Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 9(320) 30 апреля 2003 г.

Белла ЕЗЕРСКАЯ (Нью-Йорк)

Мстислав Ростропович: я должен выслуживаться перед памятью моих учителей

Ностальгическое интервью

Мстислав Ростропович

Давно это было. Страшно подумать — четверть века тому. За плечами — полтора года эмиграции и всего несколько месяцев жизни в Нью-Йорке. Словно рыба, выброшенная на берег, я беспомощно хватала ртом воздух свободы. Как за якорь спасения, ухватилась за томик писем Пушкина (вот уж выбрала время!) Но дышать стало легче. В газете «Новое Русское Слово» еженедельно стали появляться мои очерки о Пушкине.

…Зима 1978 года. Вечер поэзии Вознесенского в Народном театре. Толпа в вестибюле ждет знаменитого поэта. Эмиль Блох, отец известного пианиста, потянул меня за рукав:

— смотрите — РОСТРОП!

— Кто-кто?

— Да Ростропович же! Идемте, я вас представлю.

Лицо маэстро расплылось в улыбке.

— Как же, знаю, читал, читал, очень понравилось. Не правда ли, здесь, на чужбине Пушкин еще дороже?

Случайный прохожий щелкнул всю группу. Я впопыхах, вверх тормашками, протянула Ростроповичу для автографа только что купленный сборник Вознесенского — он написал целое посвящение. Через несколько дней дал мне интервью. Это интервью было напечатано в американском журнале «Интервью» и по-русски — в первой книге «Мастера» (1982), положив начало целой серии интервью, собранных в трех книгах.

Эту тоненькую книжку я вручила ему 21 марта 2003 года после концерта за кулисами Эвери Фишер Холла. Тогда, в 1980-х, я не пропускала ни одного его концерта. От него исходила невероятная энергия, он заряжал ею зал. Он был стремителен во всем: в походке, движениях, жестах, разговоре. Вокруг него время уплотнялось, мысль опережала слова, он заглатывал окончания, расшифровывaть его пленку было мучением. Наскучив ждать, пока я членораздельно произнесу его имя-отчество Мсти-слав-ле-о-поль-до-вич, он потребовал называть его «просто Славой». Впрочем, так называл его тогда весь музыкальный мир. Его имя стало его лого. Еще несколько месяцев прошло, пока я решилась заменить «пустое «вы» сердечным «ты»».

Он сразу согласился дать мне интервью, хотя посетовал на отсутствие времени. Две репетиции утром, концерт вечером, между этим — масса всяких дел. Все-таки он сумел выкроить сорок пять минут, пятнадцать из которых я прождала на служебном входе, пока за мной не пришли. И еще минут семь он разбирал корреспонденцию с миловидной девушкой-переводчицей. От обеда с президентом Литвы пришлось отказаться — не стыковалось… Певица — имя рек — писала, что два года тому назад пела на его дне рождения happy birthday, и он пожал ей руку. Помнит ли он об этом?

— Конечно, помню, я два года с тех пор никому руки не пожимал — прокомментировал он это письмо.

Учитывая временной лимит и опыт неизвестной мне певицы, я мысленно вычеркнула из списка все вопросы, начинающиеся со слов «а помнишь», и решила брать быка за рога.

— Что главное в твоей жизни?

— Главное? Что значит главное? Тут необходимо разделить. Что я получаю — это одно. Что я отдаю — это другое. Самое главное, что я получил, это дружбу и замечательное отношение к себе гениальных людей, которых я очень ценю и которые сделали меня человеком. Редко кому удавалось лично знать Сибелиуса, Хиндемита, Прокофьева, Шостаковича, Пикассо, Бенджамина Бриттена, Марка Шагала, Сальвадора Дали, Чарли Чаплина и еще многих гениев, не только в области музыки. Как мне повезло в жизни, что Бог наградил меня встречей с этими людьми! Это — самое большое счастье для меня. И второе — я получил прекрасное образование, меня учили фантастические учителя и — и поэтому я должен отдавать. Их уже давно нет, они ушли из этого мира, и я должен выслуживаться перед их памятью и перед господом Богом. Мне много было сделано добра — теперь я должен делать добро. Я основал фонд помощи молодым музыкантам в Германии, у меня существует стипендионный фонд в России для талантливых детей, у меня есть очень большой фонд помощи больным российским детям в Вашингтоне. Этот фонд уже провел вакцинацию миллиона российских детей! Если бы ты знала, сколько стоит одна вакцина.. 12 апреля я даю большой сольный концерт в Вильнюсе — в помощь талантливым и больным литовским детям. И, помимо фондов, я лично помогаю многим людям — в память тех, кто сделал меня счастливым.

— В фонды идут не только твои деньги?

— Конечно, не только мои. У меня есть спонсоры. Мне давали деньги богатые американцы, мои друзья. Эта вакцинация, которую мой фонд проводит в России, — она стоит 18 миллионов, я за всю жизнь столько не заработал.

— Тогда, в 1978 году, ты был очень расстроен, что тебя лишили советского гражданства, но сейчас я понимаю, что ты должен благодарить Брежнева за то, что он выдворил тебя из страны.

— Да, конечно, в конце концов так и получилось. Но я не хочу благодарить никого. Это было очень неожиданно для всех и в первую очередь для меня. Это была зверская акция. Я тогда был близок к тому, чтобы покончить жизнь самоубийством. Именно поэтому я не взял обратно советского гражданства, когда мне его предложили. Перед тем, как я впервые приехал с Национальным оркестром в Москву, они отменили постановление Верховного Совета о лишении нас с Галей гражданства и предложили мне взять обратно паспорт. Я поблагодарил за то, что они дали мне возможность приехать в Россию, на мою родину, но паспорт не взял. Почему? Очень просто. Когда они меня выгнали, многие страны предлагали мне свое гражданство: Америка, Англия, Швейцария. Но за долгие годы изгнания я не принял никакого гражданства. Ни французского, ни английского, ни американского. Я — человек без гражданства. Потому что, если бы я принял иностранное гражданство, они там облили бы меня такой грязью, что… Они бы сказали, что я для того и уехал, чтобы получить иностранное гражданство. А тогда я послал письмо Брежневу. Я писал, что не признаю законным лишение меня советского гражданства и предлагаю устроить суд надо мной в любом месте Советского Союза. Я обязался явиться в любое время в любое место, но с одним условием: чтобы суд был открытым. «Если вы мне не ответите, — так я закончил свое письмо, — то пусть хоть краска стыда зальет ваши щеки».

— Он ответил?

— Конечно, нет. Открытый суд не мог состояться, потому что против меня не было никаких улик, все было вранье.

— Но Брежнева давно нет. Ты так много делаешь для России. Что же тебе сейчас мешает принять российское подданство?

— Я не хочу обижать моих друзей — тех, которые предлагали мне гражданство здесь, которые сделали меня счастливым здесь. Потому что тогда, когда они мне предлагали гражданство, — я отказался, а когда те поманили меня опять пальчиком — я побежал. Нет, коль я столько лет прожил без гражданства, так и помру.

— Ты до сих пор не простил их?

— Всех простил, всех абсолютно. Нет ни одного человека, на которого я держу зло. Да, меня обидели, но от этого мне стало только лучше.

— Говорят, что ты в ссоре с Солженицыным.

— Какая чушь! У нас прекрасные отношения. Последний концерт, который я дал в России три года тому назад, был посвящен ему, к его 80-летию.

Слева стоят Б.Езерская и М.Ростропович

— Почему ты сейчас не выступаешь в России?

— Я тебе скажу: мне начали там хамить, причем организованно: у них ведь все куплено. Видимо, они не могут простить мне, что я в них не нуждаюсь. Они хотели бы, чтобы я приехал, упал на колени: возьмите меня, примите меня, приласкайте меня. Когда я возвращался после юбилея Солженицына, я там издал пластинку этого концерта, в самолете мне дали газету «Коммерсантъ», и там я прочел, что Ростропович сегодня играет хуже любого студента. Понимаешь? Это началось еще, когда я там делал «Хованщину» в «Большом». Причем даже критики вынуждены были признать, что это было замечательно сделано. Я взял редакцию Шостаковича, а не Римского-Корсакова, как она шла в «Большом» прежде. И еще за полгода до того, как я начал работать, в газете появилась статья, в которой было написано: «Вот в будущем году будет «Хованщина», но из этого ничего не выйдет, потому что Покровский — старый-престарый режиссер, а Ростропович — вообще не дирижер». Так что, я перед ними теперь буду экзамены сдавать? Я буду играть и дирижировать, чтобы они мне оценку поставили?

— О, Господи.

— А вот еще два года тому газета «Собеседник» напечатала статью под названием «Двуликий Ростропович». Там было написано, что я играю на виолончели хуже всех моих студентов, что я вовсе никакой не дирижер, и вообще аферист. Что, дескать, у нас много аферистов, но из них не делают героев, а из Ростороповича — делают. — Почему?

— Сказать — плюнь и разотри, не обращай внимания — легче всего. Я знаю, это травмирует. Но пойми, ты должен быть над этим, тебя признал, оценил и полюбил весь мир, ты один из самых востребованных музыкантов, ты честно заработал свою славу, лондонская «Таймс» назвала тебя величайшим из живущих на земле музыкантов. Что тебе этот собачий лай из подворотни?

— Я — счастливый. Я обожаю Россию! О-бо-жаю. Когда я приезжаю туда, это такое удовольствие! Я гуляю по набережной, там у меня дом, встречаюсь со своими друзьями. Я ни перед кем не сдаю там экзамены. Пусть сдают экзамены студенты, которые играют лучше меня.

— Где ты больше живешь: в Москве, в Париже? Где твой дом?

— В самолете. В Париже я бываю редко, там моя нотная библиотека, в круглой комнате. Там стоят шесть чемоданов, на каждом — надпись, на одном — США, на другом — Австрия — там уже готов чемодан для поездки в Вену; на третьем — Вильнюс. Пятого я даю последний концерт в Эвери Фишер холле, 6-го — возвращаюсь в Париж, оставляю там американский чемодан, 7-го поездом уезжаю в Лион, а оттуда — в Вену, где 8-го апреля будет собрание Международного фонда вакцин. Я — член правления этого фонда, в правлении — Гейтс, Нельсон Мандела и другие известные люди. 9 числа я улетаю в Москву, потому что 10-го там будут играть ребята из моего фонда. Туда же приезжают ребята из Парижа, они хотят принять участие в концерте моего фонда. Мы объединим усилия, у меня будет больше материальных возможностей. Это будет 10-го, вот почему я отменил обед с президентом Литвы. В Вильнюсе я буду только 11-го, там у меня вечером благотворительный сольный концерт — весь день буду репетировать. 13 апреля я возвращаюсь в Москву, там у меня репетиция незаконченной оперы Мусоргского «Саламбо» — только репетиция, спектакль будет в Мюнхене. В октябре у меня будет мой фестиваль в Вене. А репетиции начнутся в мае. В мае я играю на фестивале виолончелистов в городе Бовэ, во Франции. Они там уже 22 года устраивают фестивали виолончелистов. Я буду там играть и дирижировать 6-го мая. Потом я оттуда полечу, как сумасшедший… Куда? Забыл, Господи. Сейчас вспомню. Знаю, что 6-го машиной уезжаю из Бовэ, 7-го должен лететь куда-то, потому что 8-го у меня концерт. Не помню где, у меня нет с собой расписания. Вот так у меня все идет. 12-го я возвращаюсь… А, вспомнил: 12 мая у меня в Вене первая репетиция сольного концерта с Пендерецким, если он успеет к тому времени написать новое сочинение. 13-го из Вены снова прилетаю в США, тут у меня 14-го конгресс. Из США улетаю 18-го в Англию — 20-го у меня концерт в Виндзорском дворце, меня попросил принц Чарльз, он мой большой друг, и я не могу ему отказать. Нужно собрать деньги для детского камерного оркестра, он является почетным президентом этого оркестра. Вот так и живу. С самолета на самолет.

— Как ты выдерживаешь этот сумасшедший ритм?

— Не знаю. Не знаю. Сам не могу это объяснить. Может быть… это музыка заряжает меня такой энергией.

— Но ты же живой человек. И тебе не 25. Ты никогда не простужаешься, не болеешь, никогда не отменяешь репетиции и концерты?

— Никогда не отменял.

— А на пенсию ты когда-нибудь выйдешь?

— Может быть… перестану играть на виолончели. Хватит.

— Как ты делал этот фестиваль «Слава и друзья»?

— А я не делал. Мне предложил Лорен Маазель, главный дирижер нью-йоркской филармонии. У меня до этого было четыре фестиваля в Чикаго. Два были посвящены Шостаковичу, один — Прокофьеву и один — Бриттену. Больше всего фестивалей у меня было в Лондоне. Один из них, посвященный Шостаковичу, длился несколько месяцев. Я там сделал все 15 симфоний Шостаковича с лондонским симфоническим оркестром. И много других его произведений. Был грандиозный успех. В Лондоне Шостакович — самый любимый композитор.

— Нью-йоркский фестиваль не был посвящен Прокофьеву и Шостаковичу, но ты играл, в основном, их произведения. Почему?

— Меня попросили. Руководство нью-йоркской филармонии попросило. Специально задумано не было. К сожалению, я не играл «Секстет» Пендерецкого, потому что не было времени репетировать, а Шостаковича мы уже играли. Так получилось, что на этом фестивале исполнялись композиторы, которые посвятили мне свои произведения.

— Вместо Марты Аргерих концерт Прокофьева для фортепиано №3 играл Константин Лившиц. Потрясающе играл. Где ты его нашел?

— Я его уже знал по Чикаго, он играл там Первый концерт Шостаковича. Блестяще. Я его с удовольствием пригласил, я его люблю и высоко ценю как музыканта.

— Как-то давно ты пригласил меня в Карнеги-холл на репетицию и концерт греческого мальчика Дмитриса Сгуроса. Вечер был посвящен Чайковскому, но вместо Первого концерта Сгурос почему-то играл Третий концерт Рахманинова. И ты согласился на эту замену буквально накануне концерта. Где теперь этот пианист, так блестяще начавший — ведь критики называли его «Моцартом ХХ столетия» — и потом куда-то исчезнувший?

— Он и сейчас выступает, но карьера у него не сложилась так, как я бы хотел. Я думаю, что в какой-то мере сыграло свою роль его окружение. Он был гением. Подумать только, в 13 лет сыграл Третий концерт Рахманинова! А ведь он до этого играл на рояле всего пять лет! Потом появились менеджеры, которые продавали его. Не хочу называть имена. Я тогда дирижировал национальным оркестром в Вашингтоне и был просто влюблен в его талант. Я предложил его матери, чтобы он пожил у меня с полгода — я готов был полностью обеспечить его, у него была бы отдельная комната, деньги на еду и всё необходимое. Главное — чтобы он общался с музыкантами самого высокого уровня, которые приезжали в Вашингтон солировать в оркестре. С Бернстайном, Айзиком Стерном и другими. А мама спросила: «Сколько концертов он будет иметь с вами?» Я ответил, что приглашаю его общаться и набираться опыта, а менеджерством я не занимаюсь. Он не приехал. Это, конечно, была большая ошибка, я же приглашал его не для себя, а для него.

— Кого из молодых музыкантов ты отметил и приветил в последнее время?

— Ксавье Филипса, французского виолончелиста. Ты услышишь его в заключительных концертах. Это, по-моему, огромное явление.

·

23 марта Ксавье Филипс играл Sinfomia concertante opus 125 для виолончели и оркестра. Над этой вещью Прокофьев работал двадцать лет. Последние изменения были сделаны незадолго до смерти композитора. Он посвятил ее Ростроповичу, но услышать это сочинение в его исполнении Сергею Сергеевичу уже не пришлось. В окончательном варианте «Симфония» была исполнена в 1954 г. в Копенгагене. И вот теперь Ростропович щедрой, благословляющей рукой отдал это свое, может быть, самое интимное и любимое произведение молодому парижанину. И был вознагражден исполнением, достойным его самого.

Апофеозом этого вечера было исполнение оркестром избранных сцен из балета Прокофьева «Ромео и Джульетта». С тех пор, как я увидела и услышала этот балет в записи с Нуриевым и Марго Фонтейн, эта музыка стала моей любимейшей. Сцены словно ожили под волшебной дирижерской палочкой Ростроповича. Зал встал в едином порыве, овациям не было конца. Еще гремели аплодисменты, а Слава, счастливый и сияющий, уже принимал поздравления друзей в «зеленой комнате».

А 27 марта — репетиция пятой симфонии Прокофьева. Ростропович — воплощённый артистизм, пластика, юмор. Неожиданно оркестр без паузы заиграл «Happy birthday». Именинник и оркестранты расхохотались. Ростроповичу в тот день исполнилось 76 лет.

21 марта-2 апреля, Нью-Йорк

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 9(320) 30 апреля 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]