Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(317) 19 марта 2003 г.

Марина ПРОЗОРОВА (Мэриленд)

САРДИНИЯ

Марина Прозорова

Марина Борисовна Прозорова — москвичка в третьем поколении. Окончила Московский педагогический институт иностранных языков им. М. Тореза. Работала в научно-исследовательских институтах Минздрава СССР медицинской переводчицей. Два года работала в Улан-Баторе (Монголия) во Всемирной Организации Здравоохранения. Эмигрировала в США в 1990 году. Живёт в г. Гейтисберге (штат Мэриленд).

Сардиния — второй по величине после Сицилии остров в Средиземном море, площадью около 24 000 кв.км. (длина — 267 км, ширина — 120 км) с населением 1 661 000 человек. Административно делится на четыре провинции, с главными городами: Сассари — на севере, Ористано — на западе, Нуоро — на востоке, и на юге — Кальяри, который одновременно является столицей.

Почти 400 лет Сардиния принадлежала Испании, а итальянской стала лишь в 1720 году. А до этого кто только там не гулял и кому только эта древняя земля не принадлежала!

Финикийцы прописались первыми еще в 800-м году до новой эры. За ними последовали греки, затем с 238-го года до новой эры — Римская империя. В раннем средневековье за власть над островом боролись Пиза и Генуя.

Королевство Сардиния обосновалось непосредственно на острове и в северо-западной Италии под Савойской короной в 1720 году, которая правила вплоть до 1861 года, т.е. до воссоединения с Италией.

Поэтому в Сардинии намешаны традиции, названия старых городов и архитектура всех тех культур, которые в свое время существовали на этой древнейшей земле.

Название острова не имеет никакого отношения к популярной рыбе и консервам из нее. Ученые, правда, не сошлись окончательно в едином мнении по поводу происхождения названия «Сардиния». Одни считают, что название свое остров получил от племен сардов, обитавших севернее Египта и, возможно, живших на острове, другие считают, что название произошло от древнего карфагенского слова «сарадо», то есть ступня, так как остров имеет на карте конфигурацию ступни.

Возможно, оба эти фактора, слившись, и явились причиной того, что остров, в конце концов, стал называться Сардинией. Кстати, по-итальянски он произносится «сардэнья».

Сейчас Сардиния — республика, является автономной частью Италии, с очень разношерстным и невероятно милым населением.

·

Как-то я позвонила сыну и сказала, что чувствую острую необходимость слиться с природой. Одолевает физическая потребность кинуть свое бренное тело в пейзаж и растворится в нем.

Сын сказал, что «слиться с природой» можно, а вот куда кинуть тела в Европе в апреле, надо серьезно подумать, но, в любом случае, «Мухтар постарается».

Кирилл действительно постарался, поговорил с сослуживцами, и мы, по наводке уроженки острова Сардиния, решили отправиться именно туда.

Кирюша сообщил, что зарезервировал паром из Генуи и отель на острове, а мне остается только купить билет в Цюрих.

И вот я в Цюрихе. На следующее утро мы собираемся взять напрокат машину и ехать прямиком в Геную, откуда и идет паром. Я внимательно изучаю карту, меня озаряет, и я душевным тоном закидываю удочку: а что, если нам поехать не через Милан, а дать чуть-чуть левака. Ну, действительно, совсем чуть-чуть. И поехать через Турин. А вдруг удастся посмотреть на Туринскую плащаницу!

Долго уламывать не пришлось — мальчик у меня любознательный!

И вот мы едем в Турин. Ерунда, каких-то два часа. Подходим к собору, в котором по данным туристической книги хранится туринская плащаница и…

Почему слово «фортуна» итальянского происхождения? Здесь что-то не так. Она просто издевается надо мной непосредственно в Италии!

Собор весь в лесах и в серьезном ремонте, идет подготовка к важному событию. Ожидаются тысячные толпы паломников и туристов, так как более 40 лет плащаница никому не демонстрировалась и была недоступна ни религиозному глазу, ни глазу любопытствующего обывателя. И весь этот праздник состоится ровно через месяц после моего отъезда.

Ну ладно, думаю я, еще не вечер. Я в Италии, и не где-нибудь, в Турине, и сейчас мы поедем в Геную. И хочется себя ущипнуть и сказать, а мечтала ли ты когда-нибудь — в 1960-м и во все последующие годы, что будешь ходить по этим улицам, дышать этим воздухом, и в каждом прохожем тебе будут мерещиться знакомые до боли герои зачитанных до дыр книг?

Мы едем в Геную по широкой четырехполосной магистрали. Вечер, закат окрашивает горизонт городского пейзажа Генуи. Он абсолютно индустриален.

Нет и намека на средневековье. Болтаемся по порту, пытаясь найти место швартовки парома в Сардинию. Ни одного объявления по-английски, хорошо хоть, что мы не в Китае, латинский шрифт дает надежду на выживание.

В моей дурной голове представление о пароме совсем не увязывалось с тем, что я увидела. На причале стоял огромный пароход, в который тянулась очередь из автомобилей, исчезающих там в огромном брюхе, как в библейском ките.

Наконец мы поставили машину и поднялись на лифте на ту палубу, где были расположены каюты. Кинув там свои сумки, мы стали выбираться из лабиринта коридоров на свежий воздух. Первое, что мы увидели, была длиннющая очередь в телефоны-автоматы. Такие очереди я видела много лет назад в Москве. Пахнуло чем-то родным (и до боли знакомым).

Мы вышли на палубу, и нас чуть не сбил с ног шеф-повар пароходного ресторана, который несся зигзагами в искрящемся белом колпаке и сверкающем чистотой белом костюме. Он лихорадочно набирал номер в сотовом телефоне, пытаясь с кем-то связаться.

Боже мой! Все итальянцы, абсолютно все, метались, как сумасшедшие по многоярусному пароходу с телефонами в руках, выискивая места, где было лучше слышно.

Я спрашиваю у Кирюши: «Может что-то случилось, а мы ничего не знаем?»

А он говорит: «Что ты, мам, нормальный ход. Это же Италия!»

Я говорю: «Ну и что. Они же только что попрощались со своими. Что же такое нужно так срочно обсудить, да причем абсолютно всем, а не отдельным личностям?»

Он мне стал объяснять, что для итальянца главное в жизни — это общение. Тема разговора не важна, они могут обсуждать все, что угодно — от погоды до состояния здоровья Папы Римского или просто описывать в деталях, что каждый из них делает или ощущает в данный момент. Это происходит на том же уровне, на котором общаются муравьи, ощупывая друг друга усиками. Главное ощущение сообщества, того, что ты не один.

Мы идем в ресторан ужинать, а потом в каюту — спать.

Рано утром выходим на палубу. Сквозь облака и туман еле видны очертания берега Корсики. Я повторяю про себя «Корсика», и меня охватывает чувство нереальности происходящего.

После завтрака мы на палубе, прогуливаемся среди вновь начинающих метаться с телефонами итальянцев — мы приближаемся к Сардинии.

Вот, наконец, и порт. Я испускаю вздох облегчения, так как на этот раз мое путешествие обошлось без морской болезни, которой я обычно страдаю даже при нормальном двухбальном состоянии моря.

Паром-корабль пришвартовался в портовом городе с незамысловатым названием Порто Торрес.

Мы выезжаем за городскую черту и едем в один из самых очаровательных и древних городов на Сардинии, Альгеро.

Холмы, поросшие редкой травой, глыбы каменных напластований чередуются с начинающим цвести кустарником и кактусами, кое-где алеют головки полевого мака.

Вдруг на дорогу выскакивает худющий заяц с длинными ушами и начинает петлять с сумасшедшей скоростью прямо перед нами. (В Америке я привыкла видеть на дорогах очень упитанных животных).

Я хохочу и говорю: «Кирюха, посмотри-ка внимательно — не болтается ли у него на ухе телефон?» Не успела я это сказать, как заяц свернул с шоссе и исчез в траве. Наверное, испугался, что мы догоним и отнимем телефон.

Дорога начинает извиваться и уходить высоко в горы, нырять в ложбины, выныривать на обрывах, позволяющих видеть море необыкновенной красоты, закат солнца, отражающийся в сиреневой воде, маленькие острова и покрытые дымкой высокие горы. Разнообразие пейзажа и растительности, как бы собранной из разных климатических поясов в одно место, поражает и завораживает.

Абсолютное буйство всех оттенков зеленого, изумрудного, голубого, синего и сиреневого подчеркивает контраст ярко-желтых лохматых лап цветущей мимозы.

Я растворяюсь в красоте.

Мы приезжаем в Альгеро и находим в центре города туристическое бюро, с намерением разыскать гостиницу, в которой у нас заказан номер.

В турбюро нам очень вежливо по-английски объясняют, что поскольку на Сардинии еще мертвый сезон, практически все гостиницы закрыты, в том числе и та, в которой мой любимый мальчик якобы снял номер.

Я поворачиваюсь к мальчику и задаю ехидный вопрос: «На каком языке ты с ними разговаривал, неужели по-итальянски?»

Но не в этом дело — вечереет и очень не хочется спать в машине.

Милые сардинцы вошли в наше положение и постарались нам помочь из него выйти. Они позвонили в какую-то гостиницу местного, не туристического, масштаба и посоветовали нам не медля туда отправляться. Что мы и делаем. Оставляем машину на стоянке, идем по кривой узенькой улице, ища глазами неоновую вывеску со спасительным словом «Отель». Никакого неона, чуть не прошли мимо. Проходим дверь жилого дома, внешним видом никак не напоминающего даже отдаленно то, что входит в понятие «гостиница», и вдруг я вижу на двери, в ее стеклянной верхней части, листок белой бумаги, вырванной из блокнота, и на ней печатными буквами написано: «МЫ ГОВОРИМ ПО-РУССКИ».

Мы толкаем заветную дверь и оказываемся в вестибюле гостиницы.

Приветливая сардинка (а как ее еще назвать?) регистрирует нас, выясняет, что мы говорим по-русски и приходит в невероятный экстаз. Народ вокруг начинает суетиться, бегать — все кого-то ищут, но не могут найти. Оказалось, что в розыске был хозяин, говорящий по-русски. С нас берут честное пионерское не исчезать до встречи с хозяином на следующее утро.

Мы поднимаемся в номер по лестнице, так как этруски, которые построили этот дом еще до новой эры, к сожалению, понятия не имели о лифтах. Все вокруг напоминает общежитие средней руки. Зато настоящая древность!

Утром выходим, нас уже ждет хозяин. Молодой итальянец лет 35-ти. Его русский не пошел дальше трех приветственных фраз и отдельных слов, вставляемых им в жестикуляцию. В результате этого общения мы выяснили, что у хозяина в России есть девушка. Поэтому ему совершенно необходимо при каждом удобном случае совершенствовать свои знания русского языка, ради чего и было повешено объявление на дверь.

Мы выходим на небольшую площадь.

Эта часть древнего города расположена на высокой скале. Часть площади — не что иное, как плоский, сровненный временем с землей, кусок бывшей крепостной стены или башни, с таким видом на расстилающееся внизу и у горизонта море, что захватывает дух и все земное кажется незначительным и мелким. Как стражи стоят древние платаны, охраняя скамейки с извечными стариками, мудрость которых нам не дано познать.

Я бросаю взгляд на улицы старого города, уходящие в гору, извилистые и глубокие, как морщины на лице старца, и прихожу в полнейший восторг. И вдруг я вижу автомобиль совершенно необыкновенной формы. Передо мной «пикап», как бы разрезанный пополам вдоль, на одно сиденье, да еще двухэтажный. Он стоит посреди улицы. Борта машины почти соприкасаются со стенами противоположных домов, полностью блокируя движение пешеходов с обеих сторон. Человек стоит на его крыше и что-то чинит на втором этаже, а выше — балконы с цветами, освещенные лучами солнца, с трудом пробивающимися в узкую щель улицы.

Мы заходим в кафе позавтракать и, конечно, выпить кофе. Обращаемся к служителям по-английски. И получаем фантастически интересный вопрос в ответ. Какой кофе мы предпочитаем: кофе или «американо»?

Я обалдело смотрю на продавца и задаю встречный вопрос, ощущая себя членом израильского Кнессета (где, как известно, отвечают вопросом на вопрос):

— А что такое «американо»?

Не вдаваясь в лишние разговоры, вероятно, из-за ограниченного английского, сардинец демонстрирует наглядно, что такое «американо». Он варит нормальный кофе, потом, артистично жестикулируя, наливает в него стакан горячей воды и победно объявляет на все кафе:

— Американо!

Мне все ясно. Чувствуя заранее каждой клеткой крепость итальянского кофе и представляя себе восторженную толпу, наблюдающую пляску Святого Витта, исполняемую мной, если я позволю себе выпить этот кофе, я сдаюсь: «Американо!»

Я пыталась игнорировать презрение, исходившее от продавца и завсегдатаев кафе, старалась убедить себя в том, что, несмотря на это «американо», они должны же понимать, что «мы с тобой одной крови: ты и я!»

После позорного фиаско, которое я потерпела в кафе, мы продолжили свое путешествие.

Перед этим мы изучали карту, разрабатывая маршрут нашего путешествия и планы на последующие дни. Наши стройные планы, увы, не учли одного существенного обстоятельства жизни сардинцев — не смотря на еще нежаркую погоду, они живут по летнему расписанию во все времена года.

Поэтому в первый же день или, вернее, вечер, по своей беспечности, чуть не умерли от голода. Рестораны открываются только в 8 часов вечера, и мы, нагулявшись по морскому берегу и налюбовавшись красотами, вдруг обнаружили, что очень хочется есть, а негде! Все закрыто, и магазины в том числе. Сиеста продолжается чуть ли не целый день.

Наученные горьким опытом, в последующие дни мы первым делом заезжали в магазин, накупали исключительно вкусные местные продукты: овощи, фрукты, сыр, маслины, свежеиспеченный хлеб и молодое вино в бумажных пакетах, загружали все это в багажник, а потом, куда бы нас ни заносила нелегкая, устраивали роскошные пикники в самых живописных уголках острова, исключая тем самым влияние желудка на поэтическое восприятие окружающего нас мира.

Мы колесили по Сардинии, наслаждаясь необыкновенно разнообразной природой, катясь, как по американским горкам, по извилистым горным дорогам, впитывая прозрачный воздух, напоенный ароматом молодой зелени и терпким запахом моря, до боли в глазах всматриваясь в сказочные горизонты. И в голове было только одно: «Какая необыкновенная красота!»

Неожиданно мы очнулись в столице — Кальяри, на южной оконечности острова. Город поразил меня смешением архитектурных стилей, а также стоящим на высокой горе, как бы во главе всего остального многообразия, роскошным мраморным зданием университета, с огромными колоннами, портиком со скульптурными группами и широкой лестницей, плавными уступами скользящей вниз, к морю.

Мы приезжаем на привокзальную площадь, чтобы оставить на стоянке машину и побродить по старому городу. Эта операция заняла около часа, так как на нашу беду и на беду всех прочих автомобилистов, там были светофоры.

И тут я впервые обратила внимание на то, что светофорная система в сардинской Италии весьма отличается от других систем, известных мне по прежним путешествиям.

Сначала горит зеленый свет. Все едут. Потом загорается желтый. Все едут. Потом загорается желтый и красный одновременно. Все едут. Некоторые с большой неохотой и сомнением слегка жмут на тормоза. Загорается красный. Тот, кто перед этим жал на тормоза, слегка тормозит. Тот, кто на светофор плевал, продолжает ехать.

В результате, на перекрестке, особенно, если это перекресток с поворотами во все четыре стороны, создаются невероятные пробки, с воплями, гудками, выскакиванием из машин, угрожающей жестикуляцией, и очень медленной реакцией полиции, которой лень ввязываться в эту неразбериху.

На ваших глазах начинает разыгрываться сцена из фильма периода итальянского неореализма. Вы сидите в машине, смотрите на все это, и вас опять охватывает чувство нереальности происходящего или, наоборот, кинореальности, которая сейчас происходит в вашей жизни.

Мы путешествуем по Сардинии!

Нашу дорогу пересекают стада овец с пастухами, одетыми также, как были одеты пастухи сто и двести и шестьсот лет тому назад.

Мы въезжаем в деревню, и я прошу остановиться у ближайщего банка, так как мне необходимо поменять деньги и купить какой-нибудь сногсшибательный сувенир на память.

Банк расположен в двухэтажной мазанке украинского образца, но на нем гордая вывеска: «Банко Итальяно». Мы выходим из машины и направляемся в современный банк прямо из средневековья окружающего мира.

Я открываю дверь. Мы в маленьком предбаннике. Передо мной — стеклянная дверь, вхожу. Дверь сзади закрывается. Впереди вижу другую дверь. Я как бы в стеклянной банке. По миганию лампочек и легкому гулу понимаю, что подвергаюсь просвечиванию на предмет ношения оружия и взрывчатых веществ.

Аппарат, не обнаруживая никакой крамолы, все равно открывать мне дверь не хочет. Я вопросительно смотрю на надписи, на всё вокруг, пытаясь поймать глаза сотрудников банка. Тщетно. На меня никто не смотрит, надписи мне ничего не говорят, я не понимаю, почему меня не пускают в банк. Я в полном ужасе поворачиваюсь назад и вопросительно смотрю на сына, а он показывает мне на сумку, которую я держу в руках.

Я нажимаю кнопку, стеклянная банка выпускает меня назад, и тут выясняется, что прежде, чем ломиться в стеклянную дверь, нужно избавиться от ручной клади, положив сумку в сейф, ячейки которого находятся на противоположной стене.

Избавившись от сумки и зажав в руке доллары и американский паспорт, я победно устремилась в банку, и заветная дверь, наконец, открылась предо мной.

И тут я стала пристально рассматривать окрестности, в которых обнаружила трех молодых, потрясающе красивых итальянских парней, не просто хорошо одетых. Эти итальянцы выглядели так, как будто они только что сошли с картинки самого модного итальянского журнала.

Пять минут назад я сидела в машине, пережидая, пока пастух из XV века со стадом блеющих и позвякивающих бронзовыми колокольчиками овец перейдет дорогу, а тут за дверьми незатейливой украинской мазанки вижу живые картинки из современных итальянских журналов!

Вывалившись из банка с зажатыми в руке лирами, я с трудом произношу:

— Срочно чего-нибудь крепкого!

·

Мы целую неделю колесили по Сардинии, наслаждаясь необыкновенным пейзажем, красками покрытых вековыми лесами гор, прозрачным морем, одараяющим нас необыкновенным разнообразием настроения и покоем.

Перед отъездом мы зашли в винный магазин купить итальянского вина. Я здороваюсь с хозяйкой, окидывая взглядом бесконечные ряды бутылок. Мои глаза следуют за угрожающе нарастающим порядком цен и быстро возвращаются туда, где вино дешевле кока-колы.

Тут я вижу кусок огромной бочки, утопленной в стену и шланг со стопорным механизмом, как на автозаправке. В этот момент в магазин входит сардинец с пластмассовой канистрой в полчеловеческого роста и весело приветствует хозяйку. Продолжая перекидываться с хозяйкой веселыми фразами, он ставит канистру возле бочки, и хозяйка берет в руки шланг.

Я с интересом наблюдаю за происходящим, пытаясь прикинуть в уме размер семьи покупателя и на сколько дней им хватит 50 литров вина.

Покупатель, расплатившись, уходит, а я задаю хозяйке стандартный вопрос, заранее зная всё, что за этим последует.

Я спрашиваю: «Do you speak English?»

Реакция на этот вопрос в Италии такова: собеседник на секунду задумывается, потом, показывая небольшое расстояние между большим и указательным пальцами, произносит по-итальянски:

— Un poco! (Чуть-чуть!)

При этом глаза взлетают вверх, как бы обращаясь к небесам, в них загорается мольба и святая вера в чудо. Ну, вот сейчас! Еще мгновенье! И это случится! И я заговорю! Потому что я так хочу пообщаться с этой улыбчивой синьорой и потому, что я верю, что, в конце концов, заговорю на совершенно неизвестном мне языке!

Увы, чуда не происходит. Но мы всё равно очень лихо справляемся с ситуацией, в ход идут жестикуляция, латинские корни и обоюдное желание пообщаться, не смотря ни на что. И что самое удивительное — мы общаемся и понимаем друг друга до мелочей. Обе балдеем от восторга, потому что мы творим общение. Вот где настоящее искусство, а мы его творцы, и нам не нужны ни публика, ни аплодисменты!

К сожалению, сказке приходит конец, и нам пора уезжать.

Мы приезжаем в порт, ставим машину на паром, и, застолбив каюту, выходим на палубу. Я смотрю на большие часы, висящие на высоком здании напротив причала, сверяю их с моими часами, и начинаю небольшое выступление на тему того, что итальянцы — народ счастливый, «часов не наблюдает»!

Сын смотрит на свои, швейцарские, и говорит: «Рановато мы приехали, до отплытия еще полтора часа».

Мы стоим на палубе, следя за последними пассажирами, торопливо поднимающимися по трапу или въезжающими на машинах на паром. Мы по инерции продолжаем обсуждать проблему времени и отношение к нему у разных культур. Я обращаю внимание на то, что народ вокруг ведет себя как-то подозрительно, чувствуется спешка, матросы отдают концы, закрываются ворота. Кто-то на палубе бросает фразу по-английски, и я, как обычно, тут же бросаюсь общаться. Тут выясняется, что мы абсолютно упустили из виду факт перехода на летнее время. И оказалось, что «счастливыми» были мы, «не наблюдая часов». Фортуна неожиданно повернулась к нам лицом, вероятно для того, чтобы убедиться, что мы уезжаем. Так, по счастливой случайности, мы не опоздали на паром.

Но перипетии нашего путешествия на этом не кончились, и Сардиния подарила нам напоследок вполне итальянскую сценку.

Мы вдруг увидели небольшую толпу молодых людей с плакатами, несущуюся по причалу в сторону парома. Демонстрантов преследуют полицейские машины. Они неожиданно мирно выстраиваются по обе стороны, когда толпа останавливается, выбрав стратегическую позицию.

Все пассажиры, привлеченные шумом, собираются на палубы. На самой верхней тут же объявляется острослов, который что-то кричит, обращаясь к молодежи на причале. Толпа демонстрантов взрывается, раздаются отдельные крики и организованное скандирование. Острослов ждет, пока улягутся страсти и шум, и выкрикивает очередную колкость, вызывая взрыв смеха на пароходе. Демонстранты в ответ готовы взять штурмом паром и набить морду острослову. Полиция с интересом наблюдает за происходящим, не вмешиваясь в словесную перепалку. Толпа демонстрантов продолжает безумствовать в ответ на реплики подстрекателя под хохот и улюлюканье многопалубной толпы.

Капитан корабля не торопится покинуть порт, давая возможность и той, и другой стороне полностью выразить себя, в результате чего мы отчаливаем на час позже установленного в расписании времени.

Проявив фотоснимки и пообщавшись с итальянцами, мы выяснили потом, что весь сыр-бор был вызван борьбой сардинцев за рабочие места на острове, против итальянцев, приезжающих с материка в поисках работы и составляющих конкуренцию местному рабочему классу.

·

Я возвращалась домой в Вашингтон и думала о том, почему мне было так хорошо на Сардинии. Я бывала во многих живописных местах и раньше. Что же на этом острове было такого особенного, что так тронуло мою душу? Может быть, просто настрой на отдых, исключительно живописный ландшафт? Зелень и синева? Горы и море? Что так волшебно, так неумолимо заставило меня влюбиться в этот остров? Почему за каждым выступом скалы, за каждым горным перевалом мне чудился греческий бог или прекрасный герой? Почему мне казалось, что если и был Олимп, то он был там, на Сардинии?

Ответ, наверное, удивительно прост. В самом дальнем и тайном уголке души сидит тот маленький ребенок, который смотрит на этот загадочный мир широко открытыми восторженными глазами и верит в чудеса, в прекрасное, в красоту, в вечную любовь.

И в какой-то момент твоей жизни случается так, что ты попадаешь в такой уголок земли, где все твои самые прекрасные мечты обретают живые и видимые формы.

Я люблю тебя, Сардиния!

 

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(317) 19 марта 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]