Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(317) 19 марта 2003 г.

Михаил ХАЙКИН (Массачусетс)

ПИЧЕМЕНЯ

(Истории Гончарной улицы)

Памяти Миши Гохберга

Вообще, его имя было Гершелэ, но кто-то когда-то назвал его Пичеменя, и это имя так прицепилось к нему, что мы его по-другому не называли. Пичеменя, и всё. Пичеменя был одного возраста с нами, но на голову ниже даже Мули, не говоря уже о Ёське или мне. Одним словом, как говорили у нас, а курцэр гак (коротышка). Это, как я теперь понимаю, угнетало его. Он, вероятно, считал, что из-за его маленького роста к нему относятся не так, как ко всем. Отсюда — его обидчивость и честолюбие. Пичеменя во всём старался быть не хуже нас, а кое в чём он был даже лучше. По крайней мере, никто из нас не мог, как он, незаметно проскользнуть мимо билетёрши в кино, чтобы потом, когда погасят свет, открыть для нас двери выхода. Пичеменя был очень энергичный малый. В его голову постоянно приходили разнообразные идеи и планы, которые он настойчиво предлагал нам. Но поддавались мы нечасто, потому что идеи эти, как правило, добром не кончались. Взять хотя бы историю с цирком.

Как-то мы играли у Арона и видим, бежит по улице Муля. Он подбегает к нам и, захлебываясь от волнения, кричит: «Поддубный! Чемпионат! Цирк! Французская борьба!» Он намеревался кричать дальше, но Арон его остановил: «Ша. Шрай нит. (Тихо. Не кричи.) И перестань махать руками. Ты можешь спокойно сказать, в чём дело?» Оказывается, по городу расклеены афиши, что в цирке состоится чемпионат мира по французской борьбе с участием известных борцов Ивана Поддубного, негра Франка Гуда, Чёрной маски и других. Конечно, это был никакой не чемпионат. Просто группа борцов разъезжала по городам, показывая зрителям весь набор борцовских приёмов. Чемпионат — не чемпионат, нам до этого не было дела. Нам было дело до того, как попасть в цирк. В цирк не проскользнёшь, как в кино. Там у входа такие амбалы стоят, что в лучшем случае только по шее получишь. А денег на цирк у нас на данный момент не только не было, но после того, как мы опозорились у Енты Гуревич, не было никакой надежды их достать. И всё это — из-за Пичемени.

Пичеменя любил сладкое. А кто, скажите, из нас его не любит? Но он был такой насэр (сладкоежка), каких ещё поискать. Он съедал дома все сладкое, куда бы его от него не прятали: лэкех, штрудель, тэйглэх и даже сахар-рафинад, не говоря о конфетах.

— Я уже просто не знаю, что делать с моим Гершелэ, — жаловалась его мама моей, — у меня на него просто руки опускаются. Он же съедает всё сладкое, что есть в доме. Вот только вчера я купила в бакалее у Лэйцы целое кило ореховой халвы. Думаю, пусть будет. Ведь она так редко бывает. Да и мой Хаим иногда любит — с чаем. К вечеру кинулась. Пусто! Даже крошки нет. Этот газлен (разбойник) всё съел.

— А Вы думаете, уважаемая Хэма, — сказала мама, мой Мойша лучше? Что ты на меня уставился? — накинулась она на меня, — разве не так? А кто в субботу съел почти весь лэкех? Нет, Хемочка, сладкое нельзя держать у них на глазах.

— А я что, не прячу? Но от него прятать — всё равно, что убрать от кошки лестницу. Вы правы, Нехамочка, все они такие.

Нет, я был не такой. Мама напрасно на меня так сказала. Но оправдываться я не стал, зол зайн азой (пусть будет так), хотя этот лэкех я съел не один, мне помогали Арон, Муля и Ёська. А Пичеменя в сладком не знал меры и за это поплатился.

В июле на Гончарной варят вишнёвое варенье, и по всей улице стоит его вкусный запах. Варенье варят на летних кухнях в медных тазах. Запах вишнёвого варенья перемешивается с запахом дыма от самоваров. Все пьют чай с вареньем. Малыши, отмахиваясь от ос, сидят на лавочках у калиток с перепачканными от варенья мордочками, болтают ногами и уплетают хлеб, намазанный вишневым вареньем. Перед ними крутятся, виляя хвостами и облизываясь, дворовые собаки. Они, повизгивая, смотрят детям в рот, ожидая угощения. Я — во дворе моей бабушки, Либе Ханы, и смотрю, как она варит варенье. Бабушка деревянной ложкой помешивает кипящее варево в тазу и говорит: «Запомни, Мойшелэ, чтобы варенье имело настоящий вкус, его нужно варить в медном тазу и обязательно на дровах. На примусе у варенья уже вкус не тот». Я делаю умные глаза и заинтересовано киваю головой. Время от времени бабушка снимает с варенья бледно-розовую пену и откладывает её в тарелочку. В ней пена густеет. Это уже «пенка». Вот из-за неё я и притворяюсь, что мне ужасно интересно, как это варят варенье, и жду. Наконец, бабушка протягивает мне тарелочку: «Эс гезунтэр гейт» (кушай на здоровье). Только я принялся за пенку, как во двор заглянул Пичеменя.

— Разве это можно есть? — удивился он. — Ещё как, — сказал я, облизывая ложку. — Хочешь попробовать?

Пичемня попробовал.

— А мне мама сказала, что это отрава для мух.

— Хорошенькая отрава, — рассмеялась бабушка. — На всех хороших людей такая отрава. А что она могла тебе сказать, если от тебя ничего нельзя уберечь?

Пичеменя ничего не сказал, только покраснел и выбежал со двора. И вот что он сделал. Когда все улеглись спать, он отправился на поиски пенки. И вы думаете, он её не нашёл? Как бы не так. Он нашел её на кухонном буфете, куда её спрятали от него вместе с вареньем, которое не успели переложить из таза в банки. Пичеменя взобрался на табуретку, и через минуту от пенки ничего не осталось. Вот тут и подвела его жадность. Ну, съел пенку, так слезай и иди спать. Так нет, он принялся за варенье. Отправил в рот одну ложку, другую и вдруг закричал так, что разбудил не только всех в доме, но и соседей. Табуретка под ним зашаталась. Теряя равновесие, Пичеменя ухватился за таз и упал вместе с ним, опрокинув на себя варенье. Хорошенькое дело. Ему ещё повезло, что варенье успело остыть. Вы представляете? Пичеменю ужалила в язык увязшая оса, которую он вместе с вареньем отправил в рот. Вас когда-нибудь жалила оса? А в язык? То-то же. Язык у Пичемени распух так, что еле помещался во рту. Мало того, что он неделю не мог говорить, а только мычал, так он еще есть не мог, и ему по капле вливали в рот один бульон.

Мы стали понимать, что он говорит недели через две, когда он прибежал к нам. «Вы хотите заработать пару копеек? — закричал он. — Только быстро». Конечно! Что за вопрос! А в чём дело? Оказывается, Пичеменя узнал, что Ента Гуревич ищет кого-нибудь из ребят, кто бы согласился быть с её детьми, когда они едят. Конечно, не за так. Не теряя времени, он побежал к Енте.

— Какие ваши условия? — спросил Пичеменя.

— Ой, Гершелэ, — обрадовалась Ента, — ты можешь придти даже с товарищем, вам абсолютно ничего не надо будет делать, только быть с ними, а то у них на еду совершенно нет аппетита. За каждый раз я буду платить каждому по пятнадцать копеек.

Ента так намучалась с кормлением своих двойняшек, Бубы и Бэбы, что даже похудела. Что она только не делала, чтобы заставить их хоть что-нибудь съесть, хотя, на мой взгляд, им не мешало бы недельку поголодать. Она водила их по докторам, поила какими-то каплями, снимала на лето в деревне дачу — ничего не помогало. Не едят, хоть умри. Едят, конечно, но не так, как хотелось бы Енте. Та могла за один присест съесть целую курицу, начинённую рисом с изюмом и запить сифоном с зельтерской водой. А на потом выпить две кружки какао со сливками и с хорошим куском яблочного пирога. Она могла себе это позволить. Её муж, Моня, рубил мясо на базаре.

Наконец, кто-то объяснил Енте, что у Бубы и Бэбы нет аппетита, потому что им нужна компания. В компании у них этот аппетит обязательно появится. Вот Ента и искала кого-нибудь из детей, кто бы составил её близнецам компанию. От такого гешефта мог отказаться только малохольный. И мы пошли. Мы — это Муля, Ёська, Арон, Пичеменя и я.

— А что, разве меньше нельзя? — посмотрев на нас, спросила Ента.

— Нельзя! — отрезал Пичеменя. — Или все, или никто.

И вот — картина. Во дворе стоит стол, на котором такие вкусности, что мы глотаем слюни. За столом Буба и Бэба. Они брезгливо ковыряются в тарелках, что-то отщипывают, а рядом суетится Ента.

— Бэбэлэ, Бубэлэ, ну, скушайте за меня эту куриную ножку или этот кугэл с черносливом. Не хотите? Тогда, за папочку — этот пирожок с гусиной печёнкой. Посмотрите, с него же просто жир капает. Тоже нет? Ну, что мне с вами делать? Посмотрите, какие мальчики к вам пришли.

А мальчики гудят: «Ну, Буба, ну, Бэба, ну, скушайте». Ента даёт нам по кусочку тэйглэх, который мы проглатываем, не разобрав даже вкуса.

— Бубэлэ, Бэбэлэ, — стонет Ента, — посмотрите, как эти мальчики всё быстро съели. Ой, майнэ цорес! (горе моё) Я-таки не знаю, что с вами делать. Наконец, Буба и Бэба засовывают что-то в рот, и счастливая Ента вручает каждому из нас по пятнадцать копеек.

Так продолжалось несколько дней. Но однажды Пичеменя хитро прищурился и спросил: «Как вы думаете на то, что столько всего остаётся?»

Намёк поняли все. Но как тут быть, если Ента ни на шаг не отходит от своих детей. «Это я беру на себя», — сказал Пичеменя. Мы только переглянулись и пожали плечами…

— Мама, — сказал Буба, когда на следующий день мы пришли к ним, — иди домой. Ты нам только мешаешь кушать.

— Да, иди домой, — поддержала брата Бэба. — Мы будем кушать, но только без тебя. А за это ты должна нам что-нибудь купить.

Нет, не зря Пичеменя тренировал их. Когда Ента зашла в дом, близнята в растерянности прошептали.

— Но мы же не сможем всё это скушать…

— А мы на что здесь? — успокоил их Пичеменя. Так и пошло. Ента уходила домой, а мы добросовестно помогали этим толстякам. Правда, съедали не всё, чтобы не вызвать подозрения. И все были довольны. Ента, — что у её деток появился аппетит. Буба и Бэба, — что от них отцепились с этой едой и даже покупают подарки. А про нас и говорить нечего. Такая лафа могла нам только присниться. К сожалению, это продолжалось недолго. И всё из-за Пичемени, который от жадности к сладкому потерял бдительность.

Однажды мы увидели на столе баночку, в которой было немного мёда. Я сразу понял, для чего она появилась, и подмигнул товарищам. Все поняли, кроме Пичемени. А может быть, он просто не захотел понимать. Вначале Пичеменя работал пальцем, а когда палец перестал доставать до мёда, он, не обращая внимания на Арона, который шипел ему сквозь зубы: «Генуг шэйм», засунул в банку руку. Засунуть то засунул, а назад уже вытащить не мог. Ента застала нас, когда мы пытались стянуть эту чёртову банку с его руки. Ей ничего не надо было объяснять. Мало того, что она подняла крик на всю Гончарную, осыпая нас на идиш и по-русски всеми известными ей проклятиями, так она ещё так хватила Пичеменю метлой, что он, как пробка, выскочил на улицу с банкой на руке. Мы не стали дожидаться своей очереди. После этого жители Гончарной улицы долго не давали нам прохода, ехидно предлагая составить их детям компанию во время еды.

Так я хочу у вас спросить: могли ли мы после этого рассчитывать, что кто-нибудь даст нам денег на французскую борьбу? Конечно, нет. Если мы хотели попасть в цирк, мы должны были рассчитывать только на себя. Но это легко сказать, а как сделать? И тут, как всегда, у Пичемени возникла идея. Вы только послушайте, что он придумал. Если продать пару бутылок вина, то денег хватит не только на цирк. Вопрос, где взять это вино. Вино может достать Арон, если, конечно, захочет. Откуда? Из дома. Отец Арона, Яков Крамер, был, как говорили на Гончарной, а грэйсе шишке (важная персона). Он заведовал буфетом на пароходе «Двина», и вино после каждого рейса приносил домой, от греха подальше. Все это знали. Услыхав такое, Арон даже подскочил: «Нет, вы только послушайте этого умника. А кому за это достанется?» Но Пичеменя сказал, что Арон его не так понял. Бутылки с вином надо подменить на другие, наполненные чаем или чем-нибудь другим.

— Если мы продадим вино, а это я беру на себя, — сказал он, — то мы не только купим билеты в цирк, но ещё сэкономим кучу денег.

— Ты лучше экономь свои мозги, — закричал Арон. — Мой папа не такой дурак, как ты, — и он, взглянув на Пичеменю, покрутил пальцем у виска. — Он что, не заметит, что пробки в бутылках уже открывали?

Но мне идея с бутылками показалась стоящей, и чёрт дернул меня предложить им свой вариант. Ёська достаёт у брата, который учится на коровьего доктора, шприц с иглой. Пробка протыкается иглой. Шприцом из бутылки высасывается вино и закачивается похожая на него жидкость. И пробка цела, и вино наше, и попробуй — догадайся. С этим все согласились, даже Арон. Хотя лучше бы ему не соглашаться.

Вино Пичеменя продал в Пионерском сквере любителям выпить. Денег нам хватило и на цирк, и на квас в буфете. Правда, на квас мы с трудом наскребли. Но потом… Потом уже, когда бутылки открыли, мне, Ёське, Арону, а заодно и Муле, хотя он в этой афёре не участвовал, так досталось, что мы надолго запомнили эту французскую борьбу. А Пичемене, представьте себе, — ничего не было. Нас это так задело, что мы даже перестали с ним встречаться. Но прошло несколько дней, и мы почувствовали, что нам его не хватает.

Пичеменя был великолепный рассказчик. Мы часто собирались у Ёськи, забирались на штабель досок, и Пичеменя начинал нам рассказывать про сыщиков Боба Роуланда и Нат Пинкертона, про пещеру благородного разбойника Лейхвиста, про отважных путешественников.

Пичеменя считался среди нас и знатоком в любовных делах. Мы, конечно, понимали, что он бессовестно врёт, но Пичеменя врал так вдохновенно, что мы слушали его, затаив дыхание. И вот как-то Ёська говорит:

— Что-то Пичемени давно не видно.

— Так я сбегаю за ним? — вскинулся Муля. Он собрался уже бежать, как видим, во двор заходит Пичеменя с кошёлкой в руке. Он подходит к нам, не говоря ни слова вытаскивает из кошёлки петуха и, не дав нам опомниться, говорит: «Сейчас на ваших глазах я этого петуха загипнотизирую». И что он делает? Он ставит петуха на доску, прижимает к доске его клюв и от клюва проводит углём жирную линию. Проделав это, Пичеменя торжественно произносит: «Внимание! Шубер-бумбер, юфаты-юфата». Он проводит рукой над петухом, восклицает «Замри!», и отпускает петуха. Мы только рты раскрыли, а петух стоит, уткнувшись носом в доску, и не шевелится, лишь глазами моргает. (Такой трюк я проделывал, будучи уже взрослым. Но почему петух так себя ведёт, до сих пор не знаю).

После петуха мы Пичеменю зауважали. Но его снова занесло. Как-то раз у нас разговор зашёл о девчонках, и Пичеменя стал хвастаться, что может своим гипнозом заставить любую девочку ходить с ним. Это стало нас раздражать. А однажды, расхваставшись, он сказал, что стоит ему посмотреть девчонке в глаза и сказать: гиб мир а кус (поцелуй меня), как она сразу его поцелует. Вот это мы уже стерпеть не смогли.

— Ты просто бессовестный врун, — закричал Муля.

— Не верите? — и Пичеменя сделал оскорблённое лицо. — Я это проделывал уже не один раз, только не скажу, с кем.

— Если ты такой махер (деляга), — не выдержал я, — то покажи нам, как это у тебя получается.

Меня поддержали все. А Ёська предложил ему поцеловать Розу, дочь Залмана Бэра, бывшего балагулы (ломового извозчика). Пичеменя сразу скис и попытался выкрутиться. Но мы ему сказали: или он идет целовать Розу, или такого вруна мы больше не желаем знать.

— Но почему именно Розу? — ныл Пичеменя.

— А ты что, хочешь какую-нибудь соплячку поцеловать? — возмутился Арон. — Нет, только Розу!

Условия были такие: мы будем за забором в огороде Гиты Шульман, Пичеменя подойдёт с Розой к забору и покажет нам свой гипноз.

Мы пошли прятаться, а Пичеменя поплёлся за Розой, и вид у него был такой, будто он шёл на похороны. Ушёл и пропал. Мы уж стали подумывать, не сбежал ли он. Как нет. Смотрим — идёт, а за ним — Роза, не по годам рослая девочка.

— Ну, может быть, хватит идти, — говорит Роза. — Что ты хотел мне показать?

— Я хотел… Я хотел… — мямлит Пичеменя. — Зай озой гут, гиб мир а кус (пожалуста, поцелуй меня).

— Что?! … — Роза сделала удивлённые глаза. — Что ты сказал?

— Я сказал гиб мир а кус, — жалобно произнёс Пичеменя. — Что тебе жалко, а?

А кус!? — тут Роза размахивается и даёт ему такой «кус», от которого Пичеменя отлетает к забору. А за забором раздаётся такой взрыв хохота, что Гитина кошка, дремавшая на солнце, подпрыгнула и с шипением вскарабкалась на сарай. Да, тяжёлая рука была у Розы, вся в папу. Когда Пичеменя подошёл к нам, левый глаз у него уже не открывался, и вся щека начала менять цвет. После того, как мы отхохотались, Муля ядовито спросил у Пичемени, как ему понравился Розин поцелуй. Но смутить Пичеменю было не так просто. «А я знаю? — проговорил он, улыбаясь сквозь слёзы. — Она же а тэйбэ (глухая). Вы что, не знали? Я сказал ей гиб мир а кус, а ей послышалось гиб мир а фраск (дай мне пощёчину). Что с неё возьмёшь? Глухая — и есть глухая».

Что вам сказать, после этого гипноза Пичеменя не мог нос высунуть на улицу. Все девчонки Гончарной, едва увидя его, начинали кричать: «Пичеменя, сделай нам гипноз! Пичеменя, дай, мы тебя поцелуем!» Ему, наверно, ещё долго бы не давали прохода. К счастью для Пичемени, Гончарная вскоре забурлила по поводу совсем другого события — бывший агитатор политотдела Ида Табачник, которую проклял её отец, Бабиновичский мельник Мендул Гирш, когда она сбежала из дома, получила комнату в доме лесоторговца Вульфа Темчина. Но это уже совсем другая история.

Сентябрь 2002 Salem-North Andover Massachusetts

 

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(317) 19 марта 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]