Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(321) 14 мая 2003 г.

Ирина ДЫНКИНА (Итака, Нью-Йорк)

И.Г.Дынкина. 1943 г.

Ирина Генриховна Дынкина (Пакшвер) родилась в 1918 году в Москве. В 1941 году закончила педиатрический факультет Второго Московского Медицинского института. С февраля 1942 г. по июль 1946 г. была военным врачом в Советской армии. После демобилизации прошла курсы специализации и интернатуру по детской психиатрии. Работала 30 лет в детском отделении Московской больницы имени Кащенко (позже выделившимся как Детская психоневрологическая больница номер 6). Опубликовала 12 научных статей и имела квалификацию детского психиатра высшей категории. В течение 15 лет заведовала беспокойным отделением для мальчиков школьного возраста. В 1976 году эмигрировала в США вместе с мужем Евгением Борисовичем Дынкиным, профессором математики, приглашенным Корнельским университетом (Итака, Нью Йорк). Дочь, внуки и правнуки живут в Израиле.

Эстонский Запасной полк
(мой первый военный год)

Июнь 1941 года. Война ударила по стране, когда мне оставалось сдать один последний выпускной экзамен. Удар был неожиданным. Конечно, войны ждали, о ней говорили, к ней нас готовили. Но готовили речами, лозунгами, песнями — «Если завтра война…» Ожидалось, что Красная Армия разгромит врага быстро, на чужой территории, ведь наша армия была всегда сильнее всех. О потерях никто не думал. В первый же день войны толпы студентов (среди них мои друзья и я), не сговариваясь, встретились у дверей райкома комсомола. Мы все мечтали о фронте. Для наших романтических сердец фронт звучал намного привлекательней и героичней, чем работа в деревне, куда нас, молодых врачей, направляли по распределению. Но жизнь вносила коррективы. Мужчин, конечнo, отправили в военкоматы, а нас, после сдачи последнего экзамена («сдавайте как-нибудь, можете не готовиться»), — в места, указанные в наших путевках. Я закончила педиатрический факультет и уехала лечить детей в Мордвес, районный центр Тульской области. Дети же всё равно болеют, война или не война. Этот районный центр был узловой станцией на железной дороге, ведущей на юг, к Донецкому каменноугольному бассейну. Немецкие войска подходили туда очень быстро. Работать там мне пришлось всего около четырех месяцев. В поселке было только две еврейских семьи, и к тому времени всем уже было ясно, что нас ожидает. Секретарь райкома партии оформил нам соответствующие документы для эвакуации. Он хотел было оставить меня врачом партизанского отряда, который он возглавлял, но пожалел, по-видимому. Дал лошадь с телегой и отправил нас.

Пришлось уходить. Сначала на лошадях, потом попутными машинами, потом железнодорожными эшелонами. Я пережила тяжелую длительную эвакуацию, почти два месяца в пути. Зима 1941-1942 была ранняя и необычно морозная, под конец дороги уже не было и еды. Добралась я до Урала, до Перми, где у меня были родственники в эвакуации. Я была в состоянии сильного истощения — голодная, растерянная, пассивная, молчаливая. Встала на учет в военкомате, получила продовольственную карточку и через некоторое время начала работать в ремесленном училище. Такие училища были созданы незадолго перед войной, в них мобилизовывали подростков, в основном из деревень, не спрашивая их желания и согласия. Они жили и питались в этих училищах. С начала войны эти ребята заменяли на заводах ушедших на фронт рабочих.

Я не буду здесь описывать мои дорожные приключения, это было мало похоже на героические фронтовые подвиги. Я пишу об этом только для того, чтобы показать, что я была не в обычном своем нормальном состоянии, поэтому не могла еще разумно и спокойно анализировать ситуацию и окружающих, просто пассивно подчинялась обстоятельствам и распоряжениям, не оглядываясь, не разбираясь в судьбах, во взаимоотношениях и уж, конечно, в политической ситуации. И только много позже, наевшись и осмотревшись, с помощью моих новых друзей, я начинала постепенно что-то соображать.

Меня мобилизовали в феврале 42-го года. Ни о чем не предупреждая, ничего не объясняя, нашу команду из четырех врачей направили в военный лагерь около города Камышлова Свердловской области, в Эстонский Запасной полк, где в это время, как оказалось, распространилась тяжелая эпидемия сыпного тифа. Все было засекречено, конечно, нам никто ничего не сказал, пока мы не приступили к своим обязанностям.

В день, когда мы прибыли в полк, который величиной был не меньше дивизии, около восьмисот больных лежало на сплошных нарах в тонких дощатых бараках среди густого соснового леса. Накануне вывезли 19 погибших. Эти цифры я запомнила. А сам факт эпидемии не произвел на нас тогда большого впечатления — война. Жизнь шла по другим законам.

В этих моих воспоминаниях, через 60 с лишним лет после событий, получилось какое-то объединение моих первых впечатлений с дальнейшим анализом, когда и я созрела для лучшего понимания прошлого, и в стране произошли такие бурные изменения.

Прибалтийские республики, как известно, стали советскими незадолго до войны. Когда война началась, советскому правительству не было ясно, какую оккупацию предпочтут эстонцы и в какую сторону направят огонь, если вложить им в руки оружие. Поэтому в Эстонии была проведена проверка военнообязанных. Тот контингент, которому можно было доверять, был сразу отправлен на фронт, а остальные — потенциально «сомнительные» или прямо «враждебные» элементы — были собраны в запасные подразделения. Сначала их как-то использовали в тылу на строительных работах. Не знаю, где именно они были и что делали, но условия их пребывания были очень тяжелыми — непривычная физическая работа, недостаток питания и плохие бытовые условия. Люди были истощены и начали болеть. Тогда их отправили еще дальше в тыл, на Урал, в лесной военный лагерь. Тут продолжались проверки, непрерывно работали комиссии, кого-то отпускали на фронт, формировали подразделения, кого-то на восток, по-видимому, в Гулаг, лагерей для «врагов народа» уже было много.

А в полку все больше распространялась непонятная болезнь — высокая температура, головная боль, общее тяжелое состояние. Во главе санитарной части стояли очень хорошие врачи-эстонцы, но в их практике такого не встречалось. Главный врач до войны был врачом курорта Пярну, заместитель его был опытным дерматологом. Они терялись, ставили сначала диагноз гриппа, но быстро поняли, что имеют дело с чем-то совсем другим. Они никогда не видели сыпного тифа, не представляли себе, как выглядит вошь, которая этот тиф разносит.

Советское начальство разобралось быстрее. Но в это время эпидемия уже приняла огромные размеры. Голодные ослабленные люди не могли противостоять тяжелой инфекции, смертность была очень высокой. Специального лечения сыпного тифа не существовало, с эпидемией можно было бороться только улучшением санитарных условий и укреплением реактивности больных. Персонала не хватало, медсестры часто заболевали. Санитарами оформляли случайных людей.

В это время прислали нас. Мы тоже не имели никакого опыта и ничего не умели. Но умения и не требовалось. Нашими обязанностями были, кроме приема в амбулатории и участия в комиссиях, по несколько раз в день осматривать всех больных, выявлять наиболее тяжелых, помогать им, при необходимости эвакуировать в госпиталь, делать уколы, поддерживающие сердце (насколько я помню, у нас на вооружении была только камфора). Сестры-эстонки ползали за нами по нарам, записывали все распоряжения, очень аккуратно их выполняли, обмывали больных, поили, кормили.

Источников воды в лагере не было. В нашем распоряжении был в огромном количестве снег. Санитары все время растапливали снег в ведрах и это была единственная вода для питья, для мытья, для стирки. Туалетов не было, ставили стенки из снега.

Когда стало ясно, с чем мы имеем дело и что нужно делать, началась бурная организационная деятельность. Из Свердловска почти ежедневно приезжало областное санитарное начальство и всевозможные комиссии. Они, конечно, в бараки не входили, даже к нам близко не подходили и всегда держали руки за спиной на всякий случай. Но они отдавали приказы и распоряжения и искренне удивлялись, приезжая следующий раз, что все их распоряжения полностью выполнены, искать виновных не нужно, наказывать никого не приходилось. У эстонцев была другая культура работы — приказы принимались всерьез и выполнялись немедленно. Появились походные бани, камеры санитарной обработки вещей, дезинфицирующие средства, белье, временные дощатые туалеты. В это же время были разработаны профилактические противотифозные прививки, их впервые испробовали на нас — оказались эффективны.

Бараки перестроили по типу спальных вагонов — четырехместные двухэтажные «купе», и у каждого больного оказалось свое место. Места были нумерованы, схема висела в нашем врачебном закутке, цветными карандашами был отмечены наиболее тяжелые больные, их знали и за ними следили. Старшие врачи не выпускали из рук черных чемоданчиков с наборами для оказания скорой помощи. Эпидемия пошла на убыль. Все это время эстонские врачи показывали нам незабываемый пример отношения к больному, ответственности за него, сопереживания. Мы были плохие помощники в смысле знаний и умения, но мы не жалели себя, ничем не брезговали, ничего не требовали, ни на что не жаловались и поэтому, наверно, были полезны как рабочие руки.

Сначала нас поместили в клубе, на скамейках, вокруг железной печурки. В лагере не было воды, туалетов и кроватей, не хватало пищи и белья, но был просторный клуб и «красный уголок» с портретами вождей. Позже нам поставили теплые палатки, а когда потеплела земля, вырыли землянки.

В этот же лагерь направляли тех советских граждан, у которых в паспорте в графе «национальность» стояло «эстонец», но которые родились и жили всю жизнь на советской территории. Они большей частью занимали должности политруков, партийных и комсомольских работников, по-видимому, секретных сотрудников. Дружеских отношений с ними у нас не получалось.

Какие-то связи мы пытались наладить по «землячествам» — ко мне обращались москвичи. Москвичом был, например, начальник пищеблока (солдатской кухни), в котором я осуществляла санитарный надзор. Его дружба выражалась в том, что он приносил и присылал мне «гостинцы» — пару соленых огурцов, котелок гороха или кости от супа… Мне тогда еще нужно было подкармливание, я никак не могла насытиться.

В полку по отношению к нам тепла не было. Скорее недоверие, подозрительность, часто недоброжелательность, ирония, презрение. Для эстонцев мы были представителями оккупантов, да еще оккупантов из страны, которую они считали в культурном и моральном отношении много ниже своей. Конечно, были и исключения, но они только подтверждали и подчеркивали общую картину. Эстонцы понимали, что до войны мы жили совсем другой по сравнению с ними жизнью, с другими ценностями, другими установками, что мы никогда не видели той жизни, которая была обычной и привычной для них.

Когда у меня все-таки появились некоторые друзья-эстонцы, они много рассказывали о своей стране, о старинных городах с узкими улочками, с обилием маленьких кафе на улицах и площадях, о студенческих братствах с их ритуалами, тайнами, вечеринками; о том, как они в свободное время встречались в кафе и ресторанах, что нам было совсем непонятно; как пили шампанское из туфелек своих дам (этот рассказ мне особенно запомнился как экзотика и потому, наверно, что трудно было представить нашу довоенную и особенно военную обувь в роли сосуда для шампанского). Мы слушали, разинув рты.

Наверно, некоторым эстонцам после того, как из ярко освещенного, веселого, уютного мира их вывезли в эти дикие леса, лишили всех привычных удобств, казалось, что только это и есть Россия. «Ты пойми, мы же раньше никогда даже не видели землянок!»

«Вы думаете, что я их видела?» — старалась я защитить честь своей родины. — «Это же война, мы далеко от городов, страна-то огромная…»

Внутри медицинской части мы жили, наоборот, очень дружно. Правда, эстонские медицинские сестры держались несколько формально. Они были прекрасно обучены, четко работали, никогда не жаловались. Мне они нравились, я с удовольствием дружила бы с некоторыми, но они соблюдали дистанцию. Я не чувствовала недоброжелательства, но была стена, которую я не умела переступить. Кроме того, что я была врачом, я еще была для них из того чужого злобного мира, который сломал их жизнь и принес им столько бед, потерь, разлук…

После нас присылали еще молодых врачей, но никто долго не задерживался. Когда уже почти всех откомандировали после эпидемии — меня оставили. Обо мне заботились, меня учили. Может быть потому, что я была единственной еврейкой среди этой молодежи, а во главе медицинской части были пожилые и опытные еврейские врачи из Эстонии и для них имела значение моя национальность, они чувствовали меня ближе к себе, чем других.

В Эстонии евреев было всегда сравнительно мало, все они знали друг друга и друг о друге и образовали тесные связи внутри своего круга. Антисемитских настроений там было меньше, чем в других прибалтийских странах. Уже после войны мне как-то объяснили эстонские друзья, что вся их ненависть тратилась на русских, а евреи им не мешали, да и было их мало.

Начиналась весна, снег таял, и произошло то, чего трудно было избежать — началась дизентерия. Весна — трудное время для лечения голодных, истощенных людей. Еще не было ни свежих овощей, ни фруктов, ни ягод, никаких источников витаминов. Спасала только природа, лес. Настой из хвойных иголок был горьковатым на вкус, но сахара не было; и мы этот настой широко применяли. Позже появился и шиповник. Кухня варила щи из крапивы.

По лагерю бродили голодные серые тени, рылись в помойках. Солнце, снимая снежный покров, обнажало прошлогодние отбросы, некоторые не могли устоять. Мне показывали: «Ты видишь вот этого у мусорного бака? Это был наш министр. А это банкир, известный бизнесмен, редактор большой газеты…» Чем богаче был раньше человек, чем легче был его быт, чем меньше ему приходилось испытывать лишений, тем тяжелее переносил он испытания голодом, холодом и болезнями. Нам было легче.

Опять мы многих госпитализировали, опять объявляли карантин. Но был уже опыт и понимание ситуации, эпидемия не достигла больших размеров.

Потом люди стали отекать, появились мешки под глазами, складки набухали на истощенных шеях, еле передвигались отекшие ноги, отвисали мешками пустые животы. Мы не сразу поняли, что это дистрофия — болезнь истощения. Опять госпитализировали по несколько человек в день. У нас не было ни необходимой аппаратуры, ни лекарств, ни условий.

Следующим врагом стала пеллагра, болезнь от недостатка витамина «В». До войны мы знали о такой болезни только по учебникам, да и эстонские врачи тоже никогда ее не видели. Наверно, в нашем полку была самая сильная вспышка. В Свердловске разрабатывалось лечение пеллагры никотиновой кислотой, нам поручили произвести эксперименты. С этим мы хорошо справились, лечение было успешным. Оформленные результаты мы переслали в Свердловск — это была моя первая научная работа.

А к концу лета вступилась природа — сырые свежие овощи, фрукты, ягоды, помогал чистый воздух соснового леса. Потом и в войне происходил перелом. Старых, слабых, переболевших отправляли ближе к дому, молодые и здоровые уходили на фронт. Полк расформировывался, к некоторым приехали из эвакуации семьи, домой уезжали вместе. Часть полка была переведена в Дмитров, под Москвой, и оттуда они постепенно возвращались в Эстонию. В это время я уже распрощалась с Эстонским полком, меня откомандировали в соседнюю часть. У меня остались друзья в Эстонии, после войны я много раз посещала эту храбрую маленькую страну, которая так и не стала советской и так и не простила нас.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(321) 14 мая 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]