Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(317) 19 марта 2003 г.

Александра ОРЛОВА (Нью-Джерси)

ПАРТИТУРЫ НЕ ГОРЯТ, НО…

M. A. Глух

История советского искусства и литературы знает немало примеров, когда никчемные произведения и их авторы возносились чиновниками на вершины официозного Олимпа по соображениям весьма далеким от эстетических критериев.

Нередки были и обратные явления: высокоодарённые художники, получившие признание широкой публики, но почему-либо неугодные властям, замалчивались, или подвергались разносной критике.

Сейчас, в преддверии 300-летия Петербурга и 30-летия со дня смерти одного из таких незаслуженно забытых мастеров, самое время напомнить о композиторе Михаиле Глухе.

И хотя он родился в Москве, окончил там школу и юридический факультет университета, а также получил начальное музыкальное образование, Глух с молодых лет связал свою жизнь с Ленинградом. Сначала прошел аспирантуру в Академии искусствознания (позже переименованную в Научно-исследовательский институт театра и музыки), где руководителем его был известный театральный и музыкальный критик И.И.Соллертинский. Затем окончил теоретико-композиторский факультет Консерватории по классу композиции крупного музыковеда и композитора Б.В.Асафьева.

Именно Ленинград стал его родным городом, здесь прошла вся творческая жизнь Глуха.

·

Михаил Александрович Глух родился 13 мая 1907 года в Москве, скончался 27 июля 1973 года в Царском Селе — городе Пушкине под Ленинградом. Он был правнуком «николаевского солдата» Глухова (имя мне неизвестно). Напомню, что «николаевскими солдатами» назывались евреи, которых в возрасте 8-12-ти лет вырывали из семей и помещали в кантонистские школы, а с 18-летнего возраста определяли, на 25 лет (!), в солдаты. Те, кто выживали, несмотря на ужасные условия, после окончания службы получали право селиться вне черты оседлости на всей территории Российской Империи, включая обе столицы.

Глухов поселился в Москве. Его сын Моисей стал портным и открыл свою мастерскую.

Однажды мимо его лавки проезжал полицмейстер и увидел вывеску: «Портной Моисей Глухов».

— Не смеет еврей носить русскую фамилию! — заорал полицмейстер и приказал немедленно замалевать на вывеске окончание фамилии. Так Глуховы стали Глухами.

Музыкальные способности Михаил Глух наследовал от родителей: оба страстно любили музыку.

Ленинградскую консерваторию Глух окончил в 1940 году. Его дипломная работа — Сюита для симфонического оркестра была с успехом исполнена на концерте в Ленинградской филармонии. К сожалению, другие произведения композитора этого периода не сохранились. Возможно, чрезвычайно строгий к себе, Глух некоторые ранние сочинения уничтожал. Он обладал редким мелодическим дарованием. Мелодии у него рождались быстро, легко. Казалось, что молодого музыканта ожидает блистательная карьера. Но настал страшный день 22 июня 1941 года, когда перевернулась жизнь не только Глуха, но и всей страны.

·

Не колеблясь ни минуты, он пошел на фронт. А ведь и по состоянию здоровья (больное сердце), и как член Союза композиторов имел право на броню. Вместе с тремя коллегами-композиторами он записался в школу младших лейтенантов. В ноябре 1941 года они окончили школу и получили назначения на разные участки Ленинградского фронта. Трое из этой четвёрки погибли. Выжить посчастливилось лишь одному — Михаилу Глуху.

В декабре 1941 г., обмороженный и контуженный, он попал в госпиталь, где провел месяц. Его немного подлечили, и в январе 1942 года Глух вернулся в свою часть, находившуюся на «Ораниенбаумском пятачке», защищавшем подступы к Кронштадту. Здесь Глух командовал пулеметным взводом.

Вот что он сам вспоминал: «…я провел так около четырех месяцев, пока в один прекрасный день, а верней — в одну непрекрасную ночь, когда я со своими ребятами находился на боевой позиции, разорвался снаряд. Кто-то упал, кто-то закричал. А я продолжал стоять, хотя почему-то ничего не видел и что-то теплое стало заливать лицо, шею… меня схватили под руки и повели. «Что случилось? — спрашиваю. — Куда мы идем?» «Товарищ младший лейтенант, так ведь вы же в голову ранены, ишь как кровь-то хлещет». А я ничего не чувствую и боли нет. Привели меня в медсанбат, доктор стал перевязывать голову и спрашивает: «Больно?» — «Да нет, не больно», — отвечаю. Что было потом, не помню — потерял сознание. Боли я не чувствовал потому, что был перебит лицевой нерв. Как мне потом рассказали, осколок прошел в двух миллиметрах от сонной артерии — в рот, навылет (очевидно, в то время, когда Глух отдавал команду — А.О.) И сознание я потерял не от боли, а от потери крови. Как мне кровь переливали и потом в госпиталь увезли, что там делали со мной — ничего не помню. И каким чудом жив остался — не знаю. Да и врачи тоже удивлялись1».

В военном билете М.А.Глуха записано, что он был ранен 12 апреля 1942 года, получил «осколочное ранение в голову, правую руку и шею».

Когда закончилось лечение в госпитале, Глуха направили на другой участок фронта — в полк воздушного наблюдения, оповещения и связи Армии противовоздушной обороны Ленинграда. И здесь ему по-настоящему повезло, повезло как музыканту.

Командование нашло целесообразным использовать Глуха в качестве композитора фронтовой самодеятельности. Позднее композитор вспоминал, как он работал в ту пору: «В чем был смысл моей работы? — В мгновенной реакции на происходившие события. Каждый эпизод в жизни полка, каждый совершенный подвиг получал непосредственную огласку. В этом было огромное значение для наших бойцов. Песня — ведь она доходит сразу, и даже быстрее чем стихи откликается на события. И рождается она быстро. Так было всегда в народе. Так вышло и в тех условиях, в каких мне пришлось работать на переднем крае. Я писал запойно. Чуть ли не ежедневно приходилось «выдавать» новую песню… Работал в самых разных условиях — в машине или где-нибудь на пеньке в лесу — где придется. Карандаш и нотная бумага всегда лежали в планшете».

Фронтовая фотография. М.А.Глух сидит на стуле, второй слева. 1942 г.

За время службы в армии Глух написал множество песен. Иные он никогда никому не показывал — это были песни «на случай», однодневки. Лишь кое-что звучало по ленинградскому радио или появилось в печати — то немногое, что автор посчитал достойным.

Вскоре Глух получил от начальства постоянный пропуск в Ленинград. Ведь полк, где служил композитор, находился почти в черте города. И когда восстановился транспорт, «на фронт» можно было доехать трамваем. А до этого — на любой попутной машине. И Михаил Александрович смог принимать участие в работе Союза композиторов.

Его избрали в президиум правления Союза. Глух постоянно участвовал в обсуждении новых произведений ленинградских композиторов.

В июле 1943 года в числе еще пяти композиторов-блокадников Глух был награжден медалью «За оборону Ленинграда» (надо напомнить, что в годы войны эта медаль считалась очень почетной; лишь позже ею стали награждать направо и налево).

Общественную работу в Союзе композиторов Глух продолжал сочетать с интенсивной деятельностью в армейском ансамбле, который обслуживал бойцов Противовоздушной обороны армии всего Ленинградского фронта. Продолжал он и творческую работу, помимо армейской самодеятельности. Демобилизовали Михаила Александровича в ноябре 1945 года.

·

Главное и лучшее произведение Михаила Глуха, наиболее полно и глубоко отразившее то, что пережила страна и сам композитор в пору войны — это опера «Денис Давыдов». Вот каковы, по словам самого автора, ее истоки.

В конце зимы 1942 года в глубоком вражеском тылу у жителей оккупированных районов Псковской области возник смелый замысел помочь голодающим ленинградцам продуктами. Сами голодные жители нескольких сел и деревень в величайшей тайне и с осторожностью начали сбор муки, крупы, жиров. Каждый отрывал от семьи, от своих детей, давал часть того, что удалось припрятать. Сопровождать обоз с продуктами и провести его через линию фронта взялись партизаны. Только им известными лесными тропами партизаны ухитрились довезти обоз в Ленинград. Линию фронта проходили глубокой ночью под носом у фашистов. А утром воины Ленинградского фронта встретили отважных людей, пришедших на помощь голодающему городу. Среди встречавших обоз были и бойцы полка, куда через несколько месяцев пришел служить Глух.

Так ли было в действительности, или это одна из историй, придуманных советской пропагандой — не знаю. В данном случае это не имеет значения, главное — М.А.Глух в неё поверил. Когда он появился на том участке фронта, рассказы о подвиге партизан еще были живы. По воспоминаниям одного из сослуживцев композитора, Глух загорелся идеей написать о героях-партизанах музыку. Но это будет не песня и не симфоническое произведение. Подобная задача под силу лишь музыкальному театру. «Кончится война, и я напишу оперу о партизанах», — говорил Глух.

В ту пору композитор вряд ли задумывался, с какими трудностями сталкиваются советские авторы опер на современный сюжет. Об этом очень точно сказал Дунаевский в недавно опубликованном письме. Адресат в публикации не указан, даты тоже нет, но, судя по контексту письма, оно относится либо к концу 1952 года, либо к началу 1953-го.

Вот отрывок из этого письма: «… я не вижу для себя возможности написать оперу на вечные человеческие темы. Мы, советские композиторы, поставлены в очень невыгодное положение в сравнении с классиками. Чайковскому хорошо было с «Онегиным» и «Пиковой дамой». Римскому-Корсакову хорошо со сказками на сюжет «Садко» и «Золотого петушка». Нам же дают Мальцева и Горбатова. Я хотел бы видеть, что написал бы Чайковский на тему о колхозной бригаде. Я хотел бы слышать, какую музыку написал бы Римский-Корсаков, если бы Шехерезада была звеньевой колхоза «Красный пахарь» или челночницей фабрики имени Ногина. Я пока не нашел в окружающей жизни ни новой Кармен, ни нового Германа. И пока я не чувствую, что в окружающей жизни я смогу найти вечный, а не скоропортящийся образ героя или героини, которые смогли бы стать персонажами такого условного жанра, как опера, до тех пор, видимо, работа над оперой будет для меня исключена2

В то самое время, когда Дунаевский жаловался на невозможность писать оперу на «скоропортящийся» сюжет, Глух всё же нащупал путь создания оперы, вдохновленной современными событиями, но вместе с тем обходящей современность стороной. Он, как и Дунаевский, не мог не чувствовать, что «соцреалистические» темы фальшивы и не отвечают требованиям настоящего, большого искусства.

Глух не сразу понял, к какой опере он идет. Сначала в поисках текстов для романсов он стал перечитывать поэтов XIX века. И как-то открыл томик стихотворений Дениса Давыдова, героя Отечественной войны 1812 года, организатора партизанского движения. Знакомые прежде стихи замечательного поэта теперь по-новому поразили воображение композитора. Образ поэта-партизана как-то незаметно слился с пережитым на войне. Глух погрузился в изучение жизни и деятельности своего героя. Первым результатом этого увлечения явился вокальный цикл «Поэт-партизан» на стихи Дениса Давыдова и заключающим цикл стихотворением Пушкина «Певец-гусар, ты пел биваки…» Работа над циклом датируется концом 1952-го — началом 1953 года (т.е. совпадает по времени с цитированным выше письмом Дунаевского — любопытная деталь!).

В своем вокальном цикле Глух раскрыл богатую и разностороннюю личность Дениса Давыдова. Композитора особенно увлекла романтическая натура поэта, героический характер его жизни. Гусарская лихость поэта-партизана тогда меньше волновала композитора.

Завершив романсы, Глух чувствовал какую-то незаконченность первоначального замысла. И, быть может, именно теперь вспомнился рассказ о подвиге партизан, которые зимой 1942 года провезли обоз с продуктами через линию фронта, чтобы помочь голодающему городу. Вспомнилась и идея написать оперу о партизанах.

«А что, если о Денисе Давыдове? — говорил Глух друзьям. — Его образ удивительно близок, поэзия блистательна и многообразна, жизнь полна приключений и любой эпизод — благоприятный материал для оперного сюжета… Вовсе не обязательно буквально следовать биографическим фактам. Фабулу можно отчасти и придумать — важно правдиво воссоздать характер поэта-партизана, атмосферу его времени. А стихи Дениса Давыдова дают первоклассный материал для либретто».

С картины Д. Доу. 1820-е гг.

Композитор сам сочинил сценарий, а к разработке его был приглашен драматург, автор нашумевшей в то время пьесы — «Фельдмаршал Кутузов», Владимир Соловьев. В либретто попали стихи Дениса Давыдова и даже отдельные строки из его произведений.

В основу сюжета была положена придуманная композитором романтическая история. Он использовал реальные эпизоды из жизни поэта-партизана, но кое-что сочинил сам. Вошли в оперу и три романса из вокального цикла Глуха, несколько видоизмененные.

Опера «Денис Давыдов» написана в традиционной манере. Это неудивительно. Глуха — лирика по преимуществу — особенно привлекали «Евгений Онегин» и «Кармен». Возвышенные, взволнованные чувства требовали адекватного выражения. Их можно было раскрыть только в арии, романсе, песне. Пение на широком дыхании, яркий мелодизм — таков стиль Михаила Глуха. Новации современных оперных композиторов были ему чужды.

Своеобразие его оперы — в другом. Сочетая традиции русского романса и народной песенности, Глух в то же время пронизал музыкальную ткань оперы — особенно в хорах — интонациями песен времен Второй мировой войны.

В «Денисе Давыдове» широко использована система лейтмотивов, причем лейтема каждого персонажа воспроизводит характерные для него интонации. Но, быть может, главная особенность оперы Глуха — глубокий лиризм, простота и очарование мелодии, богатство чувств, какие-то особенно теплые, задушевные интонации, идущие от сердца к сердцу.

Премьера «Дениса Давыдова» состоялась 7 ноября 1957 года в Малом оперном театре Ленинграда.

Исполнитель главной партии Владимир Матусов вспоминал: «Главный успех этого спектакля заключался в том, что в опере Глуха очень интересный вокальный язык, удачно написанные партии, причем каждая имеет свой четкий и точный музыкальный образ».

Пресса тепло отзывалась о «Денисе Давыдове». Все рецензенты сошлись на том, что произведение Глуха необычного жанра, а большим достоинством его является яркая мелодичность. Критики писали, что музыка Глуха развивает лучшие традиции классиков. «Дениса Давыдова» называли «оперой-песней», «оперой-романсом».

Я бы отнесла «Дениса Давыдова» к «лирическим сценам» — именно в том специфическом значении этого определения, какое придавал ему Чайковский, говоря о жанре «Евгения Онегина» (разумеется, я не ставлю знак равенства между двумя композиторами: я имею в виду лишь специфические особенности «Дениса Давыдова»).

Публика, которой приелись советские оперы, где действовали не живые люди, а соцреалистические манекены, где певцы вынуждены были, насилуя голос, выкрикивать сухие речитативы, восторженно приняла оперу Глуха. «Денис Давыдов» долгое время исполнялся с неизменным успехом, спектакли шли с аншлагом, у входа в театр люди ловили «лишние билетики». Ничего подобного за последние годы в советской опере не наблюдалось. Этот случай был уникальным.

Многие ходили на «Дениса Давыдова» по несколько раз. И, выходя из театра, люди часто напевали запомнившиеся им мелодии из оперы. Это ли не лучшая похвала композитору?!

Но как ни парадоксально, успех «Дениса Давыдова» погубил это произведение. И вот почему.

7 ноября 1957 года, когда на сцене Малого оперного театра прозвучала премьера оперы Глуха, в тот же вечер и тоже в Ленинграде, в Театре оперы и балета им. Кирова (Мариинском) состоялась премьера оперы генерального секретаря Союза советских композиторов Тихона Хренникова «Мать» (по повести Горького). И хотя этой постановке сопутствовала газетная шумиха, «Мать» с треском провалилась. Хвалебные рецензии не спасли оперу. Публика, не дожидаясь конца спектакля, покидала театр. И далее на «Мать» не ходили. Сразу же билеты на этот спектакль стали продавать в виде «нагрузки» на балеты или в Большой драматический театр. А чтобы создать видимость, будто зал Мариинского театра заполнен, на представления «Матери» приводили курсантов военных училищ.

Отношение к опере Хренникова выражено в эпиграмме, которая родилась вскоре после премьеры:

И тема-то не новая3,
И оперы-то нет,
И музыка хреновая,
И матерный сюжет.

Как же мог Хренников, возглавлявший Союз композиторов, перенести успех рядового композитора, к тому же — еврея?

Правда, приходилось считаться с тем, что Глух был участником войны, да к тому же уважаемым общественным деятелем. Его деловой помощью и советами пользовались многие композиторы, в том числе и сам Хренников. Открыто травить Глуха Хренников не решался. Ни в печати, ни при обсуждениях новых произведений ленинградского композитора Глуха не критиковали. Но развернулась закулисная кампания, хитро продуманная.

Дирижеры и режиссеры областных оперных театров, познакомившись с положительными отзывами об опере Глуха, приглашали композитора к себе, чтобы обсудить с ним вопрос о постановке «Дениса Давыдова» в их театрах. Шли серьезные переговоры с автором в Новосибирске, Куйбышеве, Свердловске и других городах (я называю их так, как они назывались в то время).

В.Матусов в роли Дениса Давыдова

«Дениса Давыдова» собирались исполнять в нескольких оперных театрах. Но стоило какому-либо из них включить оперу Глуха в репертуарный план ближайшего сезона, как из Москвы следовало распоряжение: ставить какую-нибудь оперу на современную тему, а Глуху сообщали, что «Дениса Давыдова» переносят на следующий сезон. В следующем сезоне повторялась та же история. И так — из года в год. В результате, кроме Ленинграда, «Денис Давыдов» никогда и нигде не исполнялся.

Но и этого казалось недостаточно. В Малом оперном театре происходили странные вещи. Несмотря на постоянный успех, оперу Глуха стали давать все реже и реже. Вопреки материальным интересам театра! Билеты ведь расхватывались в первый день продажи.

Еще через некоторое время произошло событие, окончательно погубившее «Дениса Давыдова».

16 мая 1964 года опера шла в 50-й раз. После представления, когда смолкли аплодисменты, перед занавесом появился заведующий литературной частью театра и по собственной инициативе (дирекция театра не была предупреждена) попросил публику задержаться, чтобы обсудить спектакль. Очевидно, им руководствовало желание побудить репертуарную часть и администрацию, чтобы оперу ставили чаще. Публика стала аплодировать и вызывать автора. Ей объявили, что Михаила Александровича в театре нет, что он болен. И обещали послать приветствие от имени зрителей.

Началась импровизированная конференция. Выступали люди разных профессий, разного возраста и разной музыкальной подготовки. И все они говорили одно и то же: «Денис Давыдов» — лучшая современная опера. Это произведение доставляет истинное наслаждение. Музыка и сюжет захватывают с первого акта. Публика настоятельно просила чаще ставить оперу Глуха, потому что ее хочется слушать и слушать, а билеты трудно достать. Появившийся тут же представитель дирекции обещал выполнить «пожелания трудящихся». Но ведь от театра ничего не зависело.

Восторженное обсуждение «Дениса Давыдова» сыграло роковую роль: была дана команда «сверху» и опера исчезла из репертуара. Нет, ее не сняли официально, не запретили — просто перестали исполнять.

Конечно, Хренников и его «помощники» руководствовались не только чувством элементарной зависти. Как можно было примириться с тем, что Глух, а не «исконный» русский композитор стал любимцем публики?!

В Москве на одном из собраний в Союзе композиторов вот такой «исконный» — Иван Дзержинский — в прошлом любимец Сталина и придворный композитор Шолохова выступил с заявлением: «Кому нужна еврейская опера? Зря лезет Глух со своими бердичевскими мелодиями в композиторы. Никакой он не композитор!» И никто не выступил с протестом против антисемита.

В связи с этим вспоминается один эпизод. Он произошел вскоре после премьеры «Дениса Давыдова».

В Ленинграде проходил очередной пленум Союза композиторов СССР (такие пленумы проводились поочередно в разных городах). Среди новых произведений была показана и опера Глуха. Во время спектакля передо мной в партере сидела некая министерская дама, или дама из ЦК — не знаю. В первом же антракте к «высокой гостье» с поклоном подходили разные музыкальные деятели и подобострастно осведомлялись о ее впечатлении. «Разве это опера, — кипела начальница, — разве Глух композитор? Занимался бы своим музыковедением, а не музыку сочинял!» Подходившие дружно хихикали и согласно кивали головами. А во время следующего действия «руководящая дамочка» потихоньку вытирала слезы, так «забрала» ее музыка. И в антрактах к ней уже никто не подходил.

Любопытно отметить и другое. На всех просмотрах и обсуждениях произведения Глуха как в Москве, так и в Питере вызывали всегда положительную оценку. Обычно после этого он смущенно рассказывал: «Опять хвалили и приняли». Скромный художник удивлялся, что его музыка привлекает людей разных направлений и вкусов.

После «Дениса Давыдова» композитор успел создать не так много. Прежде всего, мешала работа в Ленинградском союзе композиторов, где он долгое время был заместителем председателя, В.Соловьева-Седого. Тем не менее, новые сочинения Глуха, как и его опера, захватывали слушателей своей красотой, поэтичностью и глубоким лиризмом. Это были пьесы для альта, скрипки, музыка к научно-популярным фильмам (особенно удачной оказалась музыка к «Записным книжкам Чехова»; в ней трепетная лирика ярко контрастировала с острой сатирой).

Одновременно Глух продолжал писать романсы. Среди них выделяется баллада «Ночь на Каме» (на стихи И.Баукова). Композитор создал и зримые образы природы, и настроение, навеянное картинами реки в пору разлива. Мы словно слышим ночную тишину, нарушаемую легким плеском волн, созерцаем необозримую ширь русской природы.

Успех «Дениса Давыдова» в Ленинграде, интерес к опере Глуха в разных городах воодушевил композитора. У него зрели большие планы на будущее. Была задумана опера «Чайка» по драме любимого писателя, но перед тем Глух начал работать над музыкально-сценической трилогией под названием «Нежданные встречи». В нее входили две одноактные оперы по рассказам Паустовского «Дождливый рассвет» и «Ночной дилижанс», и балет «Пьер и Люс» по повести Ромэна Роллана (здесь действие из времен Первой мировой войны композитор перенес к эпохе Второй мировой). Уже были написаны либретто опер поэтом Вс. Рождественским. Глух начал сочинять музыку… В творческих планах композитора была также комическая опера о Козьме Пруткове.

Но ничего этого Глух уже не написал. Коварная болезнь — следствие тяжелого ранения в голову — обрушилась неожиданно и прекратила творческую жизнь композитора.

Последние сочинения, написанные на рубеже 1962-63.гг. — три романса на сонеты Шекспира в переводе Маршака (издано всего два; задуман же был целый цикл. После смерти Глуха в его архиве нашелся третий завершенный романс). В этих романсах (34-й сонет «Блистательный мне был обещан день», 102-й «Люблю, но реже говорю об этом» и 100-й «Где муза? Что молчат ее уста?» — неизданный) — предчувствие конца. Светлая музыка их одновременно глубоко печальна.

И это не случайно. Здесь не только предчувствие смерти, конца творческой жизни, но и никогда не высказанная боль, обида, а обижаться было на что и на кого. И надо прямо сказать (о чем прежде говорить было невозможно): болезнь и преждевременная смерть композитора — результат не только последствий тяжелого ранения, но и нравственной травмы. Вспоминается, как в пору, когда Михаил Александрович занимал ведущую должность в Ленинградском союзе композиторов, его неоднократно спрашивали: почему он постоянно заботится о своих коллегах и продвигает их произведения, но ничего не делает для себя, не заботится о своих вещах, он, всегда усмехаясь, отвечал: «Пока я могу помогать другим — это моя обязанность, мой долг. А вот когда я оставлю свою должность, обо мне и моих сочинениях позаботятся другие».

Мы знаем теперь, как о нем «позаботились»…

Повторяю: запрета на исполнение произведений Глуха никогда не было. И, пока он был здоров, его камерные пьесы, его романсы исполнялись. Не ставился «только» «Денис Давыдов»…

Но когда Глух заболел, его произведения стали исключать из концертных программ. И постепенно перестали исполняться. Имя его не упоминалось. Лишь однажды, в дни его 60-летия, т.е. в мае 1967 года, усилиями друзей по ленинградскому радио прозвучала музыка Глуха, а в газете «Вперед», выходившей в городе Пушкине (Царское Село) была напечатана поздравительная заметка музыковеда В.Богданова-Березовского. Ведь в то время Глух-композитор, т.е. конкурент уже не был «опасен».

Постепенно имя Глуха и его музыка стирались из памяти, новое поколение его просто не знало.

Когда же Михаил Александрович скончался, руководство Союза композиторов, не прощая ему былых успехов, плюнуло в свежую могилу: в традиционном сообщении о смерти (не помню точно в какой газете — в «Лениградской правде» или в «Вечернем Ленинграде») было сказано, что умер музыковед Глух — только! Не было, оказывается, такого композитора, и дело с концом.

…Через три года после его кончины усилиями друзей, главным образом исполнителями его произведений, на ленинградском телевидении была организована передача, посвященная памяти композитора. Выступали с воспоминаниями лучшие исполнители его вокальных и инструментальных сочинений. Вспоминали о совместной работе, о Глухе — товарище и человеке. Много добрых слов было сказано, прозвучали и лучшие сочинения композитора.

Передача получила широкий резонанс. Ее несколько раз повторяли. Московское телевидение тоже решило ее показать в столице. Но… произошло то же самое, что случалось каждый раз, когда кто-либо проявлял интерес к творчеству Глуха. Не помню уже, какой предлог придумали на сей раз: то ли пленка затерялась, то ли ее случайно стерли, то ли погода испортилась… Во всяком случае, в Москве передачи о Глухе не было.

Однако в Ленинграде, в Доме композиторов, вскоре удалось организовать концерт памяти Михаила Глуха. Кроме отрывков из «Дениса Давыдова», пьес для альта, романсов были исполнены некоторые песни военных лет. Особенно сильное впечатление произвел дуэт на стихи К.Симонова и Е.Рывкиной. Первая часть для певца на знаменитые стихи «Жди меня», вторая — ответ, исполненный певицей «Жду тебя». Если через много лет после войны этот «диалог» так потряс слушателей, как на том концерте, можно представить, какое впечатление он производил на бойцов в годы войны.

Концерт вызвал исключительный интерес: зал не мог вместить всех желающих. Стояли в проходах, в коридоре у раскрытых дверей. Такого количества слушателей в Доме композиторов я никогда не видела, даже когда выступал Стравинский или играл Ван Клайберн. А ведь об этом вечере, кроме маленькой записки на доске объявлений, никакого извещения не было. И все же слух о концерте мгновенно распространился по городу. Оказалось, что были люди, которые не забыли покойного.

Любопытная деталь: на этом вечере, как несколько лет назад на похоронах Глуха, блистало своим отсутствием все руководство.

Не потому ли сей концерт, имевший столь широкий успех, оказался последним?

Впрочем, в конце 1978 года я эмигрировала и могу просто не знать, помнят ли Михаила Глуха нынешние петербуржцы. Однако сомневаюсь: можно ли долго помнить композитора, чьи произведения около полувека не исполнялись? Нет, не зря потрудились его коллеги, чтобы заглушить память о нем. Увы, у нас даже мертвых не всегда умеют любить…

·

Партитуры действительно не горят. Партитура оперы «Денис Давыдов», надо полагать, хранится в библиотеке Малого оперного театра. Клавир оперы, как и ряд вокальных и камерно-инструментальных произведений Глуха, изданы. Но…

Неужели же никогда больше не услышат люди задушевную, искреннюю и человечную музыку ныне забытого композитора?!


1 Цит. по книге: А.Орлова. Михаил Глух. Очерк жизни и творчества. Ленинград, «Советский композитор», 1977. Все дальнейшие неоговоренные цитаты из той же книги.

2 Опубл. в книге: Исаак Дунаевский. Большой концерт. Москва — Смоленск, 1998, с. 526.

3 Задолго до Хренникова на сюжет той же повести Горького написал оперу ленинградский композитор Валерий Желобинский. Но она давно уже не исполнялась, да и автора ее не было в живых.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(317) 19 марта 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]