Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 8(319) 16 апреля 2003 г.

Семён РЕЗНИК (Вашингтон)

КРОВАВАЯ КАРУСЕЛЬ 

Историческая драма1

По мотивам исторического романа Семена Резника «Кровавая карусель»

Действующие лица:

Пинхус Дашевский, бывший студент, 23 года

Фрида Кенигшац, курсистка, его возлюбленная, 25 лет

Евгений Семенович Кенигшац, кишиневский юрист, присяжный поверенный, общественный деятель, выкрест-лютеранин, отец Фриды, 53 года.

Павел Александрович Крушеван, издатель, писатель, журналист, политический деятель, патриот-антисемит, 43 года

Вячеслав Константинович Плеве, министр внутренних дел и шеф корпуса жандармов, фактический диктатор России, 57 лет.

Мойша (Михаил) Либерман, молодой ученый, друг Пинхуса Дашевского, его ровесник.

Миронов — адвокат, защитник Дашевского, 35 лет.

Сцена 1. На сцене полная темнота, тишина, длящаяся несколько минут, пока не становится гнетущей. Внезапно раздается бравурная музыка, смех, шум веселого народного гуляния. Одновременно световыми эффектами на темной сцене имитируется вращение карусели. В лучах света — летящий пух. Луч прожектора выхватывает в углу сцены узкую железную кровать, на ней лежит Пинхус Дашевский. Под потолком маленькое окошко с решеткой, показывающее, что это тюремная камера. Бравурную музыку внезапно сменяет стремительно нарастающий вопль тысяч голосов. Так могут кричать только обреченные люди. Пинхус вскакивает с кровати, зажимает уши, вопль тотчас становится глухим, хотя остается столь же отчаянным. (Он слышен теперь как бы сквозь зажатые уши Пинхуса). Пинхус разжимает уши, вопль резко усиливается, он их снова поспешно зажимает. Так несколько раз.

В.К.Плеве

Пинхус: Трус!.. Цыплячья душа! Дрогнул. Все-таки дрогнул. Не смог!.. Поэтому они над нами и издеваются, поэтому и топчут нас ногами. А когда приходит охота — убивают. И вовсе они не звери. Они нормальные люди — у них нормальные человеческие реакции. Они уважают тех, кто умеет за себя постоять. Это мы не люди, а не они. Почему им нас не давить, как поганую нечисть? Мы только дрожим от страха, льем слезы, издаем вопли, просим пощады и милосердия. Кто нас защитит, если мы сами не защищаем себя?.. Кто за меня, если я не за себя — так, кажется, говорится в наших древних книгах.

Входит адвокат Миронов — он стремителен, бодр, почти весел, крепко пожимает Пинхусу руку.

Миронов: Почему мы так сумрачны, дорогой мой?! Наше дело стоит превосходно! На суде мы заявим, что от первоначального нашего показания мы отказываемся. У нас не было намерения убить господина Крушевана. Такой мысли, такого желания у нас не было! Мы хотели сделать именно то, что сделали: нанести ему легкую рану, чтобы выразить протест. Такова была наша цель. А убивать мы не хотели! Не хотели, понимаете? Это очень важно. В этом мы должны убедить присяжных, и мы это сделаем. У нас есть доказательства. Вещественные доказательства, дорогой мой, — это не шутка. Я видел нож, которым мы оцарапали Крушевану шею. Мы его продемонстрируем на суде. Присяжные увидят, что он совсем маленький, с крохотным клинком, почти игрушечный. И этим игрушечным ножичком мы ударили только один раз! Наш противник даже не упал, но вторично ударить мы не пытались. Мы бросили ножик на мостовую. Правда, при нас был найден револьвер, это уже серьезно. Но и эту улику мы можем повернуть в нашу пользу. Ведь в ход мы его не пустили! Почему, спрашивается? Если бы мы хотели убить, ножичком у нас не получилось, то нам следовало бы выхватить револьвер и стрелять, не правда ли? Но мы не пытались стрелять!.. Не пытались! Дорогой мой! Так — не убивают!.. Словом, мы должны запомнить и затвердить: на жизнь господина Крушевана мы не покушались, намерения убить его у нас не было. Только выразить протест!.. Остальное я беру на себя… Скорее всего, нас оправдают. В крайнем случае, присудят к одному-двум месяцам тюрьмы — это меньше, чем мы просидим до суда. Так что в любом случае нас сразу же освободят из-под стражи!

Пинхус: Вы напрасно стараетесь, господин адвокат. Я не изменю показаний.

Миронов: Но — дорогой мой! Так мы погубим себя. Мы должны изменить показания, от этого зависит наша судьба! 

Пинхус: Моя судьба мне неинтересна. 

Миронов (хочет решительно возразить, но беспомощно останавливается, не находя слов. Продолжает, изменив тон): Хорошо, дорогой мой, допустим. Допустим, что на собственную судьбу вам наплевать. Но тогда пожалейте мать! Пожалейте вашего друга Михаила Либермана. В вашей глупости он винит себя и, может быть, уже наложил бы на себя руки, если бы я не уверил его, что ничего серьезного вам не грозит. Еще девушка одна очень о вас хлопочет. Решительная такая девушка. И хороша собой, между прочим. Она ломает себе руки, считая, что виновата во всем она. Видите, дорогой мой, все хотят взять на себя нашу вину! 

Пинхус: Передайте, пожалуйста, Мойше, чтобы он не волновался и изучал свои звезды. Вины его ни в чем нет. Просто мы всегда были разными. А Фриде скажите… Скажите ей, что она права — нам с ней не по дороге. Ну а с мамой я объяснюсь сам, когда разрешат свидание…(После паузы). Я не изменю показаний, господин адвокат. Я повторю на суде то, что показал на следствии. Я хотел убить Крушевана! За тем и приехал в Петербург, за тем и выслеживал его, за тем купил нож и пистолет. Я презираю себя за то, что раньше времени бросил нож, за то, что не решился стрелять. Мне не хватило мужества. Но на то, чтобы ответить за свой поступок, у меня мужества хватит. Это я и скажу на суде.

Сцена 6. Ковель, холодная комната Пинхуса Дашевского. В глубине узкая железная кровать, колченогий стул, небольшой столик, на котором разбросаны газеты.

Пинхус: (Мечется по своей комнатке. Поглощен роковой мыслью). Почему они все попрятались? Все! Забились в щели, как тараканы. В Кишиневе 60 тысяч евреев, это тысяч пятнадцать здоровых мужчин. И все попрятались по погребам. На их глазах насиловали их жен, разбивали головы старикам, выбрасывали из окон младенцев, а они только дрожали от страха и молили о пощаде. (Хватает со стола газету) Крушеван пишет, что евреи тоже убивали христиан. Если бы так! Жалкие дрожащие твари! Трусы, позорные трусы! Это главная черта нашего жалкого племени. Поэтому нас и топчут ногами, поэтому плюют в лицо, оскорбляют, издеваются… А когда приходит охота — убивают. Какое позорище! Стыд и срам на глазах всего света! Я думал, что на такое способны только звери. Но теперь понимаю, что они нормальные люди, у них нормальные человеческие реакции. Они убивают тех, кто позволяет себя убивать. Это наш позор, а не их… (Входит Фрида).

Фрида: Вот и я, Пинхус. Ах, какой холод на улице. Словно не апрель, а январь на дворе. (Снимает зимнее пальто, передергивает плечами). А у тебя тут еще холоднее. Как в погребе. (Трогает ладонью холодную печь). Ну, конечно, твоя хозяйка опять не топила. Согрей меня поскорее! Что ты смотришь с таким изумлением? Не ждал?..

Пинхус (растерянно и радостно улыбаясь): Ждал… Но не смел надеяться. Не надеялся, что придешь. Что даже сегодня — придешь!

Фрида: Не надеялся?.. Даже сегодня?.. (Игриво усмехается) Чем же эта ночь отличается от других ночей? Разве сегодня Моисей вывел наших предков из Египта?.. Я сказала, что буду в десять — значит в десять. Прямо после занятий в рабочем кружке. (Смотрит на часы, показывает их Пинхусу). Видишь — минута в минуту. Разве я тебя когда-нибудь обманывала?

Пинхус: Никогда… Но когда я тебя жду, я все равно не верю. Мне кажется, что этого не может быть, что мне это снится… Просто не мог поверить, что может быть так хорошо…

Фрида (смеется, перебивая): Было бы еще лучше, если бы твоя хозяйка топила печь. (Решительно, деловито и вместе с тем страстно целует Пинхуса. Оторвавшись, но оставаясь в его объятьях, продолжает). И чего ты держишься за эту берлогу. Всюду сдаются комнаты — лучше и дешевле этой. И хозяева топят печи — топят, понимаешь? (Продолжает опять игриво). Была бы твоя хозяйка помоложе, я бы заподозрила что-то неладное. Но ревновать к этой блеклой старухе — это было бы слишком. И чем взяла тебя эта буржуйка? Если тебе так нужно кого-то жалеть, то пожалей другую — ту, которая топит!

Пинхус: Как ты не можешь понять, Фрида! У несчастной вдовы четверо детей. Без моей квартплаты она совсем пропадет. Она рада бы топить. Печь-то общая, ее дети тоже мерзнут на той половине. Но кто же мог знать, что будет такая затяжная зима? Запас дров у нее давно кончился, покупать не на что. А ты все твердишь: буржуйка, эксплуатация. Скажи еще — еврейская эксплуатация — и чем же ты будешь отличаться от Крушевана?

Фрида (выскальзывая из его объятий): Нет, дружок, в тебе засело столько буржуазного, что я, видно, никогда не наведу порядка в твоих мозгах. Как ты не можешь понять, что общество делится на классы! Вот я занимаюсь в кружке с рабочими. Малограмотные парни, с трудом перо держат в руках, а как быстро все усваивают. Вот что значит пролетарское самосознание! А ты, такой умный и образованный, а самых простых понятий о классовой борьбе никак не усвоишь. Приходи к нам в кружок, пока полиция его не накрыла, мозги твои быстро прочистятся. Сразу разберешься, кто буржуй, а кто пролетарий. А я к тебе не за тем пришла.

Фрида взъерошивает его волосы, снова обвивает его шею, притягивает к себе. Долгий поцелуй. Потом она решительно отстраняется, выворачивает фитиль керосиновой лампы. Свет гаснет. Фрида деловито раздевается, ее фигура едва угадывается в темноте. Раздевшись, она приподымает край одеяла, намереваясь юркнуть в постель. Пинхус все это время стоит неподвижно, следит за ее движениями.

Пинхус (приглушенным хриплым голосом): Фрида, ты читала сегодня газеты?..

П.А.Крушеван

Фрида (продолжая подымать край одеяла). Ты о Кишиневе?.. Чего-либо подобного следовало ожидать. Надвигается революция, власти нервничают и делают глупости. Но нам тоже предстоит разобраться — почему масса пошла за Крушеваном. (Фрида от холода снова передергивает плечами). Все же на твоем месте я сказала бы хозяйке, что она должна топить, иначе мы здесь заледенеем. (Она исчезает под толстым одеялом).

Пинхус (вдруг охрипшим голосом): И ты… ты можешь говорить об этом так спокойно?

Фрида (насмешливо из темноты): Что же мне — рвать на себе волосы? (Чуть помолчав, игриво). Где же ты, Пинхус? Согрей меня, мне холодно!..

Пинхус (внутренне закипая): Холодно?… Тебе — холодно?… Разве тебе может быть холодно? Ты же … ты же… полено. Кусок мяса! Гадкая похотливая тварь!

Фрида (с испуганным изумлением): Что с тобой, Пинхус? Ты понимаешь, что говоришь?

Пинхус: Уйди! Слышишь? Уйди?… А то… А то…

У Пинхуса перехватывает дыхание. Долгая пауза, в течение которой Фрида выжидает, а Пинхус стоит неподвижно, подавляя рыдания.

Фрида: Значит, ты хочешь, чтобы я ушла? (Под Фридой скрипит кровать, она нарочито медленно одевается, давая ему время одуматься. Одетая, долго стоит за его спиной, продолжая выжидать. Затем решительно набрасывает меховое пальто, быстро идет к двери). Ты пожалеешь об этом, Пинхус. (Она выбегает из комнаты, дверь за ней громко захлопывается).

Пинхус (в зал): Я пожалел сразу же, как она захлопнула дверь. Хотел броситься следом, обнять, принести назад на руках. Но рыдания душили меня, я так и не двинулся с места. (Медленно гаснет свет, фигура Пинхуса растворяется в темноте. Слышен только его голос). Мы встретились через три дня. (С последним словом вспыхивает яркий свет, это уже не комната Пинхуса, сцена пуста. Пинхус и Фрида стоят посередине, застыв друг у друга в объятиях. Долгий, страстный, прощальный поцелуй. Потом она решительно отстраняется).

Фрида: Ну вот и все, Пинхус. Все. Больше мы не увидимся.

Пинхус: Я виноват перед тобой, Фрида. Я… я потерял голову, Фрида! Прости меня, Фрида. Я очень виноват. Но больше этого никогда не будет. Я буду тебя еще больше любить… Мы всегда будем вместе… Мы — всегда — будем — вместе…

Фрида: Нет, Пинхус, ты ни в чем не виноват. Я все обдумала и решила. Ты никогда не сможешь быть с нами. Ты слишком впечатлителен. В тебе много интеллигентской мягкости. Я люблю тебя, Пинхус. Может быть, никогда никого больше не буду любить. Но нам не по дороге. Рано или поздно наши пути разойдутся. А потому лучше порвать теперь. Позже будет больнее.

Сцена 9. Петербург, кабинет Плеве. Плеве принимает еврейскую депутацию — Кенигшаца и двух его молчаливых спутников. Прием идет стоя.

Кенигшац: Ваше Высокопревосходительство! В нынешних печальных обстоятельствах еврейское общество чувствует себя обнадеженным самим известием, что Ваше Высокопревосходительство согласились выделить время на эту встречу.

Плеве: Но времени мало, господа, прошу говорить только о самом главном.

Кенигшац: Еврейское общество, Ваше Высокопревосходительство, обижено циркулярным письмом Министерства внутренних дел по поводу печальных событий в Кишиневе. В циркуляре говорится о еврее — хозяине каруселей — и женщине с ребенком. Будто бы бедная женщина хотела прокатиться, но ей нечем было заплатить, и он грубо ее оттолкнул, так что она упала и выронила ребенка. И это вызвало ответные действия толпы. Смысл тот, что евреи сами дали повод к погрому. Но это выдумка антисемитских газет, прежде всего, господина Крушевана. Ничего похожего быть не могло. В этом году на Пасху в Кишиневе никаких каруселей вообще не ставили.

Плеве: До того, что пишут в газетах, мне дела нет, но у меня есть официальные сведения о том, что зачинщиками беспорядков в городе Кишиневе были евреи. Я склонен доверять донесениям моих подчиненных.

Кенигшац: Но то, что пострадало только еврейское население, не отрицает и правительство. Нам представляется очень важным, чтобы оно публично выразило сочувствие пострадавшим. Целительное действие могла бы иметь наша аудиенция у государя. Если бы Ваше Высокопревосходительство соизволило объяснить Его Императорскому Величеству символическое значение такой встречи, то, может быть, Его Величество соблаговолили бы уделить нам хотя бы несколько минут. Пара сочувственных слов из уст государя, попав в газеты, могла бы способствовать успокоению общества.

Плеве: Государь сейчас нездоров и никого не принимает. Но (подумав)… знаете что, господа! Я, пожалуй, мог бы попробовать устроить такую аудиенцию, если вы соблаговолите выразить лично Его Величеству благодарность за попечительские меры правительства.

Кенигшац (перешептываясь с другими членами депутации): Он предлагает нам благодарить власти за учиненное побоище! (Обращаясь к Плеве) Если государь нездоров, мы не смеем просить аудиенции. Но, может быть, государь иным способом выразит свое сочувствие к нашей беде. Сейчас, вы знаете, по всему миру собирают пожертвования в пользу кишиневских страдальцев. Мне оказано доверие, я поставлен во главе распорядительного комитета этого фонда. Если бы государь соизволил внести в него любую сумму — даже самую незначительную, чисто символическую — это произвело бы очень благоприятное впечатление и внутри страны, и заграницей.

Плеве (сухо): Я передам Вашу просьбу государю, но при условии, что вы, господа, передадите пославшим вас евреям, а паче всего еврейской молодежи и интеллигенции, что они не должны забывать главного. Евреи в России народ пришлый и должны вести себя подобающие. Нам известно, какие планы против России строит тайное правительство Сионских мудрецов. Оно велит евреям проникать во все поры христианского государства и общества, разлагать и захватывать его изнутри. Во многих странах вы уже добились успеха. Но в России у вас ничего не выйдет, господа. Да-с, не выйдет! Не скрою, революционное движение нас беспокоит. Рабочие забастовки, крестьянские бунты, демонстрации, студенческие сходки, акты террора порой вызывают смятение в рядах представителей власти. Но мы с этим справимся. Не думайте, что Россия — старый дряхлеющий организм. Сил у нас еще много. Народ и царь едины, и они сметут всех, кто пытается вбить клин в русское общество. Не это ли показали события в Кишиневе, господа, — при всех нежелательных последствиях?.. Вам следует понять и зарубить на носу, что если Сионские мудрецы не отступятся от своих злонамеренных планов, они за это поплатятся. Так и передайте. Многие считают евреев трусливыми, но это неверно — евреи очень смелый народ. Посмотрите, какой высокий процент они составляют среди смутьянов, бомбистов. Так вот, если вы не удержите еврейскую молодежь от участия в смуте, то мы сделаем положение всех евреев настолько невыносимым, что вам придется уйти из России до последнего человека. Тех, кто не уйдет добром, заставим силой. Или уничтожим. Погромы в этом отношении не особенно эффективны, господа, но техника идет вперед. Возможностей для организованного уничтожения людей становится все больше. Запомните мои слова и передайте тем, кто вас послал.

Кенигшац (подавленно): Еврейская масса, Ваше Высокопревосходительство, озабочена тем, как прокормить себя и своих детей. Ей не до революций и не до политики. Что же касается отдельных молодых людей, грезящих революцией, то евреев среди них все-таки не так много, чтобы их во всем обвинять. Да и как мы можем на них повлиять, Ваше Высокопревосходительство? У правительства есть корпус жандармов, тайный сыск, суды, тюрьмы, каторга. У нас ничего такого нет. Неужели вы полагаете, что наши увещевания могут сильнее воздействовать на горячие головы молодежи, чем кары правительства? Я не одобряю революционеров, я верноподданный еврей, готов верой и правдой служить Его Величеству…

Плеве (перебивая): А вот в этом я сомневаюсь, господин Кенигшац! Оч-ч-ень сомневаюсь! Вы интеллигент, а еврейская интеллигенция вся неблагонадежна.

Кенигшац. Не более чем русская, Ваше Высокопревосходительство.

Плеве (резко): Нет, именно еврейская! А из русской интеллигенции неблагонадежна только та часть, что попала под влияние евреев. Так что и тут, господин Кенигшац, чувствуется ваша рука. Не говорю уже о том, что ваша собственная дочь Фрида Евгеньевна Кенингшац — активная революционерка. Об этом есть агентурные сведения. Ее подпольная кличка — Красная. Не можете повлиять на всю еврейскую молодежь — повлияйте на свою красную дочь! За сим честь имею, господа. Я и так уделил вам вдвое времени против обещанного.

Сцена 12. Петербург. Кабинет Плеве. За столом сидит хозяин кабинета, напротив него — Павел Александрович Крушеван.

Плеве: Прочел, господин Крушеван, ваши секретные «Протоколы»…

Крушеван: Не мои, Ваше Высокопревосходительство, а «Протоколы сионских мудрецов».

Плеве: Да, да, конечно! «Сионских мудрецов». Неплохо они намудрили, надо сказать (усмехается), на то и мудрецы! Поучительная книженция, на многое открыла мои глаза. Только что принимал еврейскую депутацию во главе с кишиневским присяжным поверенным Кенигшацем. Как кишиневец, вы его должны знать.

Крушеван. Как же не знать — фигура в наших краях заметная! Любопытнейший тип, надо сказать. Из тех, кто хочет танцевать на всех свадьбах. Ради карьеры крестился в лютеранскую веру, но с еврейством не порывает. Надо полагать, пришел к вам просить о смягчении политики правительства по отношению к евреям — в свете кишиневских беспорядков?

Плеве: А я только что прочитал эти ваши «Протоколы», ну и говорю ему: «Сперва пусть ваши сионские мудрецы прикажут еврейской молодежи прекратить устраивать заговоры против России. А потом мы подумаем об улучшении вашей участи». Вы видели бы, какое у него стало лицо! (Плеве хохочет). Премного вам благодарен за науку.

Крушеван: Я бы хотел, Ваше Высокопревосходительство, чтобы эта книжица стала достоянием всей России. Пусть народ знает о страшном еврейском замысле покорения мира, частично, кстати, уже осуществленном. Они уже прибрали к рукам Америку, половину Европы, теперь за Россию взялись. Наша торговля, финансы, пресса, адвокатура, медицина — все в руках евреев. Мы — русские патриоты — давно говорим о тайном еврейском заговоре, но нам не хотят верить. А в этих протоколах Сионские мудрецы сами о нем рассказывают. Сами, Ваше Высокопревосходительство! Да с какими подробностями!

Плеве: А вы не боитесь, что ваши противники объявят их фальшивкой и привлекут вас к суду за подлог?

Крушеван: Волков бояться — в лес не ходить, Ваше Высокопревосходительство. Доказательств у них нет — только шума наделают, а чем больше шума, тем больше внимания к «Протоколам». Что бы о них ни говорили, как бы не пытались их опорочить, всегда будут люди, склонные верить в тайный еврейский заговор. Эти «Протоколы» переживут нас, о них будут спорить и через сто лет. Поэтому я так настойчиво добиваюсь чести опубликовать их первым, Ваше Высокопревосходительство.

Плеве: Это ваше желание я понимаю. Но закон запрещает натравливать одну часть населения на другую. Сейчас, после кишиневских событий, к этому закону повышенное внимание. Многие и без того упрекают цензуру в том, что слишком часто о нем забывала, давая возможность публиковать подстрекательские статьи против евреев.

Крушеван: Законы можно толковать по-разному, Ваше Высокопревосходительство. Вы сами не раз давали тому пример. Вот малость помяли бока евреям в Кишиневе — почему, спрашивается, по какой причине? Правительство выпустило официальное разъяснение, что все началось с того, что еврей — владелец каруселей — толкнул бедную женщину с ребенком, потому что ей нечем было заплатить. Все, казалось бы, ясно. А какой шум поднялся в прессе против русских патриотов! Разве это не натравливание евреев на православных христиан? И все это публикуется с одобрения Цензурного комитета! А с «Протоколами» они уперлись — натравливание… Но кто же тут на кого натравливает, Ваше Высокопревосходительство? Разве это мы натравливаем православных на евреев? Напротив, это они, Сионские мудрецы, натравливают на русский народ евреев, масонов и самих русских, кого им удалось обмануть или купить за еврейское золото. Я хочу лишь предать огласке их тайные замыслы, а в натравливании обвиняют меня же.

Плеве (заметно колеблясь): Пришли бы вы ко мне с этим до кишиневских событий, не было бы вопроса. А теперь мое личное вмешательство на вашей стороне было бы очень уж неправильно истолковано. Ведь тотчас же станет известно, что разрешение получено вами от высшей власти, в обход Цензурного комитета… Сможем ли мы утаить это обстоятельство? Не думаю. Если хитроумные Сионские мудрецы не сумели уберечь свои секреты (Плеве хитро подмигивает), то где уж нам уберечь нашу тайну!.. А ведь мы с вами и без того вроде как молочные братья. Вас объявили вдохновителем Кишиневского погрома, а меня — организатором. Даже секретную телеграмму за границей опубликовали, будто бы мною посланную Кишиневскому губернатору. Будто я заранее предупредил его о погроме и приказал сидеть сложа руки! Каково, а?

Крушеван: Но правительство опровергло эти еврейские инсинуации против Вашего Высокопревосходительства.

Плеве: Правительство-то опровергло… Да кто нынче верит правительству? Все знают, что официальные заявления лгут. Да и что тут опровергнешь! Евреев били в Кишиневе? Били. Власть бездействовала? Бездействовала. А кто стоит во главе исполнительной власти? Министр внутренних дел фон Плеве! Посылал я телеграмму губернатору или не посылал — это мелкие подробности петитом, как говорит ваш брат журналист. Если мы в Петербурге заранее знали и содействовали погрому, то мы соучастники, а если не знали, проморгали столь грандиозное событие, то мы тогда вовсе не власть, а какой-то кисель. Вот и выходит, что кругом виноват я, как глава исполнительной власти. Ну и вы, конечно — как главный возбудитель юдофобских настроений. Кровью кишиневских евреев мы с вами вместе замараны, и нам уж от нее не отмыться. Побратала нас эта кровь. Так что вернее будет сказать, что мы с вами не молочные братья, а кровные! (Плеве громко смеется собственному каламбуру, продолжает сквозь смех). И вы, стало быть, ко мне с этими «Протоколами» как к брату обратились…

Крушеван (не принимая шутливого тона): Неужели же, Ваше Высокопревосходительство, писатель-патриот не может рассказать о том, что умышляют против России и всего мира враги рода человеческого! (Возмущенный Крушеван встает и делает несколько шагов по комнате)

Плеве: Ну, ну, не горячитесь и сядьте. Вы слишком прямолинейны. На что я сторонник твердой линии, а маневрирую. Не от хорошей жизни, поверьте. Знаете, сколько моих недругов — тайных и явных — толпится у трона? Так и нашептывают государю, так и нашептывают. Управлять государством, мол, дело тонкое, требует осмотрительности, гибкости, а этот солдафон и жандарм — то есть я — только и умеет толочься, как медведь в посудной лавке. Только-де позорит Россию и государя перед цивилизованным миром. А государю-то, знаете ли, Павел Александрович, очень уж хочется показать, что мы тоже щи не лаптем хлебаем, особенно своим европейским родственникам. Вот и ходишь, как по проволоке. Если бы не его страх перед революцией да не отвращение к евреям — а он, скажу вам, их пуще нас с вами не переносит — то давно уже не сидеть бы мне в этом кабинете. Так что приходится маневрировать. Учитесь и вы многообразию тактических приемов. В нынешней обстановке предписать Цензурному комитету дать добро на ваши «Протоколы» в обход закона я не могу. Но неформально попробую посодействовать. Я вскорости уеду в отпуск… Ничего не могу обещать наверняка, но, надеюсь, пока буду в отпуске, они вас вызовут и дадут разрешение. В политике, знаете, не всегда нужно идти напролом.

Крушеван: Я не политик, Ваше Высокопревосходительство. Я всего лишь честный писатель, не боящийся говорить правду о еврейских кознях против России. Я знал, что найду у Вас понимание. Не смею больше задерживать моего молочного, то есть кровного брата…

В.К.Плеве. С карт. И.Е.Репина

Сцена 15. Киев

Пинхус (один на авансцене, говорит в зал): Я старался не думать о Фриде, но мысленно вел с ней нескончаемый спор. Я силился доказать ей, что мир делится не только на угнетателей и угнетенных и что душа человека — больше, чем совокупность общественных отношений. Я мысленно говорил ей, что человек — это радость и боль, красота и уродство, мечта о счастье и боязнь смерти. Что человек — это тайна, это судьба, предначертанная откуда-то свыше, а не бухгалтерская книга с точно подсчитанными классовыми интересами. Я говорил ей мысленно это и многое другое, но в то же время понимал, как все это аморфно, неубедительно, и как вообще мало значат слова, не подкрепленные делом. Да, их надо подкрепить делом! Я должен исполнить то, что задумал. Должен! Я слышу, как кто-то, кто много сильнее меня, настойчиво шепчет мне в самое ухо, нет, минуя ухо, прямо в мой мозг: «Встань и иди. Ты все равно не сможешь жить, если не сделаешь этого!» (Появляется Мойша, радостный, возбужденный)

Мойша: Профессор мной очень доволен! Представляешь, он берется хлопотать, чтобы меня оставили при кафедре, хотя я и еврей. Он сказал, что будет за меня бороться. «Не благодарите, говорит, я это делаю не ради вас. У вас светлая голова и вы преданы науке. Такие юноши науке очень нужны». Он просто спит и видит меня своим ассистентом!

Пинхус: И ты хочешь всю жизнь посвятить звездам?

Мойша: Ну конечно! Только бы ему удалось меня отстоять… Видишь ли, Пинхус, с тех пор, как существует астрономия, то есть много тысяч лет, ученым приходилось довольствоваться внешним наблюдением за светилами. Сначала невооруженным глазом, а со времен Галилея — с помощью подзорной трубы. Колоссальное изобретение! На близких планетах можно разглядеть даже некоторые подробности. На Марсе — ты, конечно, слышал — обнаружили что-то вроде каналов. Но все равно — это только внешние наблюдения. И вот совсем недавно, каких-то лет тридцать назад, появился новый метод — спектральный анализ. Сперва его использовали только в физике, но затем физика объединилась с астрономией! И теперь отсюда, с Земли, мы можем разбираться в том, что происходит не только на поверхности звезд, но и в их недрах!

Пинхус (рассеянно): Где происходит?

Мойша: Внутри звезд!..

Пинхус: И всю жизнь — звезды?

Мойша (обескуражено): Я тебя что-то не понимаю… Скитаться по маленьким местечкам, без всякой цели, перебиваясь случайными уроками, — лучше? Ты вообще-то думаешь о своем будущем? Врачом ты стать не захотел, Политехникум бросил, хотя мог бы стать инженером и заниматься полезным практическим делом, а не какими-то звездами. Но ты и этого не захотел. К чему это привело? В солдатах тебе было лучше, чем в Политехникуме? «На пле-е-чо! Кру-у-гом! Тяни носок, жидовская морда!..»

Пинхус: Ну, жидовской мордой я никому не позволял себя называть!

Мойша: Ты не позволял, но они все равно тебя так называли. Если не в глаза, то за глаза. Ты это отлично знаешь. Но дело в другом. Бессмысленной муштре ты отдал год. Ну, хорошо, и это позади. Так ты теперь в каком-то захолустье перебиваешься уроками, теряя попусту лучшие годы…

Пинхус: В Ковель я больше не вернусь, Мойша…

Мойша: Вот и отлично! Садись за учебники, подготовься, приедешь в Петербург и поступишь в университет. При твоих способностях тебе не страшна процентная норма. Жить будем вместе.

Пинхус: А Кишинев?..

Мойша (заметно скиснув): Но что мы можем сделать? Что мы с тобой можем сделать?..

Пинхус (иронично, почти с сарказмом): Мы с тобой? Конечно, изучать звезды! Профессор похлопочет, и тебя оставят при университете, несмотря на еврейское происхождение. Тебе даже будет не обязательно нырять в купель. А, в крайнем случае, примешь лютеранство. Ничего особенного, так делают многие. Не отказываться же от научной карьеры из-за такой малости. В православие нашего брата берут с трудом, а в лютеранство — пожалуйста. Небольшая формальность, и — все дороги открыты. Тебя пошлют на казенный счет за границу. Через пару лет вернешься с превосходной диссертацией и блестяще защитишь ее при большом стечении публики. Ничего не понимающие, но преисполненные восторга дамы в модных туалетах, будут обмахиваться веерами и неистово аплодировать. Профессор произнесет очень либеральную речь, даже намекнет на то, что ради пользы науки евреям надо дать равноправие. Ты, скромно потупившись, будешь принимать поздравления. А господин Крушеван получит великолепный повод раструбить по всему свету, что вслед за русской торговлей, адвокатурой, медициной и прессой евреи захватили русскую науку.

Мойша: Что за околесицу ты несешь? Кто такой господин Крушеван?

Пинхус: Нет, это великолепно! Он даже не слышал о Крушеване, хотя о нем трубит весь свет. А я, представь себе, только о нем и думаю… Это он раскрутил кровавую кишиневскую карусель, но ему не грозит ни следствие, ни суд, ни какие-либо иные неприятности. Ведь он лично не убивал, он только призывал убивать. И ходит в героях. Приятельствует с самим Плеве, государь справляется о его здоровье. Еще бы! Он теперь главный патриот России!..

Мойша: Я все-таки не пойму — что мы с тобой можем сделать? Запретить Крушевану писать о еврейском заговоре или запретить царю интересоваться его здоровьем?

Пинхус: Что-то может быть сделано, Мойша!

Сцена: 16. Петербург.

Пинхус Дашевский сидит в желтом пальто в ресторане в притененном углу сцены. Напротив ярко освещенный фасад двухэтажного здания с вывеской ЗНАМЯ над парадным подъездом. Массивная дверь то и дело открывается и закрывается — с деловым видом входят и выходят люди.

Пинхус (что-то вяло жует, просматривает газеты, но все его внимание сосредоточено на окне, через которое он видит парадную дверь редакции. При появлении на пороге нового человека, он весь загорается, но тотчас гаснет): Проклятое право жительства. Приходится ночевать далеко за городом, в парке, на скамье, укрывшись этим нелепым желтым пальто. Паровичок ходит только раз в день туда и раз обратно. Приезжаю в город слишком поздно, а уходить надо рано, иначе можно опоздать на поезд, нарваться на проверку документов. А тогда арестуют и без «права жительства» вышлют по этапу… Мог бы ночевать у Мойши, но лучше его не впутывать. Фрида тоже где-то здесь, в Петербурге, но ее и подавно нельзя впутывать, а то возникнет впечатление, что я действовал от их партии. Тогда вся моя акция потеряет смысл. Ни у кого не должно быть сомнений, что я действую один, как еврей, мстящий за поруганных братьев. Пусть поймут и усвоят все крушеваны на свете, что нас нельзя убивать безнаказанно. Каждого настигнет карающая рука. Око за око, жизнь за жизнь, как сказано в наших древних книгах… Но он словно сквозь землю провалился, этот Крушеван. Сколько усилий стоило отыскать его портрет и изучить каждую черточку его лица, чтобы опознать среди тысяч лиц. Это высокое куполовидное чело, переходящее в обширную лысину… Эти печальные, задумчивые, широко расставленные глаза… Вид одухотворенного интеллигента, философа… Как поднять руку на такого благородного, мудрого, беззащитного человека?.. А заглянешь в его газету — каждая строчка дышит ненавистью и призывает к насилию над «врагами рода человеческого»… Небось нутром чует опасность, носа не кажет из своей норы… Да нет, он, видно, выходит для моциона по утрам. А сейчас в газете самое горячее время. Вон сколько народа снует туда и обратно. Но он все равно появится — рано или поздно. Вот уже четвертый день я здесь дежурю. Кончаются деньги… Но он появится, не может не появиться. Что-то подсказывает мне, что он появится сегодня. Сейчас!..

Крушеван появляется на пороге редакции. Останавливается ослепленный ярким солнечным светом. Он в белой накрахмаленной манишке со стоячим воротничком, в черном сюртуке, бабочке, в руке трость с массивным серебряным набалдашником. Безукоризненные манеры, открытое лицо, большие печальные глаза. Минуту колеблется, вынимает из жилетного кармана тяжелые серебряные часы. Видит, что у него есть время, и, повернув направо, идет вдоль здания к выходу со сцены.

Пинхус (при появлении Крушевана подымается, весь собран для решительного броска): Половой! Счет. Живее!! (Не дожидаясь, пока половой принесет счет, кладет на стол хрустящую ассигнацию). Сдачи не надо. (Устремляется к двери, не отводя глаз от окна, в которое смотрит на Крушевана). Как, однако, элегантен, какая благородная осанка, какие тонкие черты лица… И эти печальные глаза… Сейчас он кликнет извозчика. Пока Ванька тронет ленивую клячу, пока развернется, я успею подойти вплотную… Готовился убить что-то угрюмое, косматое, какого-то узколобого зверя, а тут — рафинированный интеллигент с тонкой нервной организацией. (Выскакивает на улицу, видит удаляющегося Крушевана, замирает в растерянности). Черт возьми! Как я не подумал, что он может не взять извозчика, а отправиться куда-то пешком!.. (Устремляется за Крушеваном).

Сцена 17. Петербург. Невский проспект.

Крушеван (не спеша шагает в толпе прохожих, поигрывая щеголеватой тростью): А все-таки Плеве сдержал слово. Приятно получать такие приглашения в Цензурный комитет… Когда знаешь, что твоя взяла. В другой раз крепко подумают прежде чем что-либо запрещать Крушевану. До встречи еще минут сорок, можно прогуляться по Невскому. Грех не прогуляться в такой славный денек. Как редко я могу себе это позволить. Эта газетная поденщина… Только и знай отбиваться от нападок еврейской прессы. За сим и не замечаешь, какая течет вокруг яркая, бурливая, красочная жизнь…

К Крушевану ластится размалеванная проститутка, по виду цыганка.

Проститутка: Позолоти ручку, хороший господин, погадаю тебе, утешу тебя, пойдешь со мной — не пожалеешь!..

Крушеван (замедляет шаг, с благосклонной, оценивающей улыбкой смотрит на цыганку, затем вдруг хмурится, жестко хватает ее за руку): Прикидываешься цыганкой, иудино отродье! Но меня не проведешь! Еврейский дух я за версту чую. Ну-ка признавайся, какой тут у тебя гешефт? С желтым билетом вам разрешено промышлять по всей России, так иные пользуются… Читать-то умеешь?

Проститутка (испуганно): Никак нет, ваше благородие… Я гадать умею, еще кое-что умею, что мужчинам нравится (пытается улыбнуться), а не пригожа вам, так отпустите бедную цыганочку…

Крушеван: Врешь, еврейка, врешь! Евреи все умеют читать! Видала небось, как в газетах писали — приехала одна в Петербург учиться стенографии, а чтобы получить право жительства, выправила себе желтый билет. И живет как ни в чем не бывало, курсы стенографии посещает. Ан, дворник пригляделся — клиенты к ней вовсе не ходят! И что же! Оказалась та проститутка — девицей! Может, ты тоже девица, а тут для отвода глаз цыганничаешь? Вот сдам тебя городовому, чтоб отправил на освидетельствование…

Проститутка (в испуге, умоляющим тоном): Отпустите меня, господин хороший! Господом Богом прошу! Я вам ничего не сделала!

Вырывается и убегает. Крушеван хохочет ей вслед.

Пинхус (протискиваясь сквозь толпу, приближается вплотную к Крушевану): Такая беззащитная спина, шея… Как поднять руку на беззащитного человека… (Смахивает крупные капли пота со лба). Но разве я забыл, что на нем кровь моих братьев! Почему же всё сопротивляется внутри?… Цыплячья душа, позорище. Видать, носом не вышел, своим длинным еврейским носом. Как я буду себя презирать, если не сделаю этого!.. Был бы он тоже похож на зверя, я бы, пожалуй, не дрогнул. Велика заслуга — убить животное. Но он не зверь, у него человеческое лицо и нормальные человеческие реакции. Это мы не люди, если не можем постоять за себя. Надо действовать! (Выхватывает из кармана револьвер, но тотчас прячет его). Кругом столько народу, стрелять в такой толпе немыслимо… Но у меня припасен нож. Что-то подсказало — нож тоже может понадобиться… Я должен, должен… Сегодня они узнают, что евреев нельзя убивать безнаказанно. Слышишь, Фрида, сегодня они это узнают… (Пинхус вплотную приближается к Крушевану, хватает его за шею).

Крушеван (сердито, пытаясь обернуться). Что за дурацкие шутки?..

Пинхус: Боюсь, что вам теперь не до шуток, Павел Александрович! (выхватывает из бокового карман небольшой ножик, ударяет Крушевана по шее, но нож увязает в крахмальном воротничке).

Крушеван (с недоумением): А ведь меня убивают!…

Пинхус бросает нож, который со звяканьем катится по сцене, и убегает.

Крушеван (хватается за шею, видит на пальцах кровь, испуганно): Я ранен! Смертельно! Это конец… Нет, я буду жить! Жить! Обязательно жить!…(Он подбирает нож, размахивая ножом и палкой, бежит за Пинхусом. Прохожие шарахаются). Не дать уйти, не дать уйти еврею!.. Держи! Держи его!.. Городовой!..

Пинхус: (подбегает к городовому, запыхавшись): Арестуйте меня, я пытался убить человека.

Городовой тупо смотрит на Дашевского, явно не понимая. Подбегает Крушеван.

Крушеван: Городовой, ты что же стоишь, как пень на дороге! Держи его, а то он убежит!

Пинхус (бледен, взволнован, растрепан, но, видя страх и смятение на лице Крушевана, говорит с усмешкой): Не надо нервничать, Павел Александрович! Я сам сдался городовому. Не за тем, чтобы убежать!..

Появляются несколько полицейских, заламывают Пинхусу руки, уводят. Свет гаснет. На авансцене прожектор высвечивает фигуру Короленко.

Сцена 18. Кишинев. Кенигшац в своем кабинете..

Входит Фрида. Кенигшац вскакивает, хочет подбежать, но она останавливает его отстраняющим жестом.

Фрида: Я по делу… отец. По делу Пинхуса Дашевского. Ты, конечно, читал в газетах… (Нервно прохаживается по комнате, крепко сцепив пальцы). Тысячу раз я объясняла ему порочность тактики террора, но он все-таки сделал эту ужасную глупость. От отчаяния. Вина тут больше моя, чем его. Я не должна была его оставлять. Я не думала, что он … так любит меня… Не думала… Не ожидала… Его надо вытащить из тюрьмы, отец. Я должна, понимаешь?

Кенигшац (тихо, сдерживая волнение, вызванное ее появлением): Чем же я могу помочь, дочь моя? Ради тебя, ради твоего возвращения в родительский дом я сделаю все, что ты скажешь… Если нужны деньги…

Фрида (срываясь на крик): Деньги?! При чем тут деньги! Мне не нужно денег! Твоих грязных буржуазных денег. (Понизив голос, почти просительно) Его надо вытащить из тюрьмы. Для этого есть только один способ — добиться оправдательного приговора в суде. Ты сможешь это сделать. Никто другой, но ты — сможешь…

Кенигшац: Ради тебя, ради того, чтобы ты вернулась домой и снова стала называть меня отцом, я готов на все… Но… у тебя не должно быть иллюзий. Я не в силах помочь твоему другу. Если он тебе так дорог, пусть твои товарищи устроят ему побег. На мои буржуазные деньги.

Фрида (горько усмехаясь): Неужели ты не понимаешь, что прежде чем придти к тебе, я испробовала все!.. Я говорила с товарищами. Партия рабочего класса не может вмешиваться в распрю двух групп буржуазии. Кроме того, партия против террора, она не может рисковать ради того, кто действует вредными методами. Пинхус не наш — понимаешь? Он не наш, не наш, не наш! Он только … мой! Я знаю, ты сможешь найти такие слова, которые проймут присяжных и они оправдают его. Ведь он действовал из самых благородных побуждений, ты сможешь это доказать, как никто другой. Прецеденты тебе известны, ты их используешь для защиты. И они его оправдают. А сколько радости это принесет всем евреям, а как вырастет твой престиж в либеральных кругах, чем ты так дорожишь…

Кенигшац: Нет, дитя мое, прецедент, о котором ты говоришь, дело Веры Засулич, не подходит к данному случаю. Там русская революционерка стреляла в русского генерала в отместку за чинимый им произвол. Да, суд ее оправдал. Но дело твоего приятеля — совсем другое. Преступление его не особенно крупное — он не убил и даже не изувечил этого негодяя. Только сделал ему подарок! Но он действовал как еврей, мстящий русскому патриоту за еврейский погром. И ты хочешь, чтобы другой еврей защищал его в русском суде и чего-то при этом добился! Ты не учитываешь силу племенной солидарности и племенной ненависти. Она не укладывается в твою классовую теорию, но в жизни она играет куда более важную роль, чем твой интернационал. Сколь бы я ни был убедителен в моем красноречии, что бы я, еврей, ни сказал в оправдание другого еврея, поднявшего руку на патриота России, все будет истолковано в прямо противоположном смысле. Чем крепче будут мои аргументы, тем худшее решение вынесет суд!..

Фрида: Что же делать, отец?

Кенигшац: Могу сказать только одно — твоего приятеля должен защищать русский адвокат. Неважно, какого уровня, важно, чтобы его славянское, православное нутро не могло быть подвергнуто ни малейшему сомнению. Его все равно будут обвинять в том, что он продался евреям, но все же будет шанс, что присяжные выслушают его без слишком сильных предубеждений. Это единственный совет, который я могу тебе дать… Как твой отец и как юрист…

Фрида (после паузы): Хорошо… Я поеду…

Кенигшац: Куда ты поедешь, ты же только что с поезда! Переночуй хоть одну ночь в родительском доме! Твоя комната всегда для тебя приготовлена.

Фрида: Нет, нет, отец, у меня срочные дела… Правда… Мне надо. Я должна успеть на вечерний поезд. (В смятении чувств порывается броситься к нему на шею, но осаживает себя и спокойно выходит).

Сцена 20. Петербург. Камера предварительного заключения. Пинхус ходит по камере, преследуемый отчаянным воплем тысяч голосов. Руками он плотно закрывает уши, но не может отделаться от этого вопля. Входит адвокат Миронов.

Миронов: Нами весь свет интересуются, дорогой мой. Все газеты о нас пишут. Сам великий Короленко хотя и не одобряет Вашего поступка, но видит в Вас новый тип еврейского интеллигента. Он считает, что евреям надоело служить приниженными жертвами и среди них стали появляться смелые и гордые личности, готовые постоять за свой народ. Таким он считает Вас …

Пинхус (сумрачно): Писатель Короленко ошибается. Я представляю вовсе не новый тип еврея, а именно старый тип приниженной жертвы. Те из нас, кто не может мириться с приниженностью и страхом, отдаляются от своего народа, перестают ощущать с ним связь. Они идут служить интернационалу, мировой революции, науке, искусству, социализму — чему угодно, но только не своему народу. А те, кто остается, не способны на сопротивление. И я такой же, как все, такой же трус с цыплячьей душой. Нас еще будут убивать и убивать, господин Миронов. Будут проламывать черепа старикам и младенцам. Тысячами, десятками тысяч будут, как скот, гнать на убой. Будут делать абажуры из нашей кожи, набивать матрасы нашими волосами и нас же самих заставят рыть себе могилы. Нам предстоит пережить катастрофу, какой еще не видел мир… Может быть, потом, после катастрофы, остатки нашего народа обретут, наконец, достоинство и смогут показать, что евреев нельзя убивать безнаказанно… Вы мне предлагаете юлить, изворачиваться, просить милости. Но это значит — идти на еще большие унижения. Ради чего? Ради копеечного облегчения моей участи? Нет, этого они от меня не дождутся, господин адвокат. Я глубоко презираю себя за то, что не сумел отомстить Крушевану за кровь моих братьев. Но я хотел ему отомстить. Я хотел его убить. Слышите? ХОТЕЛ. Этого у меня никто не отнимет.

Раздается стук и скрежет металлических засовов, входят жандармы, Пинхус твердым шагом направляется к выходу из камеры — на суд. Снова играет бравурная музыка, световые эффекты имитируют крутящуюся карусель, стремительно нарастает отчаянный вопль тысяч голосов, внезапно обрывающийся тишиной.

 


1 Сокращенный вариант.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 8(319) 16 апреля 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]