Лев ОЗЕРОВ

Стихи

«Играем жизнь», как сказано у Рильке.
Так, значит, есть театр, и прав Шекспир,
И мир стоит на том, и это правда
Существованья также, как игры,
И, видимо, размытые границы
Игры и жизни нам не разглядеть.
Король и шут, блудница и Мадонна,
И правдолюб и лжец повторены
Одновременно в жизни и на сцене.
Как будто все. Но что-то есть такое,
Что всякий раз тревожит: жизнь? игра?… 

* * *

Имеется у мастеров
Особый дар прикосновенья, 
И это — лучший из даров, 
И выше нет вознагражденья, — 
Дотронуться, оставить след 
Своей единственной натуры 
На много дней, на много лет 
На белизне клавиатуры, 
На глине, мраморе, стекле, 
На арфе, на листе бумаги, 
И это знак твоей отваги 
В час пребыванья на земле. 

* * *

Сердца ахиллесова пята
Чувствуется, особливо ночью. 
Суетность, сомненье, маята, 
Звезд нетерпеливое отточье…   

Я лежу, закрыв глаза. Темна 
Пустошь моего существованья. 
Что же там за бездною окна? 
Что же там за голизной молчанья?   

Я не знаю. Только сердца зов 
Внятен, словно маятника звуки. 
Я, готовый жизнь начать с азов, 
Вновь к тебе протягиваю руки.  

* * *

Зачем рожден поэтом?
Зачем поэтом рос?
Не торопись с ответом
На этакий вопрос.
 
Ты и не жди ответа
И не ищи его.
Призвание поэта —
Судьба и волшебство.
 

* * *

Ты пришла не поздно и не рано,
Как приходит вовремя рассвет.
Это ты негаданно-нежданно
Одиночество мое свела на нет.
 
Ты на нет свела мою тревогу —
Думал, что пути вот-вот конец.
Снова мне разматывать дорогу,
И звенит поддужный бубенец.
 

* * *

Ты запрети мне так неугомонно
Без передышки думать о тебе
До самоотречения, до звона
В ушах, до отвращения к судьбе,
Что мне дала на позднем перегоне
Такой сюжет, такую благодать,
Такую муку. Отдохните, кони!
Зачем так необузданно скакать,
Зевак сшибая на большой дороге?
Ты запрети мне в горестной мольбе,
Ты запрети мне в смутной ворожбе,
В блаженстве, в сумасшествии, в тревоге
Ты запрети мне думать о тебе.
 

* * *

Моментально, как радуга,
И нежданно, как молния,
Вошла в мою жизнь, радуя,
Прервав безмолвие.
Ничего не сказала особого,
Только взглянула тепло,
И сразу поняли оба:
Что-то произошло.

* * *

Ну кто меня будит так рано!?
Земля звенит, как мембрана,
Как гусли поет небосвод,
И щелканье птичье зовет.
Один не умею вместить я
В себя эту радость наитья,
Хочу разделить я с тобой
Весенний простор голубой,
Возвышенный до удивленья,
Вот повод для вдохновенья
И ликованья двоих
В этот особый миг.
Дремотно. И тихо. И странно:
Кто меня будит так рано?!

* * *

Мне кажется, что от меня
К тебе идут в часы разлуки
В ночной тиши, при свете дня —
Радиоволны, токи, звуки,
И от тебя идут в ответ
Радиоволны, звуки, токи,
Какой-то негасимый свет
И весть, что мы не одиноки,
Что происходит разговор,
Который мы, увы, не слышим.
Не говори, что это вздор.
Нет, это воздух. Им мы дышим.

* * *

Дня и ночи неизбывна смена.
До свиданья! Будь благословенна!
Это мало — слушать тишину.
Это много — отойти ко сну.
Это грандиозно — быть с тобою,
Заодно с невнятною судьбою.
Это важно — ощущая явь,
В сновидения пускаться вплавь
В пору, когда море по колено.
До свиданья! Будь благословенна!

ПОРТРЕТЫ

МЕЙЕРХОЛЬД

Вбежал человек,
А за ним ветерок —
Вестник гениальности.
Он овеял всех, кто стоял в фойе.
Никто не сказал: «Пришел».
Все почувствовали: «Он здесь».
На ходу снимает кашне,
Общий поклон,
Сбрасывает пальто,
Кто-то подхватывает и уносит куда-то.
День начинается.
— Будем работать,
«Список благодеяний» —
Юрий Карлович Олеша,
Прошу любить и жаловать.
Мейерхольд сосредоточенно скользит в пространстве,
Ищет тональность,
Сверкает сизой голубизной глаз,
Голубой своей зеленцой.
В гневе глаза могут быть темными.
Веки величаво приспущены.
Кулисы пахнут тесом,
Щепою, духами,
Грибоедовскими стихами.
Взлохмаченный, дымчатый
Быстро снимает пиджак.
Рядом на сцене два актера,
Один должен ударить другого.
— Не то! — говорит Мейерхольд.
Он берется не за бьющего, 
А принимающего удар.
Приседает, склонясь вбок,
Руки подняты для защиты
От того, кто хочет ударить.
— Еще раз, еще!
Вы ударяете по человеку,
А не колете дрова.
Разница!
Мы к этому вернемся.
Эпизоды пока не монтируются,
Они приглядываются друг к другу.
Мейерхольд приглядывается к ним
И лепит спектакль.
Он создается странно —
Из догадок, из нелепиц,
Из всего, что трудно предсказать.
Я пристрастился к таинству репетиций,
Я уже знал всех поименно:
Райх, Бабанова, Штраух,
Мартинсон, Шостакович, Гарин,
Шебалин, Ильинский, другие —
Острые, яркие, незабываемые.
Я слышу знаменитое:
— Улялюм! Великий Улялюм приехал!
Какие слова!
Помню с юношеских лет.
 
Еще я видел Мейерхольда:
Выходил на вызов публики;
Смотрел здание театра
На Триумфальной;
Разговаривал с Олешей
О «Гамлете».
Мейерхольд остается без театра,
Остается без дома,
Остается без жизни.
Мир остается
Без Мейерхольда.
Как все убийственно просто!
Июль 1994 — март 1996 г.

ФАДЕЕВ ^*

Чем белей были волосы,
Тем сильней краснота лица проступала.
Он говорил каким-то придушенным голосом
Дальневосточного провинциала.
Трудно писать о Фадееве.
— Сан Саныч, можно к вам?
— А почему бы и нет.
Ах, какой кабинет!
Сам Сталин звонит.
Из фаворитов фаворит.
Он читал рукописи, книги,
Он встречался с людьми,
Он хотел им помочь
И помогал.
И это, оказалось, недостаточно.
Я никогда не просил его ни о чем.
Начальство я обходил.
 
Но сильно столкнулись в дни войны,
Вернее, в одну из ночей.
В «Комсомольской правде», на четверге.
После вечера встречи с Фадеевым
Мы остались вдвоем с ним
И проговорили до утра.
— Я не дописал своего «Последнего из удэге».
Он был готов у меня вне текста,
Текст предстояло мне дописать, —
Три месяца или полгода,
Но на дворе какая погода —
Война, блокада.
И Сталин послал меня в Ленинград.
Я написал книгу,
Которая не удалась,
Потому что меня звал «Удэге».
Я не разродился
И погиб…
 
Но неокончательно.
Окончательно после войны,
После смерти Сталина.
— Возвращались люди из ссылки.
Бросали в лицо мне «сволочь»,
Плевали в глаза.
Врачи запрещали мне пить —
Цирроз печени.
Мне надоело сидеть в президиуме.
Мне тошно представительствовать.
Мне тяжко не писать,
А числиться писателем.
Трижды я, человек женатый,
Предлагал моей любимице Клаве:
«Поедем с тобой на Урал,
Там приглядел я избушку,
Будем жить-поживать;
Там допишу я роман свой
«Черная металлургия»
О сталеварах,
О Кополе директоре
И о рекордах металлургов…»
Она мне отказала:
«У тебя, Саша, семья».
 
Последний раз мы виделись с Сашей
Ранней весной 56-го года на Клязьме.
Твардовский, Петровых, Лидин, Грубиан.
Фадеев на черной машине,
Высокий, седой, краснолицый,
Приезжал устроить в санаторий
Дочь своего партизанского командира.
Он торопился,
Торопился делать добрые дела.
И вот выстрел в Переделкино
Из револьвера образца 19-го года.
 
Я думал о Фадееве.
Самоубийство не бывает по одной причине.
Человек стреляет в себя
По 12-15 причинам.
Все причины встретились,
Нет, сцепились — мертвая хватка.
Ко мне пришла Клава с грудою писем Фадеева.
Я читал их жадно.
Живой разговор, пошлость, отчаянье, вера,
Трепет.
Когда оторвался от писем,
Я поднял глаза на Клаву.
Она уже не плакала,
Все лицо ее было в ручьях слез.
Вся она была слезой.
И когда уходила —
Слезой, катящейся по лицу земли.
«Бедный Саша!» —
Сказала во французском некрологе Эльза Триоле.
Бедный Саша!
Здесь звучит жалость и сочувствие,
Боль и почитание.

^*Портрет не был окончен, остался в черновиках. Редакция и подготовка к печати А.Озеровой.