Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 9(320) 30 апреля 2003 г.

М.АЛЕКСАНДЕР (Иллинойс)

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ

Мировой рынок

Я сидел в кабинете у главного инженера завода, Валентина Степановича Степаненко. Он был грузный одышливый мужчина, и это создавало дополнительные трения с директором. Директор упрекал его за полноту, относя ее за счет Валентин-Степанычевой лени. Сам он носил подходящую фамилию: Кащеев, худоба его была от перенесенного в прошлом туберкулеза, а также от большого количества общественных нагрузок. Он был, к примеру, членом бюро обкома партии и депутатом Верховного Совета. Кроме того, ежедневно в 12 часов у себя в кабинете он принимал главного диспетчера завода, Леокадию Петровну, и в это время секретарша не пропускала к нему даже телефонные звонки. «Диспетчерский час», — говорили сотрудники и подмигивали. В результате многие лишние хлопоты валились на голову Валентин Степаныча.

Сейчас, вместо того, чтобы подписать мои акты-процентовки и отпустить восвояси, он с ненужными подробностями рассказывал о новом осложнении. На последних выборах заводу была спущена разнарядка выдвинуть депутатом в областной совет женщину, рабочую, беспартийную, в возрасте от 25 до 35 лет. Подходящая кандидатура была найдена, согласована, в назначенное время стала депутатом и потребовала отдельную комнату в общежитии для своих депутатских дел. А получив таковую — чем, думаешь, она там стала заниматься?

Я, кажется, догадывался, но по мере сил изобразил любопытство.

– Гадает на картах! Каждый вечер — очередь, как за колбасой! Народ возмущается, тут семейные по два года комнату ждут, да и вообще…

Я посоветовал отправить гадалку на учебу. Кащеев мог бы это устроить, у него был авторитет в очень высоких сферах. Даже когда лучший машинист Моисеенко употребил фанерный щит с какой-то пропагандой, чтобы починить крышу в своем сортире, и этим заинтересовался КГБ — даже тогда пары телефонных звонков оказалось достаточно, чтобы злоумышленник отделался выговором и продолжал на своем рабочем месте вносить вклад в выполнение плана.

Валентин Степанычу идея понравилась. Он подмахнул мои бумаги, сказал машинально: «С тебя поллитра», и я помчался ловить проходящий поезд на станцию Ясиноватая.

Между тем наша контора выходила на мировой рынок. По нашему проекту строили завод в Болгарии. Когда дошло дело до пуска, что-то не заладилось с одной штуковиной, и так получилось, что во всей фирме я один знал, как она работает. То есть, это не значит, что назавтра я уже летел в первом самолете на Софию. И все-таки целую неделю я из директорского кабинета ежедневно консультировал по телефону коллегу, представлявшего наши интересы в братской стране. Было отчего задрать нос.

Чили (фото автора)

А тут еще в далеком Чили, вопреки проискам реакции, президентом стал товарищ Сальвадор Альенде. Естественно, советские люди не могли оставаться в стороне, и вскоре нашему институту было дано указание протянуть руку дружбы чилийскому народу и навести порядок в соответствующей отрасли чилийской промышленности.

С протянутой рукой в Чили отправилась мощная делегация. Нечего и говорить, что анкетные данные у всех были хорошо проверены. Лететь в Чили было далеко, с многими пересадками в разных капстранах, и глава делегации, предместкома Гена Попов, вернувшись, говорил особо доверенным лицам: «Да, чего нам не хватает, так это немного безработицы».

Помочь чилийцам мы так и не успели. 11 сентября 1973 года генерал Пиночет произвел военный переворот, и вождю чилийских коммунистов Володе Тейтельбойму пришлось бежать в Москву. За точность даты я ручаюсь, потому что ровно 24 года спустя я жил в Сант-Яго, Чили, в гостинице «Лос Эспаньолес» на Авениде 11 сентября. Может быть, я и не знал бы, чем этот день знаменит, но утром газеты вышли с портретами Альенде (Айенде, как это произносится по-испански) на первых страницах, а на главной улице города, Авениде Освободителя Генерала Рональдо О’Хиггинса, прошли демонстрации, и не обошлось без стычек. Генерал был первым президентом республики где-то в 1820-е годы. Из чего видно, что чилийцам не привыкать ни к иностранным фамилиям, ни к генералам-президентам.

Сам Пиночет в это время был уже не у дел. Он жил в горах, в поместье, укрепленном вплоть до зенитных пулеметов. Когда мы летели на площадку будущего завода, пилоту вертолета пришлось сделать изрядный крюк: воздушное пространство над экс-президентским жильем было закрыто строго-настрого.

До этого полета мы в ожидании летной погоды целую неделю мокли и мерзли — весна в том году была поздняя из-за Эль-Ниньо. Я просиживал вечера в гостиничном номере, глядя от нечего делать телевизионный канал, днем и ночью передававший танго — концерты, конкурсы, уроки танцев. И вдруг однажды утром тучи расступились. Горы, которые раньше только угадывались за туманом, вдруг как бы шагнули к городу во всем своем снежном великолепии. Улицы, по которым мы раньше только пробегали под моросящим дождем, заполнились толпой. В сквере на главной площади устроились со своими мольбертами художники, готовые нарисовать ваш портрет на фоне старинного собора.

Сант-Яго выглядел скорее европейским, чем латино-американским — землетрясения давно уничтожили большую часть испанских колониальных зданий, и отстраивали город уже в общеевропейском стиле ХIХ века. Президентский дворец, где разыгралась кровавая драма 1973 года, оказался заурядным двухэтажным канцелярским зданием, заметным только своим размером — квартал на квартал. С трех сторон город окружали покрытые снегом горы, а с запада каменистая равнина спускалась к тихоокеанскому побережью. Там, милях в 50 от столицы, лежал живописный рыбачий порт Сан Антонио, и тучи птиц кружились над прибрежными скалами. Узкую, как лента, страну прорезала с севера на юг Панамериканская Автострада, единственное современное шоссе в Чили. Вдоль дороги, на горных террасах бесконечно тянулись виноградники с эмблемами Конча-и-Торо, известными нам по винным этикеткам.

Мой заказчик, Марио Эрнандес, понимал толк в вине — его отец владел виноградниками, пока какой-то президент-реформатор, еще до Айенде, их не национализировал. Марио же познакомил меня с писко — чилийским национальным напитком, известным на Кавказе под названием «чача». Только в отличие от кавказцев, чилийцы пьют его, разводя лимонным соком с сахарной пудрой. И вообще народ они сдержанный, и их врожденная склонность к порядку заработала им репутацию южно-американских немцев. Немцев в стране действительно много. Их зазвали в Чили еще в ХIХ веке, чтобы помочь создать сельское хозяйство на холодном юге страны. В столице немецкое присутствие ощущается только в обилии сортов пива с названиями вроде Балтика и Бавария. Что не мешает перуанцам, их безалаберным северным соседям, утверждать, что во время пиночетовского переворота танки на улицах Сант-Яго останавливались возле каждого красного светофора. Но и перуанцам верить нельзя. Они, наверное, до сих пор не простили, что Чили когда-то отняла у них крошечный пограничный городок Такна и долго не отдавала обратно. Кстати, городок этот до сих пор отличается чистыми улицами и аккуратными домами.

Американский дедушка

Ася Авербух была немолодая девушка. Родители ее давно умерли, и она жила с 90-летним дедушкой, о котором трогательно заботилась. Мне это было известно, потому что из какой-то командировки я привез для дедушки по ее заказу китайское теплое белье. Ася сидела в бухгалтерии на авансовых отчетах, и я с ней старался дружить.

Люди из бухгалтерии редко поднимались на наш этаж. Но однажды утром Ася подстерегла меня у двери отдела и с таинственным видом увела на черную лестницу. Там она вручила мне большой белый конверт и попросила перевести его содержимое.

Лист плотной, очень заграничной на вид бумаги был украшен неизвестным мне гербом и надписью замысловатым шрифтом: «Народ Графства Кинг, Волею Божьей Свободный и Независимый». А дальше уже обычной машинописью сообщалось, что мистер Моррис Авербух, проживавший в Бруклине, штат Нью-Йорк, скончался, и его завещание будет рассматриваться в окружном суде Графства Кинг. И на судебное заседание приглашаются человек десять, все по фамилии Авербух, и все, кроме Асиного дедушки, проживающие в Бруклине.

Под жутким секретом Ася рассказала мне свою семейную историю. Году в 1920-м дедушкины младшие братья, спасаясь то ли от белых, то ли от красных перешли польскую границу. Дедушка же с женой и ребенком — будущим Асиным папой — на такую авантюру не решился. Братья в конце концов оказались за океаном и вроде бы неплохо там устроились. До поры, до времени старший брат поддерживал с ними связь, но когда это стало опасно, связь прекратилась. И сейчас дедушка, узнав о смерти братишки, расплакался.

Письмо от народа графства Кинг Ася получила через посредство загадочной Инюрколлегии. Это учреждение было известно только из объявлений в «Известиях»: Инюрколлегия разыскивает по делу о наследстве гражданина такого-то. Я всегда просматривал эти объявления, хотя не надеялся прочитать там свою фамилию: в наших семейных преданиях никакие родственники за границей не значились. И эта же самая коллегия вскоре сообщила Асе, что все судебные хлопоты она за соответствующее вознаграждение берет на себя.

Тем временем Асин секрет стал всем известен. В полезных советах недостатка не было. Изя Хавкин сказал категорически, что деньги надо брать только зеленые. Он был авторитет по иностранным делам, потому что два года проработал в Монголии. Марик Польский считал, что наоборот, нужно купить «жигули» там, где они стоят какие-то копейки, а продать их здесь по твердой цене. Он даже охотно предложил себя в качестве покупателя. Ася же, конечно, мечтала о кооперативной квартире в приличном районе, не очень далеко от парка, чтобы дедушка мог больше бывать на воздухе. В общем, коллектив был взволнован.

День суда пришел и прошел, а Ася все еще ничего не знала. И только месяца через два в ответ на ее многие запросы пришла бумажка, где сухо сообщалось, что суд завещание утвердил, и дедушке ничего в нем так и не было завещано. Молодец Ася — жизнь приучила ее к разочарованиям, и назавтра она уже, как ни в чем не бывало, щелкала на счетах и мягко журила меня за то, что опять у меня в авансовом отчете не хватало квитанций за постель.

Обыкновенная поездка

На самолет я чуть не опоздал. Вызванный по телефону таксист не мог найти на карте мою улицу. Он не понимал не только по-английски, но и по-русски, что в нашем районе совсем уж редкость.

Эскалатор тащился наверх мучительно медленно. Девушка позади, видимо, опаздывала еще безнадежнее, чем я, и периодически произносила в сердцах: «—!» Иногда же для разнообразия она говорила: «—!» Беден английский язык, думал я. Нецензурных слов, например, в английском только два. А в русском приблизительно шесть. Правда, американцы умудряются своими двумя словами передать то же количество информации, что русские всеми шестью. А именно: ноль. Это и есть та смысловая нагрузка, которую несут эти слова и их многочисленные производные, за исключением тех редких ситуаций, когда нужно точно описать определенные части и функции организма.

Ну, в Америке свобода, цензуры тут нет, так что все цензурно. Но и российские литераторы, в России и в зарубежье, освободившись от Главлита, быстро догнали Америку по этой части. В результате все эти слова, потеряв дух запретности, утратили и свой былой эмоциональный заряд.

На следующее утро (дома еще была ночь) я приземлился во Франкфурте. При всей своей чистоте, размахе и том, что определяется непереводимым на русский словом «efficiency», франкфуртский аэропорт больше всего напоминает мне новосибирский вокзал. В Америке аэропорт — это прежде всего коридор, по которому люди бегут к самолету или из самолета. Во Франкфурте же, как и в Новосибирске, люди ждут, иной раз подолгу.

Понятно, если у тебя пересадка на Ашхабад через Баку или на Аддис-Абебу через Каир, никто не ожидает, что самолет подадут, как пригородную электричку. Чтобы помочь скоротать время, аэропорт предлагает магазины, и рестораны, и недавно открывшийся порнографический кинотеатр. А главное — множество кресел и бесплатные тележки для багажа.

Мне предстояла пересадка на рейс Франкфурт-Тбилиси авиакомпании Эйр Джорджиа. Билет у меня не был заказан заранее, так как компьютеры в Чикаго с компьютерами в Тбилиси не соединяются. Грузинские кассиры должны были появиться в кассе №106 за полтора часа до отлета. Как видно, они прилетали своим самолетом, чтобы продать билеты и к обеду вернуться домой.

Я уже изучил расположение всех туалетов, и осмотрел все витрины дорогущих беспошлинных магазинов, и использовал примерно половину своего словарного запаса в ресторане («айн франкфуртер, зауэркраут унд бир, битте»), когда кассиры, наконец, появились и за наличные дойчмарки продали мне билет. Процедура выглядела ничуть не официальнее, чем, бывало, покупка хурмы на сухумском базаре.

Тбилиси (фото автора)

В Тбилиси я был впервые. Наверное, лет двадцать назад впечатления были бы другие. А сейчас даже южное солнце пряталось за тучами. Город был, как тяжело больной: худшее вроде позади, температура упала, но еще неясно, сможет ли он ходить.

Мои клиенты поместили меня не в гостиницу, а в когда-то роскошную квартиру с когда-то модной чешской мебелью и множеством книг. Хозяева, интеллигенты на пенсии, сдавали ее за $500 в месяц, а сами жили у родни. Отопление не работало. Свет давали на пару часов утром, на три часа вечером, да и то нерегулярно. Газа не было, потому что за него никто не платил, и его просто отрезали. В каждом доме — запасы свечей и буржуйки на солярке. По вечерам я сидел на кухне у керосиновой лампы, перечитывал найденного на полке «Доктора Живаго» и очень сочувствовал мытарствам доброго доктора при военном коммунизме.

Зато мне дали шофера по имени Юзо с собственной машиной. Машина у него была хорошая, Фольксваген Пассат, только стартер у нее не работал. Поэтому, прежде чем выключить мотор, нужно было поставить машину на пригорок, носом вниз, чтобы потом она завелась сама. Хорошо, что пригорков в Тбилиси много.

Юзо был раньше доцентом университета в Сухуми и оказался в Тбилиси вместе с многими тысячами других беженцев из Абхазии. «Ты бывал в Сухуми? Ах, Сухуми!»

Ax, Сухуми, — сказал и я. Конечно же, я бывал в Сухуми. До Лидо-ди-Остиа, до Яффы, до Коста-дель-Соль это было мое первое прикосновение к Средиземноморью. По крайней мере, так мне казалось, когда я бродил по набережной, и ел шашлыки в саду позади гостиницы «Абхазия», и пил газированную воду возле фантастически разукрашенного киоска на главной площади. Мы с товарищем приехали в Сухуми на теплоходе рано утром, вкусно позавтракали и в приливе легкомыслия решили спросить у первого прохожего, где бы нам снять жилье на две недели. «Поезжайте в Агудзери, — сказал первый прохожий, солидный мужчина в шляпе и с портфелем. — Там наш секретный объект, наш атомный центр, там много молодежи». И мы поехали автобусом в Агудзери и сняли комнату неподалеку от секретного объекта, который помещался в бывшем княжеском дворце. В свое время там, за тремя заборами, пленные немецкие физики вносили свой вклад в советскую атомную бомбу. Сейчас через дыру можно было пролезть за первый из заборов, и мы ходили туда по вечерам пить турецкий кофе в веселой молодежной компании.

И у меня болела душа, когда я читал в американских газетах о войне в Абхазии и представлял себе танки на сухумской набережной. Что уж говорить о грузинах?

— Мы ведь не с абхазцами воевали, — говорил Юзо. — Мы же знали, что мы воюем с русскими.

Наверное, он был прав. Вся эта абхазская независимость нужна была только России, чтобы захватить еще кусок незамерзающей береговой полосы для своего Черноморского флота. Но надо отдать грузинам должное — им не пришло в голову обидеться на всех русских. Как ни в чем ни бывало, работало русское радио, и телевидение, и русские школы, и никто не убрал старые русские вывески на магазинах. Вот новые — те уже чаще были по-английски. Грузины — народ терпимый. В Тбилиси столетиями бок о бок с грузинами мирно жили армяне, и евреи, и мусульмане.

А вот грузины с грузинами… Прежде, чем Шеварднадзе стал президентом (диктатором, как утверждают некоторые), в самом Тбилиси тоже шла гражданская война. Илико, показывавший мне город, рассказывал:

— Вот здесь, в здании Верховного Совета, были люди Гамсахурдии и стреляли по людям Шеварднадзе, которые занимали эту гостиницу. А мы с ребятами стояли вон на том углу и наблюдали.

Стены гостиницы были все в дырах от пуль. Но ее уже восстанавливали, и уже висел на ней щит со знакомой эмблемой Холидэй Инн. Правительство охотно продавало бывшую государственную собственность любому покупателю, была бы валюта: текстильный комбинат — Уругваю, коньячный завод — голландцам («Берите этот коньяк, — советовали мне в магазине, — он голландского разлива»). Чиновник в Министерстве Приватизации жаловался:

— Вот не могу продать завод, который делает МИГи. Иосиф Виссарионович очень хотел, чтобы в Тбилиси делали МИГи. О чем Иосиф Виссарионович думал — это уже никто никогда не поймет.

Ребята, с которыми мне пришлось работать, в компании с американскими финансистами тоже вкладывали деньги куда только можно, в расчете на будущее. Например, в модернизацию чайных плантаций и винных заводов — оказалась, что советская власть умудрилась и эти области загубить. Они очень верили в прогресс. «Ты говоришь, свет иногда выключают? — говорил Гоги, президент компании. — А в прошлом году иногда включали». И похоже, что все грузины остались оптимистами. Хотя пока что от независимости был один выигрыш: они так переставили часы, что в декабре светало в девять часов — мы ведь всё равно поздно встаем, объяснил Гоги. Но люди постепенно выходили из зимней спячки, в частных ресторанчиках кормили вкусно и обильно, и вино лилось рекой, а по разбитым тротуарам проспекта Руставели ходили умопомрачительные красавицы с томным взором царицы Тамары. «Выбирай сыну невесту, — говорил Юзо. — Наши женщины самые лучшие, они не обманывают».

И вот я опять во Франкфурте. Я переночевал в уже знакомой уютной трехэтажной гостинице и наутро отправился гулять по городу — до самолета оставалось достаточно времени. На этот раз я направился в Заксенхаузен, район двухэтажных особняков, уютных кондитерских и картинных галерей на другом берегу Майна. Я перешел через мост, как-то случайно поглядел по сторонам и увидел прямо под мостом, на набережной, рынок-толкучку. То есть, я не сразу сообразил, что это была толкучка, а в первую долю секунды, когда я увидел кучи поношенной обуви да еще в месте с названием Заксенхаузен, у меня мороз пробежал по коже. Ведь такие же кучи обуви я видел в музее в Освенциме. И я знал, что это совсем не тот Заксенхаузен, и торговали на рынке мирные турки, или югославы, или кто там их разберет. Но в сознании — только ли у моего поколения? — Германия вызывает одни и те же ассоциации, хотя — не спорю — это, может быть, самая удобная для жизни страна в мире.

Скорее бы домой. Услышать дурацкое, но свое: «How’re you today?» от стюардессы в «Боинге» и «Welcome home» в паспортном контроле и сесть в бело-голубую «Импалу» с не в меру разговорчивым таксистом, и уже дома растянуться на диване перед телевизором после длинного тридцатичасового дня.

Дальние дороги

На этот раз, собираясь в поездку, я отправился в милицию оформлять документы. Нет, не в ОВИР, а в обыкновенный райотдел. В город Навои Узбекской ССР требовался специальный пропуск, потому что наш объект строили заключенные из лагеря особого режима.

Навои спроектировали молодые ленинградские архитекторы по заказу так называемого Министерства среднего машиностроения. Министерству принадлежали урановые рудники в горах, и деньги оно не считало. В пустыне, на ровном месте, вырос город-мечта — с широкими улицами, фонтанами и даже кондиционерами в общественных зданиях. Монумент на въезде в город возвещал, что построен он по воле народа и по указанию ЦК. Снизу кто-то дописал суриком «руками ЗК».

Эти самые ЗК строили на нашем заводе вторую технологическую линию, пока мы налаживали первую. Разделяла нас только колючая проволока, и при желании можно было философствовать — кто же все-таки за проволокой, зэки или мы.

В первый же выходной я поехал автобусом в Бухару. На пыльной городской площади мечети были закрыты строительными лесами, там работали мастера-реставраторы — советская власть зачем-то решила восстановить старинный центр исламской учености, то ли для интуристов, то ли для укрепления дружбы с мусульманским Ближним Востоком. Я даже разговорился с молодым человеком, который оказался студентом медресе. Да, в Бухаре существовала медресе, где будущие муллы — аж десять человек — по два года изучали Священный Коран, прежде чем отправиться к ожидающей их пастве..

Это была моя первая встреча с мусульманской религией. И я вернулся домой, увозя с собой осколок ослепительно голубой мозаики из древней мечети и две дыни, вкуснее которых я ничего не ел ни до, ни после этого.

Иерусалим, Стена Плача (фото автора)

А тем временем дома как-то незаметно объявилось множество путешественников, отправлявшихся совсем в другие края. Ну хорошо, Шурик Тучинский давно уже говорил: как только откроют форточку, надо прыгать. Он долго и планомерно искал себе невесту, пока не нашел где-то в Риге девушку с родным папой в Польше. Ну, а оттуда до Иерусалима было уже рукой подать.

Или Иося Фейгельман. Все знали, что его папа зарабатывал на жизнь, делая обрезания в городе Могилев-Подольский. Каким-то образом он уехал в Израиль еще году в шестьдесят первом, во время очередной короткой оттепели. Сейчас он жил в Хайфе и, представьте себе, работал по специальности. Конечно же, Иосе туда была прямая дорога.

Но вот Венгеров Илья Ефремович, бессменный член партбюро по части политучебы! Исключали его из партии на закрытом собрании, но слухи все-таки просочились. Он объяснял свой антипартийный поступок тем, что его зараженный пережитками папа клюнул на сионистскую удочку, а отпустить старика одного И.Е. не мог. Еще он добавил, что везет с собой полное собрание сочинений Ленина и намерен даже в Израиле бороться за дело мирового пролетариата.

Такой головной боли у Нины Багдасаровны не было даже тогда, когда в партком поступило заявление на коммуниста Крацмана. Гриша возвращался из командировки с другом Гришей Опанасенко и недопитой бутылкой спирта, и у них, естественно, возникла мысль заглянуть к опанасенковской приятельнице. Тем более, что она как раз снимала угол совсем недалеко от вокзала. Вечер, как говорится, затянулся заполночь. Опанасенко улегся в кровать со своей подругой, а Крацман решил попытать счастья с хозяйкой квартиры. Его домогательства, однако, были отвергнуты, и он заснул на полу в коридоре. Проснувшись же утром и ощущая общее недомогание, он решил, что надо наказать виновных. Что он и сделал, побив хозяйку. Та же дела не оставила и обратилась с жалобой в партбюро по месту работы друзей.

— Нужно мириться, — сказала Нина Багдасаровна.

«Помирились, — докладывал потом Опанасенко. — Взяли две бутылки и помирились». Он, как мы уже знаем, был человек мирный, не любивший насилия.

Нет, в тот раз все было проще, — думала Нина Багдасаровна. — Нужно принимать меры.

Необходимые меры

Гриша Крацман был не в духе. С утра у него болела голова, покалывало где-то в груди и очень хотелось холодного пива. Вместо этого нужно было сидеть на общем собрании и слушать, как исключают из профсоюза Борю Шефтера. Боря собрался на постоянное местожительство в государство Израиль, что само по себе было достаточно плохо. Но на собрании кто-то напомнил про два опоздания на работу, кто-то упомянул нерегулярное участие в демонстрациях. И, конечно же, все дружно осудили факт питья кофе в рабочее время во вверенном ему секторе вычислительной техники. «Страна дураков», — мрачно думал Гриша.

Я тоже сидел на этом собрании, но мысли мои были далеко. В последнее время меня заинтересовал свободный стих, и мне хотелось попробовать себя в этом жанре. Например:

Как сообщают газеты,
на островах Туамоту
в южной части Тихого океана
до сих пор наблюдаются
случаи людоедства.
При этом различают
обыкновенное людоедство,
людоедство в порядке самозащиты
и ритуальное людоедство
перед лицом людоедского коллектива
с докладом ответственного людоеда
и исполнением людоедских песен и плясок.
И хотя благотворные перемены
коснулись и этих далеких архипелагов,
например, применяют местную анестезию
и даже просят не обижаться
(ты же знаешь, старик, какая сейчас
С-И-Т-У-А-Ц-И-Я),
тем не менее, вызывают серьезную озабоченность
отдельные случаи людоедства
на островах Туамоту
в южной части Тихого океана.

Шутил я напрасно. Я и сам был не без греха — пил иной раз кофе с Бориными программистками (собственно, это я и научил его варить кофе по-турецки). Когда мне понадобилась очередная характеристика — на этот раз в военкомат, — выяснилось, что рукой самой Нины Багдасаровны в черновике были вычеркнуты слова «политически грамотен, морально устойчив». Тучи сгущались.

Южнее экватора

Я стоял на берегу озера Титикака.

Бубанешвар, Индия (фото автора)

Ах, я давно хотел написать эту фразу. С детства, наверное, когда из всех экзотических имен на карте именно это запомнилось своим слегка неприличным звучанием. И вот я действительно стоял на берегу этого озера и ругал себя за то, что вот опять я думаю литературными шаблонами. Пора бы уже привыкнуть к тому, что глобализация, будь она неладна, убила всю экзотику в мире. И теперь на острове Минданао по телевидению показывают Чикаго Буллс, и Старбакс Кофе добралось уже до Гонг-Конга. И у жреца, который показывал мне свой храм в индийском Бубанешваре, родной брат работал в Хьюлетт-Пакарде, в Калифорнии. И бой быков, оказывается, скучнее бейсбола, а гордые испанцы лазят по карманам в своем мадридском метро.

Город Пуно, где я провел ночь, отмечал свой местный праздник — Нуэстра Сеньора Санта Мария де Гуадалупе. Праздничный парад закончился, но на главной площади еще толпились его участники в костюмах сказочных зверей, древних воинов и испанских конквистадоров в золотых доспехах. Индианки кечуа, с дублеными скуластыми лицами, в клетчатых пончо и мужских шляпах курили трубки. Индейцы потягивали пиво из бутылок.

Было холодно и мокро. Согревал только толстый свитер из шерсти альпаки, купленный вчера в аэропорту у индианки за пять долларов. В феврале, в разгар лета, не так уж далеко от экватора погода могла бы быть и получше, но на высоте в четыре километра субтропиками и не пахло. Я не без любопытства ожидал симптомов высотной болезни (головная боль, тошнота, одышка, а также отек легких и головного мозга — так писалось в путеводителе), но они не появлялись. Наверное, помог кока-мате — чай, настоянный на листьях кока, — который мне посоветовали пить, заверив, что кокаин в нем не содержится.

Аэропорт был наглухо закрыт туманом, и ясно было, что в Куско, древнюю столицу инков, мне не попасть, не увидеть руины крепости Мачу Пикчу. По правде сказать, я не очень огорчался. Латинская Америка полна руин. Все они, от мексиканской Чичен-Итца до Чан-Чан в Перу, напоминают о цивилизациях далеких и чуждых, почти что инопланетных. Люди жили в глинобитных коммунальных домах-городах, которыми правили цари или жрецы. Они достигали высот в математике и с высокой точностью предсказывали движение небесных светил на много лет вперед, но писать так и не научились. Они сооружали грандиозные храмы многочисленным богам и совершали в них человеческие жертвоприношения. Они завоевывали соседние племена и создавали эфемерные империи. А потом пришли искатели приключений, вроде Кортеса или Писарро. Испанцев было немного, но они были хорошо вооружены, неразборчивы в средствах, они виртуозно владели огнестрельным оружием, интригами и обманом. И все эти империи рассыпались, не оставив и ниточки, ведущей к нашей сегодняшней жизни.

Пуно, Перу (фото автора)

Недолговечное царство инков в особенности не вызывало у меня симпатий. В свое время инкские вожди завоевали множество разнородных племен и народов (12 миллионов, как утверждают историки) и правили ими из Куско, рассылая в провинции наместников из числа своей инкской номенклатуры. Вообще, искусство мобилизации масс было у них на высоте. Людей тысячами переселяли туда, где это нужно было императору: на освоение новых земель, строительство рудников и просто для того, чтобы поселить лояльных подданных в стратегически важных краях. А лояльность покупалась с помощью чисто политической системы распределения благ, потому что до рыночной системы инки так и не додумались. И всю эту бюрократическую систему они создали, не имея письменности.

Когда я впервые читал это, аналогии напрашивались сами собой. И подумал, что не зря и сейчас Россия идет по латино-американскому пути, сочетая дикий капитализм, военно-полицейскую бюрократию и бандитизм, организованный и не очень. И границы между ними очень расплывчатые. Что-то будет дальше?

Кое-как мы вылетели из Пуно и кружными путями добрались до Арекипы, самого большого города на юге страны. В кассе национальной авиакомпании я заговорил с девушкой-агентшей по-русски. Когда-то в Ташкенте она вышла замуж за перуанского студента и оказалась в Перу. И вот сидела она в агентстве на главной площади города — Пласа де Армас, под колоннадой, рядом с величественным собором XVII века. Куда только не занесла судьба наших бывших соотечественников!

И собор, и изящная иезуитская церковь за углом, и такого же возраста женский монастырь неподалеку выстояли за все эти годы множество землетрясений. Видно, испанцы что-то знали о строительстве в сейсмических районах. А может быть, Бог их хранил. Хотя навряд ли. Но когда я бродил по этому монастырю (ныне музею), я все удивлялся: почему весь этот испанский католицизм как-то ближе моему еврейскому восприятию, чем все доколумбовы древности? Наверное, не зря эту самую западную цивилизацию называют иудео-христианской.

Девушка в агентстве не помогла — вылететь из Арекипы не было никакой возможности, и я отправился в Лиму автобусом. Дорога лежала в горных долинах, между безжизненно голыми склонами. Только там, где этот лунный ландшафт прорезал тонкий ручеек, возникали оазисы, казавшиеся ослепительно зелеными на желтоватом пустынном фоне. Потом стемнело, я задремал в на редкость удобном автобусном кресле и проснулся уже рано утром в Лиме.

Лима, Перу (фото автора)

Вот уж классический город контрастов — это Лима, столица Перу, бывшая резиденция испанских вице-королей. Тот район, где меня выпустили из автобуса, выглядел совсем не по-столичному. То есть, пока я не поймал такси и не отъехал как следует, я был просто в панике. А ведь я, казалось бы, видывал трущобы и тех типов, которые там встречаются — ну хотя бы в Чикаго.

И всего лишь через двадцать минут я был в Мирафлорес, вполне буржуазном пригороде, где моя гостиница стояла на тенистой улице, в двух шагах от прибрежного парка с названием Парк Любви. Эту любовь олицетворяла исполинская статуя, на мой взгляд, чересчур откровенная. Впрочем, для наиболее впечатлительных дальше по набережной лежал парк имени Ицхака Рабина, с бюстом, вполне приемлемым для любых вкусов.

Где вице-королевское прошлое Лимы хорошо видно — так это в центре города. Там — соборы, парадные площади, украшенные конными статуями неизвестных мне героев, и президентский дворец за позолоченной оградой. В свое время именно золото и серебро привлекали сюда европейцев — в Лиме есть даже единственный в мире музей золота. Я туда так и не выбрался, но зато увез домой серебряные сувениры работы индейских ремесленников, потомков инков. И еще бутылку писко. Перуанцы очень ревниво относятся к этому напитку, который изобрели здесь, в городе того же названия. Мне даже вроде бы в шутку пригрозили серьезными последствиями, когда я прикинулся знатоком и сказал, что мне больше нравится аромат писко чилийского. Латиноамериканцы — вовсе не такой уж единый и неделимый блок, как это кажется нашим хранителям гражданских прав.

В подаче

Вопреки всем опасениям, вызов пришел своевременно — и не один, а целых три. В назначенный день я явился в районную милицию, сдал причитающиеся бумаги, а через полчаса, когда я появился у себя в конторе, там уже всем все было известно. Оставались только формальности: рассчитаться с библиотекой, получить какие-то справки, забрать трудовую книжку — и привет. Я еще ходил зачем-то на работу, помогал своей единственной подчиненной дописать какой-то никому не нужный отчет, когда Гриша Опанасенко вытащил меня на лестничную клетку и посоветовал немедленно убираться домой: готовилось общее собрание, и меня ждали большие неприятности.

Гриша к этому времени остепенился, получил квартиру и завел семью. Но как-то по старой привычке он с дружками распивал бутылку в гастрономе, в отделе «соки-воды». Тут его застукали дружинники. Протокол был составлен, послан куда следует, но районный помпрокурора, посочувствовав, пообещал оставить его без последствий, если Гриша принесет характеристику с места работы. Этого-то Гриша как раз и боялся. Он пришел ко мне за помощью. Ну, добыть институтский бланк и расписаться за всех членов треугольника было несложно. Труднее было шлепнуть на бумагу печать: пришлось идти к директорской секретарше с толстенной папкой и просить ее заверить подписи под какими-то актами. Она, естественно, пачкать руки не хотела и дала печать мне. Гриша, конечно, эту услугу не забыл.

Я домой не ушел. Собрание состоялось, и я получил по заслугам — меня исключили из профсоюза.

Я вышел в коридор. Сотрудники расступились. Один только Федор Кириллович, верный друг, обнял меня за плечи и трижды поцеловал у всех на виду. Как обычно, от него попахивало перегаром, но ему я прощал. Всю войну, от звонка до звонка, Федор Кириллович провел в немецких лагерях, закончив ее в Бухенвальде. После этого, да еще после трех лет в безымянном месте на Урале он уже никого не боялся. Пусть земля ему будет пухом.

Вдруг у меня оказалось очень много свободного времени. Я вытаскивал записную книжку, с трудом разбирал свои же заметки — некоторые свежие, иные трехлетней давности. Мне очень хотелось сочинить что-нибудь про последние дни Содома и Гоморры. Что-то в их содомском образе жизни не нравилось Господу Богу, и Он решил их за это уничтожить. И не помогли уговоры праотца Авраама — мол, нельзя же наказывать всех подряд, есть же и в Содоме праведники. Ладно, — сказал Господь, — твой племянник Лот, кажется, приличный человек. Пусть забирает семью и уходит.

Я перечитывал Библию. Мне хотелось представить себе, что было на душе у праведника Лота, когда он уходил из обреченного на гибель Содома. Уходить и не оглядываться. Вот жена его оглянулась — и тут же обратилась в соляной столп.

На север, на запад, на юг и восток
Дороги изгнанья лежат нам.
Иди наугад по любой из дорог.
Одной лишь не будет — обратно.
Иди же, иди же от дома отцов,
К чужому склоняйся порогу.
А ветер, а ветер в лицо да в лицо,
Какую б ни выбрал дорогу.
О ветер чужбины, о слезы в глазах,
О слезы в глазах воспаленных!
О вечные слезы на всех берегах
Бесчисленных рек Вавилона!
И пусть мне откажутся руки служить
И слово засохнет в гортани,
Когда я отчизну посмею забыть
В двухтысячелетнем скитанье.

А потом, даже раньше, чем мы ожидали, пришла самого заурядного вида открытка из ОВИР’а, и все остальное сразу ушло на задний план.

Римское интермеццо

Рим (фото автора)

Вот и Рим. И первое, что удивило — это то, как много здесь знакомого. Хаотическая толпа на площади у вокзала, и мотороллеры «веспа» в толпе, и франты-чиновники под колоннадой Министерства Финансов. Женщина в дверях магазинчика говорит с кем-то внутри и, продолжая жестикулировать одной рукой, другой, не глядя, выщелкивает на улицу окурок. Боже мой, да я же ее где-то видел, но где? В «Девушках с площади Испании», или в «Риме в 11 часов», или в «Дайте мужа Анне Заккео», или в «Журналисте из Рима»?

Я работал в ХИАС’е. Мы сидели в голубятне под крышей старого дома на Виале Реджина Маргерита и переводили на английский бумаги, заполненные нашими собратьями по эмиграции. За строчками анкет и формуляров просматривался поперечный разрез советского еврейства. Вот виолончелист из Мариинского театра с женой-пианисткой (их друг и третий член будущего трио уже настраивал скрипку где-то в Чикаго). Сталевар из Магнитогорска, наверное, серьезный человек — его трудовая биография начиналась так: 1941 по 1945 — Прибалтийский фронт, сержант; выполняемая работа — участие в стратегических операциях (ни больше и не меньше). Известный комик, заслуженный артист, бывший член КПСС (будут сложности в американском консульстве). Полковник в отставке, отсидевший четыре года по политической статье в оттепельные хрущевские времена. Дама, торговавшая в киоске в Киеве на Подоле («У меня был большой ассортимент — папиросы, спички…») И инженеры, инженеры, инженеры.

Каждое утро с вокзала Термини я шел пешком на свою работу. А потом возвращался на вокзал, каждый раз другой дорогой. Я исхаживал улицы, и переулки, и аллеи парка Вилла Боргезе. Я уже увидел все, что раньше видел только в кино или на картинках, в книгах, или, может быть, во сне. Я привык к уличной толпе и крошечным автомобильчикам, кое-как поставленным на тротуарах, к запахам рынков и к витринам магазинов. А потом мы уехали в Америку, пообещав себе, что скоро вернемся.

Мы вернулись гораздо позже, чем рассчитывали. Мы снова постепенно узнавали Рим, но уже не киношный, а настоящий. Настоящий ли? Я прошел по знакомому маршруту: сначала мимо бань Диоклетиана на Виа ХХ Сеттембре, потом свернул наискосок налево на Виа Пьяве, через ворота в древней городской стене Муро Торто вышел к базарчику на Пьяцца Фиуме, а оттуда, уже не сворачивая, шел по Виа Саляриа к знакомому зданию ХИАС’а. Но что-то было не так. Раньше и люди на улицах выглядели наряднее, и улицы были чище, как-то все было заграничнее. Даже Виале Реджина Маргерита вроде бы стала уже, что ли.

Не сразу мы поняли: изменились мы, а не Рим. Тогда, двадцать с чем-то лет назад, Рим был для нас первым городом мирового класса. Потом уже я видел разные столицы, от Дублина до Манилы. Не было у Рима спокойного величия Лондона и оперной живописности Парижа. И Нью-Дели спланирован аккуратнее, и золото куда ярче на крышах королевского дворца в Бангкоке.

Рим, площадь Испании (фото автора)

Конечно, мы посетили все положенные места и снова узнавали лестницу площади Испании, и Колизей, и собор Святого Петра. Мы терялись в толпе у фонтана Треви и ахали от панорамы Пьяцца дель Пополо.

И только тогда мы стали замечать незнакомое, и разнородные туристские впечатления стали сливаться в цельную картину — портрет Города. Вот если спуститься по Виа Венето мимо американского посольства, попадаешь на Виа Биссолати, скучную улицу громоздких банков и министерских зданий. И вдруг через три или четыре квартала эта улица упирается в три скульптуры на барочном фасаде церкви Святой Сусанны. А дальше, стоит повернуть налево, на Виа ХХ Сеттембре, и пройти минут десять, перед вами — городская стена, построенная императором Авреллианом. И в ней ворота, сделанные по проекту Микельанджело 1400 лет спустя в честь папы Пия, не помню уже, какого по счету. Мы проходили, нагруженные покупками, по коммерческой и грязноватой Виа Национале, когда вдруг, поглядев на перекрестке направо, увидели силуэт маленькой церкви таких совершенных пропорций, что защемило сердце от этой красоты. Это была Сан-Карло алла Кваттро Фонтане, и стояла она через дорогу от этих самых четырех фонтанов, символизирующих четыре реки Италии.

Мы — на площади Венеции, посредине водоворота машин и мотороллеров, которым с высокого пьедестала картинно дирижирует регулировщик в белом шлеме и белых же перчатках по локоть. Перед нами помпезный свадебный торт памятника Витторио Эммануэле, слева — колонна Траяна и руины римского форума с Колизеем на заднем плане. Но если обойти памятник справа и пойти вниз к Тибру по древней Виа Театро Марчелло, лабиринт переулочков приведет в средневековое гетто. Здесь улицы забиты автомобилями, бело-голубые флаги со звездой Давида развеваются над ними, но планировка этих улиц, наверное, не изменилась с тех времен, когда римские матроны приходили сюда полакомиться артишоками по-иерусалимски, которые нигде больше так не умели готовить.

Вот так, на каждой улице — нынешнее переплетено с историей, которая не прерывалась две с половиной тысячи лет, даже когда волны всяких вестготов, и остготов, и вандалов прорывались через городские стены, грабили и разоряли все подряд. Потому что все эти варвары оседали, и смешивались с коренными жителями Лациума, и осваивали их язык. И сегодняшние итальянцы — это их потомки. По улицам великого города несутся автомобили, молодые красавцы в отглаженных костюмах орут в свои мобильные телефоны или лениво вышагивают к ближайшему кафе, мамы прогуливают детишек, а детишки, такие маленькие, но уже говорят по-итальянски, то есть с помощью обеих рук и богатой мимики.

И это наша история тоже. Взгляните хотя бы на наш язык — от научной терминологии до шутливого «все на форум, будет кворум» — везде латынь. Не говоря уж об английском, где половина корней — романские.

Есть только один город подстать Риму — Иерусалим. Но большой кусок его истории был вырван столетиями летаргического мусульманского владычества. И только сейчас, когда видишь, как строятся новые жилые кварталы из того же золотистого камня, что и стены Старого Города, понимаешь — история продолжается.

Вместо эпилога

Кончились римские каникулы. Америка, прозаическая и незнакомая, лежала по ту сторону Атлантического океана, когда наш зафрахтованный самолет взлетел из аэропорта имени Леонардо да Винчи. Осталась позади суматоха последних дней — последние покупки на последние жалкие лиры («Говорят, в Америке такого нет!»), поиски загадочных черных мешков, в которые необходимо завернуть багаж, чтобы он не промок в пароходном трюме (только в Америке мы узнали, что эти мешки предназначены для мусора).

Я плохо запомнил полет. Наверное, ничего запоминающегося не случилось, а это главное, чего ожидаешь от воздушного путешествия. Самолет шел на посадку над Лонг Айлендом, под крылом пробегали леса, казавшиеся непроходимо густыми. Потом был аэропорт, какие-то коридоры, толчея в зале паспортного контроля. Потом чиновник ставит штампы на наши бумаги, что-то говорит мне и — о чудо! — я все понимаю. Вот мы уже в другом зале, сквозь стеклянные стены видны снаружи ряды необычайно больших автомобилей.

Наш восьмилетний сын стоит у стенки, слегка обалделый от полета и новых впечатлений. Здоровенный негр в комбинезоне проходит мимо и, не останавливаясь, бросает монету в автомат. Оттуда вываливается шоколадка, и он так же на ходу протягивает ее сыну.

Мы приехали.

Путешествие продолжается.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 9(320) 30 апреля 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]