Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 8(319) 16 апреля 2003 г.

М.АЛЕКСАНДЕР (Иллинойс)

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ

Автор - слева

Пролог

Я бежал по дороге, шлепая по скользкой глине. Дурацкий чемодан бил по колену. Я опаздывал безнадежно, даже на часы смотреть было бесполезно. С пригорка поезд выглядел, как игрушечный — паровозик, три зеленых вагончика, один красный.

Дождь перестал, предзакатное солнце выглянуло сквозь щель в облаках и заблестело на мокрых вагонных крышах. Паровоз выпустил струю пара, через секунду донесся сиплый гудок, и медленно, медленно состав покатился по рельсам — от меня. Я еще по инерции продолжал бежать, пока не рухнул на мокрую скамейку возле станционного домика. Внутри под разбитым окном мерцала непросыхающая лужа. Амбразура кассы была намертво заделана фанерой. Неизвестно откуда взявшаяся старушка радостно сообщила, что следующий поезд будет завтра, в это же время.

Я долго курил отсыревшую кислую «приму». И вдруг меня поразило сочетание слов: станция, где не ходят поезда!

(Много лет спустя я сочиню пьесу, в которой действие происходит на станции, где не ходят поезда. На станцию прибывает новый начальник, полный энтузиазма. Он неустанно говорит об обновлении, о переменах, о светлом будущем. В день прибытия первого долгожданного поезда выясняется, что рельсы давно уже украдены и пропиты. Здание станции начинает разваливаться на глазах у зрителей. На сцену выбегает Автор, но его отчаянный монолог заглушает грохот мистического поезда где-то за кулисами.

Мой друг Валя Н., режиссер театра и кино, тогда еще трезвый, пьесу очень расхвалит. Московская театральная дама, к которой у меня случится протекция, прочитав, скажет только, что политикой она не занимается. Потом, как все советовали, я доверю последний экземпляр голландскому посольству, чтобы не отобрали на таможне. Больше я пьесу свою не увижу, но долго еще буду гордиться тем, что задолго предсказал гласность и перестройку).

Я добрался-таки до узловой станции Конотоп, откуда уже шли прямые поезда домой. Где-то меня подвозили на армейской санитарной машине, и я комфортабельно колыхался на подвесных носилках. Где-то вагон электрички заполнили евреи в крестьянской одежде, бородатые, громко говорящие на идиш. Кто-то из них мог быть моим родственником. Мой дед в начале века приехал в большой культурный город Харьков из этих самых черниговских лесов.

А потом я ехал в общем вагоне, и пока я дремал, привалившись щекой к липкому железнодорожному линолеуму, мне — уже не в первый раз — снился сон.

Ярко светит солнце. Широкая дорога, прямая, как стрела. Я — за рулем, небрежно развалившись на просторном сидении. В радиоприемнике негромко играет джаз. Я не спешу. Я останавливаюсь у бензоколонки, освежаюсь кока-колой и снова еду, еду… 

Я еду по Америке

Ярко светит солнце. Широкая дорога, прямая, как стрела. Я — за рулем, небрежно развалившись на просторном сидении. В радиоприемнике негромко играет джаз. Я не спешу. Я останавливаюсь у бензоколонки, освежаюсь кока-колой и снова еду, еду…

Я еду на новую работу. Семейство осталось на старом месте до конца учебного года — сын учится в шестом классе, а жена раскрывает его ровесникам секреты русской фортепьянной школы. Позади остались горы Пенсильвании. Вокруг — прерия, та самая, где должны бродить бизоны и скакать ковбои. Ни тех, ни других я, правда, не вижу, но это неважно. Я еду по Америке!

Запоздалое предисловие

K странствиям меня тянуло с детства. Лет в восемь я осилил толстенного «Робинзона Крузо» издательства Academia. Потом были Гулливер, и «Дети капитана Гранта», и Джек Лондон, и цвейговский Магеллан, и отечественные Крузенштерн, Лисянский и Миклухо-Маклай. На Пушкинской улице еще зияли пустыми окнами остовы домов, в школе чернила замерзали в непроливайках, и постоянно не хватало хлеба. А где-то на тропических островах царило вечное лето, матросы запасались свежей водой, и добрые туземцы потчевали их жареными поросятами и плодами хлебного дерева. Робинзон варил козлятину в самодельном горшке. А чем только не забивали трюмы своих фрегатов и шхун капитан Кук и лейтенант Седов, Фритьоф Нансен и Роальд Амундсен! И мука в мешках, и ром в бочонках, и солонина, и лук с чесноком для предотвращения цинги! А шоколад! А загадочный пеммикан, то есть сушеное мясо, растертое в порошок с соком ягод и фруктов, любимая пища эскимосов!

(Лет сорок спустя я впервые увидел пеммикан в продаже — в сан-францисском аэропорту. Я не собирался на Клондайк за золотом и прошел себе мимо. В сорок седьмом году, при карточной системе, я бы такой случай не упустил).

Родина автора

Я рос в самом сухопутном городе страны. Летом мы брали напрокат двухвесельную лодку и отправлялись в плаванье по полузасохшей речушке, не показанной ни на одной карте. И при этом во всю глотку распевали «В нашу гавань заходили корабли…», и «У юнги Билли вздрагивают губы, он видит берег сквозь морской туман», и «В кейптаунском порту, с какао на борту, «Жанетта» поправляла такелаж». Ах, этa мальчишечья романтика скудных послевоенных лет!

Однажды учительница русского языка вызвала мою маму в школу и объявила, что ее сын — космополит и низкопоклонник перед Западом. Оказывается, рассказывая на уроке биографию Пушкина, я сказал, что солнце русской поэзии воспитывали иностранные гувернеры. Надо сказать, время для таких заявлений было самое неподходящее. Газеты вовсю разоблачали безродных космополитов и «беспачпортных» бродяг в человечестве. Почему-то у них у всех были еврейские фамилии, и в нашем доме слово космополит стало употребляться наравне с привычным «а ид». Как-то воскресным вечером, когда семейство сидело за кроссвордом в «Огоньке» и искало ответ на вопрос — народность СССР на букву К, я предложил «космополит». Мама с папой смущенно засмеялись.

Так я и вырос космополитом. Вот только «беспачпортным» я стал намного позже, когда сдал паспорт в ОВИР в обмен на визу выездную обыкновенную.

Один ли я был такой? Я уже учился в институте, когда выяснилось, что мне нужно постоянно носить очки. Как-то на улице натолкнулся на своего одноклассника, с которым мы в школе даже не очень дружили. И увидев меня в очках, он первым делом спросил:

— Как же ты теперь границу будешь переходить?

В те времена большинство граждан даже не подозревало о существовании ОВИРа, и выехать на постоянное местожительство можно было, пожалуй, только перейдя границу у реки.

И любой человек с той стороны границы казался таинственным существом из другой вселенной. Как-то я сидел в бесконечной командировке на какой-то Богом забытой стройке социализма. В воскресенье мы с Володей Панасовским отправились развлечься в областной центр. В городском парке мы зацепили сразу трех девушек. И неизвестно почему, я стал называть Володю пан Асовский и говорить с неопределенно иностранным акцентом. Володя немедленно стал отвечать в таком же духе. Не помню, что мы там такое несли, но на девушек это произвело сильное впечатление. И еще неизвестно, как бы развернулись дальнейшие события, если бы мы не торопились на последний автобус. Вот вам и низкопоклонство. 

Я еду по Америке (продолжение)

Итак, я еду по Америке и чувствую себя Колумбом. Я останавливаюсь на ночлег в маленьком городке в Индиане. В неказистом ресторанчике рядом с моим мотелем завсегдатаи пьют пиво у стойки бара и обсуждают местные дела. И я жалею, что мне нечего добавить в их спор о последней игре «Пэйсерс», и нечего посоветовать Биллу Новики насчет его непутевой дочки.

Официантка, улыбнувшись мне, как старому другу, сообщила, что ее зовут Кэти, и замерла со своим блокнотиком, готовая выполнить любое мое желание. Я выбрал самое простое — бифштекс.

Нью-Хейвен, Коннектикут (фото автора)

— А как вы хотите ваш steak?

—???

— Сырой, средний или прожаренный?

Я осторожно попросил средний.

— А картошку — жареную или печеную?

— Печеную.

— С маслом или со сметаной?

— Ну, со сметаной.

А Кэти все не унималась:

— А какой овощ — брокколи, зуккини, спаржа?

Ну что ей сказать, если мы такого даже не проходили по ботанике?

— А какую подливку к салату? А что пить? Пиво? А какое (следует список из 18 названий)?

Потом я жевал свой steak и вспоминал читанную когда-то в «Литературке» дискуссию на жгучую литературную тему — об общественном питании. Не русская это традиция, — писал литератор, — большой ассортимент. Русская традиция — это щи, каша и компот. И нечего тут.

С тех пор прошло много лет, я многое узнал и понял. Например, что Schlitz и Schmidt’s — совсем разные сорта пива. Но бремя свободы выбора остается. 

В садах Лицея

Александр Сергеевич вспоминал, что муза стала ему являться в те дни, когда в садах Лицея он безмятежно расцветал. В городском саду имени Шевченко мы больше играли в футбол, но в нашем 10 классе «А» стихи писала половина учеников. Странно, ведь нас учили русской литературе как будто нарочно, чтобы привить ненависть к любому печатному слову. Из всей российской литературы было назначено с полдюжины чистопробных классиков. Потом из их наследия отобрали ограниченное число официальных шедевров. Над этими-то шедеврами и чинили расправу наши педагоги: определяли тему (угнетение угнетенных) и идею (разоблачение царского строя), а также историческое значение (сколько раз данный классик цитировался в трудах вождей). И Валентина Николаевна, учительница языка и литературы, бубнила: «Некрасов (Гоголь, Тургенев, Чехов) твердо верил, что русский народ широкою ясною грудью проложит себе дорогу». Хорошо хоть, что Валентина Николаевна ежегодно скрывалась от нас на пару месяцев в нервную клинику, и замещавший ее веселый географ Макар Филиппович болтал с нами на совершенно нелитературные темы — мы вступали в период полового созревания, и наши умственные интересы существенно расширялись.

Мне, конечно, не приходило в голову, что я могу быть не инженером, а чем-то другим. Но с тех самых пор я всегда что-то сочинял, и эта привычка осталась у меня надолго.

До поры до времени я держал это при себе. Но почему-то на каждом новом месте меня обязательно назначали в редколлегию стенной газеты. Не обошлось без этого и на моей первой после института работе. Мне было поручено сочинить дружеские новогодние поздравления передовикам производства и прочим выдающимся личностям. В это время наш ведущий новатор Яша Коган усиленно подавал заявки на разные фантастические изобретения, и я написал: «Скажем мы растроганно про бригаду Когана: им патентов целый воз заготовил Дед Мороз». Яша, который заодно был главным художником-оформителем, каламбура не заметил. Но в стенгазету меня больше не приглашали. 

Нью-Дели, Индия (фото автора)

Иногда меня просили сочинять стихи к датам.
Чего бы уж проще — был бы лишь повод,
И пойдут, мол, строчки, как строчат из автомата,
Успевай лишь нанизывать, как бусы на провод.
Оно бы неплохо — на каждый случай,
Скажем, собираясь на свидание или в гости,
Заначить стих, как десятку с получки
И вынуть из загашника, если попросят.
Но не писалось. Не сочинялось.
Нехватало какого-то нужного стройматериала.
Рифмы, выстроившись через правильные интервалы,
Очерчивали черные, как в черепе, провалы,
Как окна дома, назначенного для слома.
И нету стиха, как ни стараться.
Зато однажды, позвякивая негромко
Легонькими колокольчиками аллитераций,
Всплывает строка, как всплывает подлодка
Где-то в синеве полуденного моря,
Ладно слаженная, сложенная плотно
В прочный корпус отточенной формы…
Правда, случалось это не так уж часто.

Мы открываем Америку

Наш первый в Америке город лежал в долине реки Лихай, у подножья пенсильванских Аппалачей. Начиналось открытие Америки. Каждую субботу мы усаживались в наш новенький «форд» и ехали куда глаза глядят. Узкая извилистая дорога вела в горы, и мои непривычные к рулю руки сводило судорогой от напряжения. Но там, наверху, горный поток — то ли маленькая речка, то ли большой ручей — падал с обрыва, образуя Пенсильванскую Ниагару — главное чудо природы в радиусе 30 миль. Другая дорога в часе езды от нас врезалась в Интерстэйт-80 — восемь полос в одну сторону, и все ведут в Нью-Йорк. В другую сторону — 300 миль пенсильванской платной дороги, которая то извивается по склонам, покрытым разноцветным осенним лесом, то прорезает гору напрямик, обнажая всю ее геологическую историю в сечениях отвесных стен. Мы уезжали на выходные к горному озеру Уолленпопaк, или к друзьям на берега Хадсона, или на концерт в филадельфийской Академии Музыки. Мы останавливались в оазисах у дороги, толкались среди таких же путешественников и машин с номерами всех 50 штатов — вся Америка была на колесах, вся Америка куда-то мчалась.

И где-нибудь в горах Поконо, проносясь по откосу над каньоном Делавэра, я пытался представить себе: а что же думали первые поселенцы, которые пришли сюда лет триста назад? Это ведь были религиозные люди, они основывали здесь города с библейскими названиями Вифлеем, Реховот, Иордан, Гора Кармель. Наверное, глядя на всю это красоту, они думали: это и есть Земля Обетованная.

Мы ехали во Флориду. Мы уже пересекли полстраны, когда где-то в горах Теннеси я вслух заметил, что в России хвойные леса были на севере, лиственные — на юге, а вот в Америке — наоборот. На что сын ответил:

– А может быть, именно так — правильно?

В свои двенадцать лет он уже был американцем. Ему уже трудно себе представить, как его папочка носился по шестой части суши, не забронировав по телефону гостиницу и билет в оба конца. Он не знал, что такое «плацкарта» и «закомпостировать билет» и, наверное, ужаснулся бы, увидев посадку в общий вагон поезда Киев-Черновцы (отправление 00 часов 05 минут).

Но зато ему незнакомы были те маленькие радости жизни, когда вдруг неожиданно везло. Как, например, в Саратове, где мне нужно было сесть на пароход, и даже я, опытный путешественник, растерялся при виде орды, осаждавшей кассы. И вдруг я прочитал невероятное объявление: командировочные обслуживаются вне очереди. Размахивая командировочным удостоверением, под ненавидящими взглядами конкурентов я получил свой билет и шесть часов нежился на пыльном диване в каюте парохода, ровесника репинских бурлаков, где на палубу первого класса публику из низших классов не допускали.

А еще в Чимкенте, ожидая проходящий поезд, я робко спросил у дежурного по станции, будут ли в кассе билеты, и получил ответ: «Не беспокойтесь, всех со значками я отправлю». У меня на пиджаке, действительно, был значок какого-то добровольно-принудительного общества. Но, оглянувшись по сторонам, я увидел необычное скопление людей со значками. Это были судьи всесоюзной и республиканской категорий. Они возвращались по домам после первенства Казахстана — я даже не спросил, по какому виду спорта, просто схватил билет и побежал садиться в вагон.

А потом сын вырос, закончил колледж, уехал из дому и вернулся, только чтобы сразу же уехать учиться дальше. Ехать ему предстояло в Калифорнию, и мы с ним отправились вместе на его маленьком «ниссане», загруженном студенческим скарбом, с велосипедом, привязанным к багажнику.

Сейчас эти четыре дня в дороге вспоминаются, как фотографии из семейного альбома. Вот широкий разлив Миссисипи на границе Висконсина и Миннесоты. Вот прерия Южной Дакоты, где пустынную дорогу оживляют только рекламные вывески, призывающие есть говядину и носить меха — такого не увидишь на востоке, где люди больше заботятся о холестерине и о благосостоянии животных. Или еще загадочные щиты-предупреждения: «Уолл Драгс — 56 миль», потом 29 миль, 11 миль. И, наконец, город Уолл (население 834 чел.) и вроде обычная аптека, и стоянка вокруг, где мы не нашли места и поехали дальше, так и не узнав — чем же она знаменита.

А потом дорога начинает забирать вверх, и слева открывается совсем неземной пейзаж — скалы, как готические шпили, тесно посаженные друг к другу. Это Бэдлэндс, и мы въезжаем в страну Скалистых Гор. Это уже Запад, или Дикий Запад, если угодно. На автомобильных номерах штата Вайоминг изображен ковбой на лошади и с лассо над головой. В маленьких городках по пути самые заметные магазины — это те, где торгуют «западной одеждой» — широкополыми шляпами, кургузыми курточками на заклепках и сапогами на высоких наборных каблуках. В ресторанчике, где мы остановились перекусить, жуют свои гамбургеры два крепких парня в джинсах, и сын говорит мне шепотом: «Это — настоящие кoвбои!»

Следующая страница — Йеллоустонский парк. Вот куда я мечтал попасть с детства — опять-таки, благодаря книжкам. Здесь на воле разгуливают дикие звери. Медвежье семейство задумчиво переходит дорогу, по которой мы едем, и перекрывает все движение. В кузове пикапа впереди нас две овчарки, шерсть дыбом, рычат на хищников, а те и не думают поторопиться. На склонах далеких холмов пасутся непуганные стада бизонов — издали это выглядит, как будто мухи облепили яркозеленую скатерть. А вот и гейзеры, точно по своему расписанию выбрасывающие кверху фонтаны воды и пара, наполняя воздух инфернальным серным запахом.

Назавтра мы уже спускались с гор, направляясь к Солт Лейк Сити. Среди зеленых холмов лежало Медвежье озеро, и очень оно было похоже на Галилейское море, если смотреть на него с горной дороги со стороны Цфата. Мормоны, пришедшие сюда полтораста лет назад, наверное, этого и не знали. Тогда это была маленькая и довольно странная секта: они верили, что их предками были древние иудеи, которые эмигрировали в Америку из Иерусалима еще в 600 году до н.э. Что известно достоверно — это то, что здесь их гнали отовсюду — из Огайо, из Индианы, из Иллинойса, пока они не нашли свою Землю Обетованную здесь, между горными долинами и Соленым озером. Кто только не находил вдохновение в несчастливой в общем-то истории еврейского народа!

Мы проехали мимо этого озера с его аптечным запахом и остановились на ночь в городке Элко, штат Невада. Городок этот умеренно знаменит тем, что там ежегодно происходят баскские фестивали. Оказывается, здешний климат очень благоприятен для овец, которые производят шерсть-мохер. Когда-то эта шерсть шла на шитье военного обмундирования, так что мохер был стратегическим сырьем. И правительство пригласило в эту страну басков, потому они лучше всех на свете знали, как этих овец разводить. Потом солдатскую одежду стали шить из всяких неестественных тканей, которые не боятся жары, холода и огнестрельного оружия. Но баски остались, добавив свою щепотку пряностей в большой американский котел.

И вот последняя страница альбома. Окруженное горами, как в вазе, лежит неправдоподобно синее озеро Тахо. Это — кульминация всей поездки. Отсюда дорога уже спускается вниз, к Тихому океану, к Сан-Франциско, а потом, вдоль берега, к Пало-Алто и к черепичным крышам кампуса, так непохожего на знакомую псевдоготику университетов на Востоке. 

Первая командировка

С распределением мне повезло — я остался работать в своем городе. Месяца через три меня отправили в первую командировку. Я был очень горд.

На заводе меня определили в общежитие для приезжих и дали понять, что до завтра мои услуги не понадобятся. В отведенной мне комнате на четыре койки за столом сидел человек моего примерно возраста. Он читал книгу и поочередно клал в рот разложенные на газете хлеб, колбасу и конфеты «морские камушки», запивая все это лимонадом из бутылки. Человек представился Арнольдом (по паспорту он был Арон) и объяснил, что таким образом его организм получает в нужной пропорции жиры, белки и углеводы.

Назавтра началась трудовая деятельность. В полседьмого утра мы залезали в крытый брезентом грузовик, почему-то называвшийся «коломбиной», и ехали на завод. Там мы проводили следующие восемь часов, стараясь не очень мешать людям, занимавшимся настоящей работой. При этом мы очень много курили. Вечером наша бригада садилась за преферанс. Я же, в карты не играя, бродил по корявым тротуарам заводского поселка. Были там продмаг и чайная, возле которой уже с шести вечера дежурила милицейская «раковая шейка». Для нужд эстетических имелась Доска Почета. И мне как-то пришло в голову, что поселок этот и задуман был не как место, где живут, а как что-то вроде камеры хранения для людей, временно — с вечера до утра — изъятых из процесса производства.

Я вспоминал этот поселок много лет спустя, когда генеральный директор завода в штате Уттар Прадеш, в Индии, показывал мне свою «колонию». Там дом приезжих был окружен газоном, по которому бродили павлины. Неподалеку были два клуба — один для начальства, другой для рабочих. Парк украшали скульптуры невиданных зверей и раджей в парадном облачении. Деревья, цветы и целебные растения индийской медицины разводили тут же, в заводском питомнике. В торговом центре помещались с полдюжины лавочек, включая швейную мастерскую и фотолабораторию — индийцы обожают фотографироваться. Выработанный карьер стал искусственным озером, по нему плавали прогулочные лодочки. На стадионе разминались футболисты.

Но это было еще в далеком будущем, а пока приходилось довольствоваться скудными командировочными удовольствиями. Вот если бы в городе Вольске Саратовской области было больше возможностей для культурного досуга, побил бы Гриша Крацман двух народных дружинников? Он тогда вернулся из командировки наголо остриженный и рассказывал всем, желающим слушать:

— Да ведь не был я пьяный. Вы ж меня знаете — две поллитры на троих, при хорошей закуске… Да я как стеклышко.

— Антисемитская вылазка, — шепотом комментировал старый Беня Кругляк.

Хорошо еще, что Гришины партнеры по двум поллитрам, главный механик и начальник техотдела орденоносного завода «Большевик» оказались людьми благородными. Они договорились с милицией, и каждое утро Таня Матущенко, старший техник, под расписку забирала Гришу из темницы и везла на работу, а вечером сдавала его обратно. В результате он вернулся со справкой о том, что, находясь там-то и там-то тогда-то и тогда-то тов. Крацман Г.И. ежедневно бывал на заводе. 

Немного лингвистики

Как писал Ломоносов, Карл Пятый, римский император, владел многими языками и знал, каким при каких обстоятельствах говорить пристойно. Это мы зазубрили еще в пятом классе, делая упор на то, что русский язык все равно лучше всех прочих, вместе взятых. Но я люблю иностранные языки. Английский я начал учить с десяти лет и навсегда усвоил неправильное произношение моей первой учительницы, интеллигентной старушки, в жизни не видевшей живого англичанина. Потом был школьный немецкий. Годы спустя, в Вене, после памятной поездки через Брест, он вдруг всплыл, и я заговорил по-немецки с нахальством, намного превосходящим словарный запас.

В Америке английский вытеснил из сознания все прочие наречия. Да и память с возрастом не улучшилась. Так что когда мы собрались в отпуск в Германию, я решил, что надо бы освежить свой немецкий. Я купил туристский разговорник с магнитофонной кассетой и стал ее слушать в машине. Только почему-то по дороге с работы я всегда застревал на одной и той же фразе и, приехав домой, приветствовал жену словами «Ich habe Hunger und Durst», что, как известно, означает «Я имею голод и жажду». Тем не менее в Германии я так разговорился, что как-то в ресторане, не найдя салфеток, громко потребовал у официантки: «Frдulein, bringen Sie die Servietten, bitte». Жена была потрясена, особенно словом «фройляйн».

Когда я впервые попал в Южную Америку, я решил, что с испанским проблем не должно быть. В городском парке на газонах стояли таблички «No pisar!», и я отнес их на счет нехватки общественных туалетов — я видел такие надписи на Филиппинах, на языке тагалог (мне перевели). Правда, потом оказалось, что это значит просто, что по траве просят не ходить. Но уже через пару дней я выучил с полдесятка слов, нужных в нашем ремесле (оказывается, песок по-испански — арена!) и важно кивал головой, когда местный банкир говорил: «Ситуасьон экономика эс интересанта». Я даже решил без посторонней помощи позвонить домой. Я снял трубку и объявил телефонистке, что хочу говорить с Эстадос Унидос.

Франкфурт (фото автора)

— Нью-Йорк о Майами?

— Чикаго.

— Нумеро?

Ага, прямой набор в эту глушь еще не дошел. Растерявшись, я перешел на итальянский, которого тоже не знаю.

— Чинкве!

— Синко, — поправляет телефонистка.

— Отто!

— Очо.

И так — все десять цифр телефонного номера.

— Нью-Йорк о Майами?

Я повесил трубку.

Жили два друга

Нина Багдасаровна, секретарь парторганизации, вызвала к себе Гришу Крацмана и сказала, что ему надо будет выступить на общем собрании и заклеймить интервью Сахарова в шведской газете. Гриша отказался наотрез.

– Я тебе, Нина, прямо скажу. Ну, выступлю я, заклеймю. А потом вызовут в органы и спросят: а ну-ка расскажи, где ты это интервью читал и кто тебе его давал? Или ты, сукин сын, Би-Би-Си слушаешь? Ты мне скажи, Нина — оно мне надо, чтоб на меня мусора дело заводили? Да еще хоть бы за что, а то так …

Он смотрел на Нину безукоризненно честным взором, и на секунду даже она поверила, что и вправду за такое могут завести дело и ей же самой придется разбираться. Как в тот раз, когда Гриша, будучи короткое время комсомольским секретарем института, был послан в колхоз, чтобы проверить, как осуществляется шефская помощь труженикам села в уборке урожая кукурузы. Оказалось, что никак, потому что за два дня до этого выпало с полметра снега, и шефам оставалось только сидеть в колхозном клубе и играть в преферанс. Из-за снега даже телефонная связь была отрезана. Поэтому Гриша велел всем сматываться домой и даже выбил грузовик, чтобы отвезти нас на железнодорожную станцию. Потом его с Ниной таскали к районному начальству, но Гриша там сказал, что лучше знает, что такое сельское хозяйство, потому что работал на МТС, а не просиживал штаны в теплом кабинете. Дело замяли.

Он и в самом деле после института попал на какую-то МТС, где даже вступил в партию. Отработав свое по назначению, он вернулся в родной город и одно время считался перспективным кадром. Но подвели его, в конце концов, все та же графа и непредсказуемый темперамент.

А друг его Гриша Опанасенко был человек мирный, и роднила их только полная противоположность характеров. Прописки в нашем областном центре у него не было, и в промежутках между командировками он обычно проживал у очередной подруги. Он предпочитал брюнеток, но не брезговал и блондинками, потому что главным для него был домашний уют. Он и гостиниц поэтому не любил, тем более, что квартирные в размере 70 копеек в день тоже не мешало сэкономить.

В городе Богдановичи в Белоруссии Гриша был приглашен к даме, с которой только что познакомился на танцах. Прямо с порога он оглядел комнату и остался доволен: слоники в шеренгу на буфете, картина Васнецова «Три богатыря», пирамида подушек на розовой кровати. «Хозяйственная», — подумал Гриша, мысленно потирая руки.

И тут в дверь постучали. Новая знакомая бросилась открывать, успев только подтолкнуть Гришу к балконной двери. Намек он понял моментально, ведь человек он был мирный и не любил осложнений. Ему уже как-то пришлось рано утром спешно уходить из гостей, не попрощавшись, в одних трусах, унося прочие предметы туалета под мышкой. Рядом с домом находился городской стадион, и появление там человека в трусах никого не удивило.

На этот раз вроде бы ничего серьезного не грозило. Сквозь занавеску Гриша разглядел какую-то тетку довольно вредного вида, которая уселась за стол, как у себя дома, и пошла что-то вычитывать гришиной девушке. Вздохнув, Гриша присел на корточки и увидел на полу четыре трехлитровые бутыли с вишневой наливкой. «Хозяйственная», — повторил про себя Гриша.

А разговору конца не было видно. Хозяйка дома тоже что-то говорила и рылась в куче каких-то Бог знает откуда взявшихся на столе тряпок. «Бабы», — снисходительно думал Гриша. Становилось прохладно, и он уже задумчиво поглядывал в сторону бутылей.

Сколько еще вредная тетка занимала хозяйку своими дурацкими делами, сказать невозможно. Известно только, что Гриша был обнаружен на балконе, спящим в обнимку с бутылью, и что новая любовь угасла, так и не разгоревшись.

Да, в командировке, как когда-то на войне, раскрывался характер человека. Недаром Наум Петрович, мой начальник, на вопрос — как у меня с моральным обликом? — ответил: «Не знаю, я с ним в командировки не ездил».

Вопрос этот задала Нина Багдасаровна, которая решала, дать или не дать мне характеристику с обязательным «политически грамотен, морально устойчив». Характеристика понадобилась для туристской поездки в Польшу.

В поездку меня все-таки пустили. Был конец октября, все, кому положено, истратили свои отпуска в краях потеплее, и поэтому ехать мерзнуть в Польше разрешали уже всем подряд. После двух дней усиленного инструктажа я впервые в жизни пересек границу СССР.

Это сейчас можно пожимать плечами: подумаешь, Польша! Ленька Пирогов и в Варшаве повторял скептически: «Тоже мне, Европа! Вот Америка — это Европа». А тогда десять дней пролетели в каком-то счастливом угаре. Я за границей!

Уже потом я как-то приехал в Москву к одному очень известному профессору. Быстро покончив с деловой частью визита («Мне Владимир Васильевич сказал, что у вас хорошая диссертация, так что читать я ее не буду, а отзыв напишете сами»), профессор стал рассказывать о себе, о том, как в 22-м году он приехал в столицу из местечка, не зная ни слова по-русски. Потом, естественно, разговор зашел об Израиле («А с работой там трудно, вы же знаете Малиновского из Варшавского Политехнического — так и не устроился, пришлось уехать в Швецию»). А потом профессор пожаловался:

— Меня ведь часто приглашают за границу на всякие конференции, и врачи вечно не хотят пускать по состоянию здоровья. А вы знаете, за границей я всегда себя чувствую гораздо лучше, — и удивленно посмотрел на меня ясными детскими глазами.

Родина джаза

В первый свой приезд в Нью-Йорк я спросил кассиршу в подземке, как проехать куда-то в Манхэттене. Очень просто, ответила она, сядьте на поезд А…

Так она и сказала — Take the A Train, — и я вздрогнул. Так ведь называется самая известная вещь Дюка Эллингтона. Этой мелодией открывалась ежевечерняя джазовая программа Голоса Америки, и сколько нас было таких, в десять часов прилипавших к радио, чтобы услышать:

— ПААМ пам пам пам ПА-па пам … — и баритон Уиллиса Коновера, словно и не из вашингтонской студии, а тут вот, рядом, совсем не по-дикторски, — This is Мusic USA … from the Voice of America …

Трескучий трофейный «телефункен» вылавливал из эфира ритмы и мелодии другого мира. Триумфально звенела медь, рассыпался жемчуг рояля, плел узорчатую ткань барабанщик, и контрабас, почти не слышимый, пульсировал, как живое сердце.

Это потом мы научимся узнавать серебряную чеканку трубы Луи Армстронга, и парящую в небе мелодию Бенни Гудмэна, и сумасшедшую логику Чарли Паркера. А пока за упругим ритмом, за неудержимо летящей мелодией мы слышали душу джаза — свободу.

(Уже в Америке, на идиотский вопрос — почему я уехал из Советского Союза — я довольно долго отвечал: чтобы слушать джаз. Или, для разнообразия: потому что не люблю водку.)

И вот однажды вечером, после утомительной поездки под проливным дождем через шесть штатов, мы приехали в Нью-Орлеан. Наша гостиница, Отель Принс Конти, в восстановленном старинном здании выглядела и внутри, и снаружи, как где-нибудь в провинциальном французском городке, вплоть до французских флагов, свисавших с балконов. Но мы приехали за джазом — где же еще его слушать, как не в N’Ohlins? И не дав себе перевести дух, мы бросились на поиски.

Jazz Preservation Hall — это только звучит внушительно. На самом деле это клуб — не клуб, сарай — не сарай, где до сих пор играют джаз так, как его играли сто лет назад: ни нот, ни дирижера, только заразительный ритм и чувство гармонии. И безудержная фантазия. Родословная у джаза малопочтенная. Фердинанд-Жозеф Мортон, по кличке Сладкая Булочка, полупризнанный «изобретатель джаза», начинал свою карьеру в борделях. И великий Луи Армстронг научился играть на корнете в доме для беспризорников. Это же только Буревестник Революции мог обозвать джаз «музыкой толстых».

Нет, джаз родился в злачных местах веселого портового города, где контрабандист и пират Жан Лафитт до сих пор остается главной исторической знаменитостью. Родился на масленичных гуляньях и похоронных процессиях, из африканских песнопений, парадных маршей, креольских танцев, карибских ритмов — ну совсем, как джамбалайя, местная еда из смеси риса, овощей, ветчины, рыбы, креветок с уймой красного перца.

Может быть, в этой смеси и есть секрет? Вспомните, как слились немецкие, итальянские, славянские, венгерские струи в мощном потоке, который мы называем венской музыкальной школой.

Нью-Орлеан (фото автора)

Сегодня Нью-Орлеан — по-прежнему одна из джазовых столиц Америки. Времена переменились. Уинтон Марсалис, самый известный из джазистов среднего поколения, вырос здесь в семье профессора музыки, закончил Джульярд и получал «Эмми» и за джаз, и за классические записи. Но корни его здесь, и здесь, в Нью-Орлеане он нашел и показал публике феноменального молодого трубача Николаса Пейтона.

Мы слушали Пейтона в клубе неподалеку от парка имени Луи Армстронга. При всей своей занятости несколько раз в году он возвращается в свой город. И когда концерт подходил к концу, Пейтон, как бы передавая эстафету, вывел на эстраду уже своего протеже, паренька лет пятнадцати — надо было видеть, как взорвался аплодисментами и свистом переполненный зал.

Мы бродили по улицам этого города, полумесяцем огибающего излучину Миссисипи. Мы заглядывали в увеселительные заведения на Бурбон Стрит и глазели на витрины антикварных магазинов на соседней Ройал Стрит. Где-то чуть подальше мы наткнулись на идущие подряд девять улиц, названных именами всех древнегреческих муз: Каллиопы, Клио, Эрато, Эвтерпы, Мельпомены, Полигимнии, Терпсихоры, Талии и Урании — в каком другом городе увидишь такое? Мы ели огромные сэндвичи с жареными устрицами и воздушные пончики, посыпанные сахарной пудрой. И везде нас сопровождала музыка. Музыка неслась из открытых дверей баров. Уличные музыканты играли на каждом углу Французского Квартала. У ступенек Сити Холла каждый день сидела в инвалидном кресле молодая женщина и импровизировала на сопрано-саксофоне на зависть любому профессионалу.

В воскресенье, уже собираясь домой, мы вышли побродить по Джексон Сквер, элегантной площади вокруг собора Сент-Луиса. На садовой скамейке под старым деревом расположились человек восемь с музыкальными инструментами. Они играли старые нью-орлеанские мелодии, то, что джазисты называют стандартами: «Парад на Рампарт-Стрит», и «Бэсин-Стрит Блюз», и «Мускусную крысу», и «Блюз ливрейной конюшни». И не слепили прожекторы, и электроника не оглушала реактивным ревом, да и одеты музыканты были не по-концертному в сырой декабрьский день. И хотя лежал перед ними открытый футляр от тромбона, куда слушатели бросали мятые доллары — но, наверное, они охотно играли бы и за так, ради удовольствия. Удовольствия, которое, наверно, недоступно суперзвездам, заполняющим стадионы беснующимися толпами.

Окончание следует.

 

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 8(319) 16 апреля 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]