Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 9(320) 30 апреля 2003 г.

Сай ФРУМКИН (Лос-Анджелес)

ЗА ЧТО?

Большинство жертв шли спокойно, с грустными и обреченными лицами, зная, что жить им осталось всего несколько драгоценных минут…

Некоторые из них оборачивались и задавали свой последний вопрос, хотя знали, что ответа они не получат, потому что его не было. Во всяком случае, такого, который имел бы хоть какой-нибудь смысл.

Но было известно, что некоторые из жертв задавали этот вопрос, всегда один и тот же, пока их вели по нескончаемым коридорам подвальных этажей Лубянки — до конца этих коридоров никто никогда не доходил. Один из палачей, пьяневший от крови после «рабочего» дня, вспоминал, как странно ему было слышать всегда один и тот же вопрос: «За что?»

А люди на воле, чья очередь еще не подошла, но могла подойти в любой момент, тоже задавали себе этот же самый вопрос: «За что»?

Эти два слова стали символом ужасных лет массовых убийств, инспирированных усатым хозяином Кремля, который издавал секретные циркуляры, оговаривавшие количества и квоты на уничтожение безвинных, и для которого вопрос «За что?» не имел никакого значения. Так что кровь текла ручьями, и палачи на вопрос своих жертв ответа не давали, потому как сами его не знали. А через какое-то время они и сами задавали этот вопрос своим палачам.

За последние 100 самых кровавых лет в и без того кровавой истории человечества сотни миллионов невинных жертв погибли, не зная «за что». Бывали времена, когда люди умирали за свой народ (во благо или во зло), за свои идеалы, за богатство, во имя Бога, религии. Те времена прошли. Теперь люди умирают, спрашивая: «За что?» — по-русски, по-китайски, на идиш, на иврите, по-арабски и на всех языках недавно освободившихся и независимых африканских и азиатских народов, считавших своим долгом присоединиться к цивилизованному миру путём убийств, насилия и пыток. И повсюду безвинные жертвы спрашивали: «За что?» и не получали ответа, потому что ответа не существовало.

Нацисты расстреливают мирных жителей-евреев в Каунасе. 1941 г.

Евреи задавали этот вопрос в последние минуты своей жизни в Бабьем Яру, Освенциме, Треблинке, во взлетавших на воздух автобусах, дискотеках и кафе Иерусалима и Тель-Авива.

Иракцы, умирая от ядовитых газов, распыленных по приказу их усатого хозяина, тоже спрашивали: «За что»? Тот же самый вопрос срывался с губ кампучийцев, замученных только за то, что они были врачами или учителями. Китайцы вопрошали: «За что?», умирая во время культурной революции Мао.

Два миллиона корейцев, вынужденных наблюдать, как их дети умирали от голода, тоже спрашивали: «За что?» Сомалийцы, эфиопы, ангольцы, угандийцы, сирийцы, ливийцы, алжирцы также задавали этот вопрос и также не получали на него ответа.

Народу Сьерра Леоне повезло чуть больше, чем другим: их не убивали на месте, им отрезали конечности острыми мачете, поэтому многие выжили, оставшись калеками — пятьдесят тысяч, возможно, семьдесят тысяч — кто знает, кто считает, их просто хватали в деревнях и в джунглях бродячие бандиты и с наслаждением глумились над ними, не желая даже задуматься: «За что»?

А теперь этот вопрос пришел и к американцам, которые всегда считали, что на все вопросы есть ответы. Даже если казалось, что ответа нет, предполагалось, что он может быть найден. Вопрос «За что»? в Америке не задавал никто, во всяком случае, подавляющее большинство из нас. Может быть, этот вопрос срывался с уст пассажиров на гибнущих самолетах или жертв гангстерских перестрелок и линчующих куклуксклановцев, но большинству из нас никогда не приходилось бояться ночного стука в дверь, кровавых пыток в тюрьме или подвале, после которых смерть казалась избавлением, массовых убийств вооруженной банды, захватившей целый город, штат или страну. Мы были наивными счастливчиками в мире, жестокость которого была нам чужда в течение того самого кровавого столетия, когда миллионы голосов вопрошали: «За что»?

11 сентября 2001 года все изменилось. Внезапно вся Америка возмутилась: «За что»? Это было так непонятно: никаких ответов, никаких объяснений, только смерть. И все наперебой стали искать эти объяснения и ответы. «Что же мы такое сделали?», «Разве у нас не те друзья, или, может быть, — не те враги?», «Разве мы не поступали по совести?», «В чём-то переусердствовали?», «Может, мы слишком богаты, слишком сильны, слишком перемешались в пресловутом американском "плавильном котле" или, наоборот, — недостаточно?», «Разрешили въезд в нашу страну слишком многим иностранцам или, может быть, наоборот?»

На все эти вопросы посыпались бесчисленные ответы от людей, которые понятия не имели, в чем дело, и поэтому их ответы были неправильны. Эти люди не заметили, что мы в одночасье присоединились ко всем тем в нашем мире, кто уже понял — ответа на вопрос: «За что»? в нашем столетии не существует и не имеет никакого смысла искать логические объяснения.

Зло есть. Зло не объясняет, зло уничтожает. У зла нет причин и даже ненависти, поэтому-то зло и есть зло. Единственный путь, которым можно бороться со злом — это безоговорочное признание его существования и уничтожение его на корню. Только после полного искоренения зла наступит время, когда некому и незачем будет спрашивать: «За что»?

ГЕРОЙ НАШЕГО СЕДЕРА

Майкл Шербурн (справа) с автором

Я не помню, когда Майкл был у нас в Лос-Анджелесе. 15 лет тому назад? 20? Но я хорошо помню, как я возил его по нашему городу и как он вдруг сказал: «Ты не можешь на минутку остановиться? Я хотел бы сделать фотографию».

Я был озадачен: «А чего тут фотографировать? Я не вижу никаких достопримечательностей». Майкл засмеялся. «Я хочу заснять табличку с названием улицы. Они назвали улицу моим именем».

Конечно же, он был прав. Приглядевшись, я увидел: «Sherbourne Drive». Но кто бы ни дал этой улице такое название, наверняка никогда не слышал о Майкле Шербурне. А жаль. Он заслуживает, чтобы его именем были названы многие улицы во многих городах.

А чуть позже в этот же день он рассказал мне, как его удостоили еще одной чести: «Я, вероятно, единственный еврей, который был возведён коммунистической газетой в …британские лорды», — сказал он. В 1970-х годах «Правда», главная советская газета, поместила длинную передовую статью, в которой говорилось о «сионистском провокаторе и типичном представителе гнилого британского правящего класса лорде Шербурне». Майкл никогда не просил «Правду» напечатать поправку.

А история его громкого имени такова. Отец Майкла бежал из царистской России в Англию, устроился моряком на британском торговом судне. В 1914 году, когда между Англией и Германией началась война, другие моряки стали над ним издеваться, думая, что он — немец, поскольку фамилия у него была что-то вроде Гинзбург или Фридман. Когда корабль вернулся, отец Майкла заказал толстенную книгу — перечень всех титулованных имен и фамилий Великобритании. Там-то он и обнаружил понравившуюся ему фамилию и переменил свою еврейскую на стопроцентно британскую — Шербурн.

В 1930-х годах Майкл и его жена уехали в кибуц в Палестину, бывшую тогда британским протекторатом. Когда началась война, он пошел во флот, а после войны стал преподавателем французского и металловедения в лондонской средней школе. Именно в те годы он заключил пари, которое изменило всю его последующую жизнь. Один из его коллег глумился над французским языком, говоря, что там и учить нечего, очень уж он простой. «Вот русский — это язык очень сложный. Держу пари, что русский вам не одолеть», — подначивал он Майкла.

Майкл рассказал мне эту историю с улыбкой: «Это было гораздо труднее, чем я ожидал. Мне было уже за 40, и я даже бросал несколько раз. Но, в конечном счете, одержал победу и над собой, и над русским языком».

Да, он действительно победил, и победил с честью. Когда я в последний раз встречался с ним в Лондоне в 1999 году, он совершенно свободно общался на русском языке с моей женой, бывшей москвичкой. Она спросила Майкла, любит ли он русскую литературу и читал ли Пушкина. «Я очень люблю Пушкина», — ответил Майкл. «Его поэзия подобна музыке. Только послушайте…» И затем он начал читать наизусть всего «Евгения Онегина», от первой главы до последней, без единой запинки.

В 1960-х и 70-х годах, когда на Западе возникло движение за освобождение советских евреев, Майкл Шербурн стал одним из самых заметных активистов на Западе, помогавших отказникам и диссидентам в СССР. Он говорил по телефону с сотнями, возможно тысячами советских евреев, которые до этого не знали, слышны ли их голоса на Западе. Майкл знал номера телефонов и имена почти всех советских активистов, прошедших через гонения, аресты, предвзятые суды и несправедливые приговоры властей. Власти никак не могли понять, зачем эта жалкая горстка евреев встала на борьбу с советской супердержавой. Майкл осуществлял постоянную связь с этими борцами, всячески поддерживал их и словом, и делом. Информация, которую он собрал, помогла нам выиграть нашу битву за выезд советских евреев на Запад.

Когда Майкл звонил в Союз, он представлялся разными именами, но власти знали, что это был он. Телефонистка в Москве как-то, смеясь, сказала, когда он представился советским инженером из Днепропетровска: «Мы знаем, кто вы, вы — господин Шербурн».

Несколько месяцев тому назад Майкл позвонил мне и сказал, что приезжает на пасху к своей внучке в Вашингтон.

«Почему бы вам не приехать в Лос-Анджелес и не провести вместе с нами седер на русском языке?», — спросил я его. Майкл переспросил: «Седер на русском языке?»

Я объяснил, что в Лос-Анджелесе вот уже 10 лет русскоязычная община очень торжественно празднует еврейскую пасху. Началось это как совместный проект Бюро еврейского образования, Южнокалифорнийского совета в защиту советских евреев и Ассоциации еврейских иммигрантов из бывшего СССР. Мы перевели на русский язык Агаду, пригласили кантора с международной известностью, нашу звезду Светлану Портнянскую, а меня попросили вести седер. Первый год мы собрали на седер приблизительно 150 человек. Это были, в основном, пожилые люди со смутными воспоминаниями о праздновании еврейской пасхи. Год за годом народу прибавлялось, стали приходить и более молодые люди, и дети. Последние три года мы должны были устраивать и первый, и второй седер, потому что желающих стало так много (более 600 человек), что разместить их всех в один вечер просто невозможно. В этом году мы впервые проводим оба седера (16 и 17 апреля) в очень красивой синагоге «Темпл Эммануэль» в Беверли Хиллз.

…Майкл замолк и довольно надолго. А потом сказал: «Седер на русском языке? Да, я бы хотел там быть».

Итак, 17 апреля Майкл Шербурн имел возможность увидеть плоды борьбы, которой он и его соратники отдали столько сил, времени и души.

Я бы очень хотел добавить имя «Майкл» к названию «Sherbourne Drive», чтобы эта улица действительно была названа его именем. Он этого заслуживает. И не надо ему быть настоящим лордом: он и так один из самых благородных людей, которых я когда-либо знал.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 9(320) 30 апреля 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]