку пришлось провести под этим селом около трех суток.

На третий день, после того, как попытки фронтального наступления на Кочетовку оказались безуспешными, была сделана попытка обойти Кочетовку по оврагам. Когда немцам стало ясно, что наш полк перерезал предпоследнюю дорогу, и им грозит окружение, в ночь на 28 января они взорвали несколько складов и быстро ушли из Кочетовки. Наутро батальоны нашего полка, имеющие сравнительно легкое вооружение, прямо через овраг вышли на дорогу за Кочетовкой и по приказу командира дивизии двинулись за отступающими немцами. Вся же артиллерия дивизии, включая и мою батарею, вынуждена была вернуться по дорогам и пройти через Кочетовку вместе с двумя другими полками дивизии. Это позволило немцам несколько оторваться от наших войск, т.к. они легко отбивались от пехоты нашего полка, лишенной артиллерийской поддержки.

Выступить из Кочетовки артиллерийский полк дивизии и вся артиллерия нашего полка смогли только следующим ранним утром 29 января. Причем из-за недостатка транспортных средств я взял с собой только два взвода. Маршрут наш лежал через Верхнее и Нижнее Турово к ж.д. станции Курбатово. При подходе к этой ж.д. станции мы услышали стрельбу, и я получил приказание командира полка развернуть батарею на огневой позиции на окраине населенного пункта, из которого слышались одиночные выстрелы. Но буквально через одну-две минуты я был вторично ранен, скорее всего, пулей снайпера. Ему, видимо, было легко отличить фигуру командира, одетого в белый полушубок с биноклем на груди. Ранение, на этот раз в мягкие ткани предплечья правой руки, оказалось снова легким. Поэтому, с разрешения командира полка, я передал временно своему заместителю лейтенанту Хворосту следовавшие со мной два взвода, а сам вместе с ординарцем вернулся на несколько дней в Кочетовку, где еще оставались тылы полка, санитарная рота и один взвод моей батареи. В конце первой декады февраля мы присоединились к основным силам полка в селе Курской области — Останино.

В дальнейшем до конца февраля нашей дивизии пришлось принять участие в довольно необычном наступлении. Оно проводилось в ходе Воронежско-Касторненской операции. Немцы, явно напуганные гибелью армии Паулюса в Сталинграде, довольно быстро отходили под натиском войск Брянского, Воронежского и Юго-западного фронтов. Причем на левом фланге Воронежского фронта наша дивизия совместно с еще пятью стрелковыми дивизиями быстро продвигалась в направлении от Воронежа к г. Сумы. В это время часть немецких и венгерских войск, которым удалось вырваться из грозившего им окружения в районе Воронежского плацдарма, отступала позади наших шести стрелковых дивизий. В ходе этого наступления примерно первые 150 км наша дивизия не поспевала за отступающими немецкими соединениями.

По ночам мы останавливались на отдых в больших богатых селах Курской области. Tакие села легко размещали и кормили наши войска, т.к. путь наш лежал в стороне от больших дорог, и немцы не успели забрать у крестьян собранный осенью урожай. Однако соли и мыла у населения совсем не было, и после нескольких таких ночевок в селах мы все сильно завшивели. Помню, как, зайдя по вызову в домик, где расположились командир и начальник штаба полка, я застал их без гимнастерок — они били вшей. Мне приходилось от вшей особенно трудно, т.к. вши собирались на повязке раненой правой руки, и на руке в области раны целый день ощущался сильный зуд. Приходилось ежедневно вечером перевязывать раненную руку с помощью медицинских пакетов первой помощи. Благодаря этому удавалось уснуть, но к утру сильный зуд возобновлялся, т.к. вши собирались и на новой повязке. Поэтому, если утром позволяло время, я часто снова менял повязку. Но из-за частых перевязок рана на руке заживала очень медленно. Я старался также не пользоваться при ночевках предоставляемыми хозяевами постелями и спал где-нибудь на скамейках или на стульях.

Особенно успешно наступление шло на южном участке Воронежского фронта, где передовые части 16 февраля овладели Харьковом. Перед фронтом же нашей дивизии во второй половине февраля немецкие и венгерские соединения явно замедлили ход своего отступления и начали завязывать бои за каждый оставляемый населенный пункт. В этих боях дивизия несла огромные потери, так как войска при быстром продвижении оторвались от своих тылов и не имели подвоза боеприпасов. Поэтому населенные пункты приходилось атаковать без артиллерийской поддержки. В результате этого территория с трех сторон вокруг захваченных нами населенных пунктов была буквально усеяна трупами наших воинов, которые долго затем никто не убирал. Выполняя строгие приказы, мы быстро шли вперед. Но в целом немецкое отступление явно заканчивалось, они без боя уже не оставляли ни один населенный пункт.

В связи с большими потерями, входя в освобождаемые населенные пункты, мы мобилизовывали всех мальчишек, которым за время оккупации исполнилось 18 лет, и мужчин, по каким-то причинам оказавшихся в деревнях (некоторые, попав в окружение, просто вернулись домой, другие убежали из немецкого плена). Поэтому внешний вид нашей наступающей пехоты сильно изменился, т.к. в связи с отставанием тылов новобранцев не успевали переодевать в военную форму. Внешний вид наших наступающих солдат одно время даже запутал немцев, — они решили, что с ними воюют партизаны. Когда же они разобрались, в чем дело, то стали при оставлении населенных пунктов расстреливать всех мужчин призывного возраста. Теперь в освобождаемых населенных пунктах нас часто встречали заплаканные женщины, и в некоторых избах лежали либо покойники, либо тяжелораненые мужчины или еще молодые мальчишки. В эти дни, 25 или 26 февраля, мы пересекли границу Украины и, пройдя лишь несколько километров, сделали остановку в небольшом населенном пункте Сумской области.

27 февраля в середине дня мне позвонил командир полка Сычев. Он сообщил, что в бою убит начальник штаба полка, и сказал, что назначает меня начальником штаба полка, добавив, что предварительно согласовал мое назначение со штабом дивизии. Этим он, видимо, хотел подчеркнуть, что надеется на этот раз на мое утверждение в этой должности. Сычев приказал мне прибыть на окраину большого села (Мирополье), на месте разобраться в обстановке и возглавить действия наших батальонов в ночном бою. При этом он послал со мной также двух политработников.

Оставив батарею на попечение своего заместителя лейтенанта Хвороста, я довольно быстро собрался в путь. Но мы смогли добраться на занятую нашими батальонами окраину Мирополья только уже в темноте. В селе шел ночной бой, и нашим глазам предстала довольно безрадостная картина. Днем в бою за Мирополье роты нашего полка понесли очень большие потери, но все же сумели захватить примерно десяток домов. Однако немцы, отступив в глубь села, вели интенсивный огонь с использованием зажигательных пуль, которые воспламеняли соломенные крыши домов. На наших глазах догорало несколько украинских хат. За несколькими оставшимися домами находилась наша пехота, отвечавшая немцам огнем.

К одному такому дому нам удалось проскочить. Там оказались остатки одного батальона нашего полка под командованием лейтенанта Василия Зырянова. Он познакомил нас с обстановкой и сказал, что без получения пополнения и артиллерийской поддержки ни о каком дальнейшем продвижении вперед не может быть и речи. У него здесь за двумя домами осталось от батальона лишь несколько десятков человек. Мы вместе попытались по телефону связаться с командиром полка, но был уже третий час ночи, и у нас ничего не получилось. Тогда один из прибывших со мной политработников попросил у меня разрешения вернуться в штаб полка для доклада обстановки командиру полка. Я его отпустил.

Часа через полтора и второй прибывший со мною политработник попросил моего разрешения вернуться в штаб за пополнением. Теперь я сразу понял, что он просто хочет, пока темно, вернуться в более безопасное место, но я решил не задерживать его, так как не видел никакой пользы в его присутствии здесь. Для себя же я сразу решил, что останусь в Мирополье. Постепенно мы с Зыряновым постарались оптимально расположить оставшийся личный состав батальона за укрытиями так, чтобы в случае немецкой контратаки встретить противника дружным огнем. Когда мы закончили эти мероприятия, я решил как-нибудь проскочить за другой дом, расположенный примерно в 30-40 метрах слева, откуда вели огонь солдаты нашего соседнего батальона. Необходимо было разобраться, сколько личного состава там осталось, и кто ими командует. Однако немцы все чаще пускали осветительные ракеты, и их огонь еще усилился.

В седьмом часу утра появились первые признаки рассвета, откладывать мой намеченный маневр за другую хату больше было нельзя. Я попытался проскочить это расстояние очень быстро, но когда я был уже на уровне дома, и до поворота за его угол оставалось не более двух метров, я почувствовал очень сильный удар по левой руке, как будто у меня отрубили кисть руки. Хорошо запомнилась первая проскочившая в мозгу мысль: «Эх, опять!» Но в следующий момент я завернул за угол дома и увидел вместе с солдатами командира другого батальона старшего лейтенанта Зварыгина. Я его тоже хорошо знал.

Но прежде всего я попал в руки санитарок. Боль в руке была совершенно нестерпимой. Как потом выяснилось, разрывная пуля перебила локтевую кость левой руки, выбив из нее около 3 см, и повредила локтевой нерв. Выходное отверстие раны по составленной позднее в госпитале истории болезни составляло 7х9 см. Девушки обработали мою рану, перевязали руку и поместили ее в специальную металлическую шину, представлявшею собой довольно жесткую сетку из проволоки, которой можно было придать необходимую форму. Когда они закончили эту процедуру, рука перестала произвольно двигаться, и от этого боль в руке стала чуть менее острой. Возможно, этому способствовал и крепкий напиток, налитый мне командиром батальона. При этом стало ясно, что в отличие от первых двух ранений, когда я принял меры, чтобы побыстрее вернуться в строй, в данном случае ранение было настолько серьезным, и боль в руке столь нестерпимой, что ни о каком скором участии в боевых действиях не могло быть и речи. Было также ясно, что только быстрая обработка раны в условиях госпиталя может исключить серьезные осложнения, например, развитие гангрены. С учетом этого, мне удалось выбраться под огнем с поля боя, и к концу дня 28 февраля 1943 г. я оказался в полевом госпитале в г. Обоянь, Курской области.

Так закончилось для меня участие в боевых действиях. Но я с удовольствием вспоминаю о том, что за семь месяцев командования минометной батареей мне удалось обеспечить выполнение всех поставленных перед батареей задач при минимальных потерях личного состава. Моя батарея за этот период потеряла только одного человека — рядового Шанулина, и три солдата были легко ранены. Правда, в октябре 1942 г. был еще убит комиссар батареи Коновалов, когда он выполнял задание комиссара полка в одной из стрелковых рот. Но за этот же период личный состав батальонов нашего 712 стрелкового полка сменился почти полностью несколько раз. Причем огромные потери имели место и в обороне, и в наступлении. Поэтому меня не удивляет, что потери наших войск в войне превысили в три раза потери Германии, проигравшей войну. В целом же следует согласиться с образной оценкой действий Красной Армии в первые два года войны, данной известным писателем-фронтовиком Виктором Астафьевым: «мы залили землю кровью, противник ею захлебнулся… Божьей милостью нам досталась огромная территория, которая и сыграла спасительную роль» (ж. «Родина», №6-7, 1991; Изд. «Советская Россия», с. 87).

Между тем, пока я находился в госпитале в г. Обоянь, обстановка на Воронежском фронте резко обострилась. Как пишет в своих мемуарах маршал Жуков: «В начале марта противник из района Люботина нанес сильный контрудар по войскам левого крыла Воронежского фронта; неся потери, наши войска отступали. 16 марта противник вновь овладел Харьковом и начал развивать удар на белгородском направлении (…), и 18 марта танковым корпусом СС был захвачен Белгород….» При этом от пленных немцев стало известно, что одна немецкая танковая дивизия имела задачу захватить Обоянь.

В нашем госпитале примерно 10 марта появился представитель штаба армии, который собрал врачей и всех ходячих раненых, не требующих ежедневной медицинской помощи. Он рассказал о немецком контрнаступлении, в ходе которого ими снова было занято 8 городов, и разъяснил, что транспортные возможности фронта по эвакуации госпиталя ограничены. Поэтому командованием принято решение, чтобы все ходячие раненые сами следовали на восток. На следующий день, получив на руки необходимые документы и сухой паек, мы втроем двинулись на восток в направлении Старого Оскола.

Этот, в основном пеший, переход хорошо запомнился. Начало нашего пути проходило через те же населенные пункты, которые за две-три недели до этого мы с боями освобождали от противника. Причем многие из этих деревень так и стояли, окруженные полями, на которых видны были не убранные еще бугорки трупов наших солдат. 14 марта мы оказались в Старом Осколе, а затем 15 марта на попутных товарных составах прибыли в г. Ельце, где в эвакогоспитале выяснилось, что мое ранение требует проведения дальнейшего лечения в тыловых госпиталях. Всего я провел в госпиталях ровно полгода и 28 августа 1943 г. выписался из госпиталя в г. Новосибирске, где мне очень успешно сделали две операции.

В госпиталях из сообщений Совинформбюро я узнал, что наша 232 стрелковая дивизия генерала Улитина во время немецкого контрнаступления в марте 1943 г. удержала свои позиции на южной оконечности Курского выступа, а затем участвовала в боях на Курской дуге и в освобождении городов Сумы и Киева.

С 1943 г. в армии вместо петлиц появились погоны и постепенно ее перестали называть Красной Армией. В Берлин и столицы государств Восточной Европы вступала Советская Армия, руководимая советскими офицерами, генералами и маршалами. Вместе с погонами в армии подспудно начали насаждаться тенденции великорусского шовинизма и антисемитизма, но это — тема отдельного очерка.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(321) 14 мая 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]