Юлия НЕЙМАН

Из неизданной книги

          ПЕРЕВОДЧИК — ПОЭТУ
                                           Памяти С.Галкина.

Не раз мне думалось: завершено.
Мой перевод удался мне как будто…
Однако же, прислушавшись к чему-то,
Поэт с улыбкою похвалит, но:
— Пусть будет стих чуть более моим… —
И в мягкости своей — неумолим.

Порвать работу я даю зарок…
Я охаю, шепчу я, негодуя,
Что совершить, мол, чуда не могу я.
— Ну, это мой предел, мой потолок…
А тихий голос говорит опять,
Что «потолок»-то можно приподнять.
— Еще одно усилье. Приналягте-ка!
А ну!.. —
И, как гнилое сукнецо,
Мой потолок — в клочки. И мне — в лицо —
Ночь, звезды, снег… А вкруг меня — галактика.

 

           ХУДОЖНИК

В часы, когда толстому спится,
А тощий дрожит от обид,
В молчаньи уснувшей столицы
Безумный художник не спит.

Пронзительно ярок и душен
Прозренья припадок ночной…
Что свет у него не потушен —
Соседка ворчит за стеной.

Неведомо этой мегере,
Что, через века напролом, —
Прямой, как свеча, Алигьери
Идет коммунальным двором.

Брандмауэры и ограды,
Идет он, — всевидящ и прям,
Но мутная тень конвоира
Плетется за ним по пятам…

И Данте, охраной теснимый,
Пока не займется заря,
Идет через ад Хиросимы, —
Сквозь гетто и концлагеря…

Сквозь тридевять кругов возможных,
Где дьяволам наперекор,
не спит воспаленный художник
И пишет им всем приговор.
                                               1947 г.

 

               ВНУКАМ

Перелистав деянья наших дней,
Вы, может быть, услышите меж строчек
Покашливанье, шорохи теней
И различите голос одиночек.

Мы — здесь, мы — в узкой этой полосе,
Вне знаков суесловья и обмана…
Мы жили и работали, как все,
И были, может быть, не бесталанны.

Примите ж попросту и без прикрас.
Аршином славы наши дни не мерьте:
Мы жили врозь… Но год из году нас,
Как праздники, соединяли смерти.

 

МАРИЯ СТЮАРТ

Забытые напевы.
Знакомые дела…
Мария-королева
Сегодня весела.

Успела спозаранку
Шифровка к ней прийти:
Марию — арестантку
Друзья хотят спасти.

Продуман план на славу,
Его в тюремный дом
Доставит парень бравый
В бочоночке пивном…

И все идет отлично —
Ведь царственной «Зе-Ка»,
Марии горемычной,
Неведомо пока,

Что куплен парень бравый,
Что всё в ее судьбе
Вершит рукой кровавой
Английская «Гэ-Бэ».

 

             * * *

Сойти с ума?…
с ума я не сойду,
Но с сердца, с сердца я схожу все круче,
Чтобы отъединенно и колюче
Мертвее мертвых
Цепенеть во льду.

 

             ИЗГНАННИКАМ
                                  Памяти Анатолия Якобсона

Вас мучит голод по друзьям былым,
По горькой и горючей мешанине,
Той, что осталась родиной и ныне,
С которой жребий ваш — неразделим.

Вам приказали распрощаться с ней.
Разлуку вам как милость даровали,
Подозревая, что она страшней,
Чем каторга, чем смерть в глухом подвале…

Нельзя себя на части расколоть:
Исходят кровью жалкие лохмотья
Души, при жизни разлученной с плотью,
И без души — постыдно глохнет плоть.

 

                        * * *

Какая глыба, все круша и руша,
Прошла над нами — глыбина из глыб!
И, как тела глубоководных рыб,
Расплющены и смяты наши души!

 

   ИЗ ДОРОЖНОГО БЛОКНОТА

Кто отойдет в могилу, кто — к другим,
кого отринешь ты сама сурово.
Под старость всё понятно с полуслова,
Мир предстает контрастным и нагим.

С кого, душа, спросить в глухой ночи?!
С младых ногтей тебя пытали ложью,
Плетьми стегали. И сожгли в печи.

Что можешь ты сказать во славу божью,
Ты — черный пепел? Ты, душа?… молчи!

 

ПРАЗДНЫЕ МЫСЛИ

Этажей у нас — четыре
(Мы от центра — в стороне).
И на каждом по квартире, —
Одинаковы вполне.

Также коридором голым
Ходят-бродят день и ночь.
Под моим истертым полом —
Комната моя точь-в-точь.

Так же дверь скрипит, сырея,
За окошком тот же сук,
Под окошком — батарея,
В потолке — такой же крюк…

И, когда мне плохо спится,
Часто я шепчу себе:
Он — жилец или жилица, —
Мой товарищ по судьбе?…

Старше он иль помоложе?…
Как он там, внизу, живет —
В камере, точь-в-точь похожей,
Человек — совсем не тот?

 

БАБИЙ ЯР. ДВА ГОДА СПУСТЯ

Травы цепляются за песок,
Крючась, как пальчики за висок.
Лунным пейзажем — черен и бел —
Выем ложбины. Овраг на ней.
Склонов мертвокрошащийся мел.
Угольная чернота теней.

Были ведь звуки в ложбине той?…
Ветер шнырял по кустам вокруг…
Мне же она — сплошной немотой,
Будто тогда в ней убили звук.
Будто стенания, крики, бред
Падающих, свергаясь вниз
В дикую немоту слились,
В ужас беззвучия. В белый цвет.
Доглуха, добела выжжен след.

 

        О РОДОСЛОВНОЙ

Был беден и ничем не знаменит
Мой предок — безымянный тот семит,
Отнюдь не из разряда фарисеев.
Он сеял хлеб. И собирал, посеяв,
Скупую жатву. Так ему велел
его закон. Был прост его удел.
Но умудренный зрелыми годами
Другими предок занялся трудами
И стал в обитель познаванья вхож…
Я вижу своды. Слышу запах кож.

Там пишет он с восхода до заката.
Склонился низко профиль хрящеватый.
Мессию зрит настороженный глаз,
А ухо вопиющий слышит глас.

 

ЭПИТАФИЯ ПОКОЛЕНИЮ
Не шибко нас нежили:
Жили, служили.
И более не жили,
Нежели жили.
                                        1970

 

                 * * *

Жалуясь еще и негодуя,
Выгребая и садясь на мель,
Я уже — по сторону другую,
Больше чем на полпути отсель.

Есть еще привязанности (мало!)
К здешним, что на этой стороне,
К милым тем, что — сколько сил хватало —
Забивали все мое во мне.

Есть еще привычной жизни клочья
(Больше-то заботы и дела),
Но все чаще, просыпаясь ночью,
Думаю спокойно: «Я — была».

 

Из Райнера Мария Рильке

         НОЧНАЯ ПОЕЗДКА
            (Санкт-Петербург)

В час, когда на рысаке храпящем,
(на орловском, гладком, вороном)
вдоль ночных фасадов, за дрожащим
рядом канделябров, словно сном,
холодом объятых, вне часов,
мчались мы, — нет: таяли, летели: —
Чтоб дворцы заметив еле-еле,
через содрогание мостов
ринуться в туманность млечной ночи, —
той, что без земли и без небес,
в час, когда из всех садов, мороча,
двигался туман, который слез
с Летнего, где очертанья статуй,
расплывались мглой белесоватой,
пропадали среди нас, — когда-то,
в час, когда летели мы, исчез
этот город. Разом он признался
в том, что не был, только притворялся,
претворясь в покой. Так человек,
много лет безумный, ощутит
уходящее безумье, зная:
издавна давившая, больная
покидает мысль его — гранит
с мозга опустелого, навек
скатываясь, в воздухе гудит.

 

              БЕЗУМНЫЕ
    (Из Райнера Мария Рильке)

И они молчат, ведь в их сознанье
Все перегородки сметены,
и часы без смысла, без названья
мимо них текут — пусты, смутны.

Но средь ночи, за окошком, снова
всё на место станет вдруг, —
руки ощущают грань земного,
и душа молиться вновь готова,
а глаза спокойно смотрят в круг —

на устойчивый, в квадратах прочных,
сад, переходящий в небосвод,
что при отблеске миров полночных
длится и вовек не пропадет.

Публикация Я.Хелемского