Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(317) 19 марта 2003 г.

Владлен ГИНЗБУРГ (Бостон)

ЗАГАДКА БЕРЕСТОВА

Владлен Гинзбург

Владлен Ноевич Гинзбург — физик, кандидат технических наук, работал зав. лабораторией Радиотехнического института Академии наук в Москве. В 1990-93 гг. был депутатом легендарного Октябрьского райсовета Москвы. С 1995 г. живет в Бостоне.

Воспоминания о Валентине Дмитриевиче Берестове — расширенный вариант моего выступления на первых Берестовских Чтениях, организованных Литературным Центром В.Д. Берестова. Считаю своим приятным долгом поблагодарить сотрудников Центра, которые великолепно организовали и провели Чтения. Они оказали мне неоценимую помощь при подготовке этой статьи.

Мне нелегко было вписаться в жанр этих Чтений — я не литературовед, а просто друг детства, и мне хотелось поделиться своими воспоминаниями. Правда, когда вспоминаешь о В. Берестове, невольно становишься литературоведом. Он был настолько наполнен поэзией, что любое событие в его жизни было, прежде всего, связано с его призванием.

Впервые мы с Валей Берестовым увидели друг друга осенью 1944 года. Многим сейчас трудно представить себе нашу жизнь почти 60 лет назад. Я пришёл в девятый класс школы Памяти Ленина в Горках не в начале учебного года, а с некоторым опозданием. Передо мной появились 20 моих соучеников, но я отчётливо помню, что первый, на кого я обратил внимание, был худой мальчик, тощий, как спичка, в больших круглых очках — Валя Берестов. Тем, кто познакомился с ним в последние годы его жизни, трудно представить себе, что он действительно был очень худым. Но тогда шел четвёртый год войны — мы все не были упитанными. Одет он был в потрепанный коричневый пиджак, наверное, с чужого плеча. Но всё это я разглядел позже. Его облик почему-то напомнил мне известного комического персонажа из довоенного журнала «Техника молодёжи», который мало кто теперь помнит. Звали его доктор Арксинус. На картинках он изображался низкорослым человечком в тяжелых очках с гигантским лбом мыслителя и c одним волоском посреди большой лысины. Не знаю, почему я подумал, что этот мальчик с застенчивой улыбкой похож на доктора Арксинуса.

Мы довольно быстро подружились, наверное, по принципу Онегина и Ленского — «вода и камень, лёд и пламень». Мы были людьми с совершенно разными устремлениями — насколько он был лириком, настолько я был математиком. Не знаю, и, к сожалению, никогда не узнаю, смог ли я в чем-то повлиять на Валю Берестова. Конечно, в чем-то я ему помог. Во время последней нашей встречи в Бостоне он вспомнил, как я научил его простой уловке, сэкономившей нам много времени. Когда в классе начиналось изучение новой темы по математике, мы с ним садились напротив друг друга и решали на скорость все задачи из задачника на эту тему, так что потом эти задачи уже не представляли для нас трудности. Почти весь первый наш совместный учебный год мы с ним были оформлены на одну ставку лаборанта физического кабинета, готовили демонстрационные опыты, научились гонять узкопленочные фильмы, за которыми ездили в Политехнический музей. Потом все это помогло ему успешно сдать экзамены по математике и физике и получить серебряную медаль.

Тем не менее, все это не идет ни в какое сравнение с тем, что сделал для меня он. За те два года, когда мы с ним виделись почти ежедневно, он без всякого преувеличения распахнул передо мной дверь в поэзию, где он к этому времени был уже своим человеком, а я был полным незнайкой.

Насколько я помню, эти два года мы сидели за одной партой. Кроме того, часто мы оказывались вместе и после уроков. Иногда он приходил ко мне домой. Своего дома у него тогда, по существу, не было. Он жил в интернате при школе, где было невозможно уединиться или просто поговорить с кем-нибудь с глазу на глаз. Часто мы бродили с ним по лесным тропинкам, разговаривая обо всем и ни о чем. Можно сказать, что мы как бы изливали друг другу душу и постепенно между нами возникла настоящая подростковая дружба. Правда, через некоторое время я начал осознавать то, что сейчас я называю «Загадка Берестова».

Валентин Берестов

Оказалось, что мой новый друг, внешне открытый, многое хранит в себе и подпускает к себе шаг за шагом, очень неохотно и не полностью. И это, несмотря на то, что я, наверное, мог считаться тогда одним из его близких друзей, во всяком случае, он об этом говорил незадолго до смерти. Возможно, он стал немного более откровенным со мной после того, как убедился в том, что я не тороплюсь ни с кем поделиться тем, что слышу от него. Очень нескоро я начал ощущать истинный масштаб его личности. Впрочем, не думаю, что мне и сейчас удалось по-настоящему его оценить, да, наверное, и не только мне. Можно сказать, что уже в то время он был исключительно мудрым человеком. Это было связано с обстоятельствами, которые довольно хорошо понятны нам сейчас, а ему были понятны уже в то время. Нам было всё-таки всего по 16 лет. Многое из его жизни было для нас совершенно скрыто.

В те годы Валя Берестов жил как бы двойной жизнью: проводил будние дни в школе, жил в интернате и занимался обычными школьными делами, но на выходные дни он почти всегда уезжал в Москву, и там он бывал в совершенно другом обществе, людей взрослых, которых мы тогда считали стариками. При этом многие из них, как мы сказали бы сейчас, принадлежали к культурной элите страны. И там, в этом обществе, судя по всему, его принимали вполне всерьёз. Валя постепенно открывал мне круг своих знакомств, хотя думаю, не все из этого круга известны мне (и не только мне) до сих пор. О многих из них я узнал неожиданно. Однажды глубокой ночью мы с Валей тащили какой-то тяжелый чемодан по улице Горького. Внезапно из двери популярного в то время Коктейль Холла вышел, слегка шатаясь, человек, который громко крикнул: «Здорово, Берестов!» Валя столь же громко, нимало не смутившись, ответил: «Здорово, Гудзенко!» Имя этого фронтового поэта было тогда широко известно, но о своем знакомстве с ним Валя предпочел не распространяться. Другой пример: во время последнего приезда в Америку за две недели до кончины он сказал, что в те далекие годы у него было два ближайших друга: в Горках — я, а в Москве — Эмка Мандель, который тогда еще не успел стать знаменитым поэтом Наумом Коржавиным. Мы оба узнали об этом более чем через полвека.

Круг знакомых Вали поражал меня, но главное было не это. Валя Берестов, как выяснилось вскоре после нашего знакомства, был уже тогда вполне сложившимся поэтом, превосходно разбиравшимся в литературе, обладавшим своим оригинальным вкусом, своими личными пристрастиями. Приведу три примера.

Однажды он сказал мне, что считает лучшим стихотворением в русской поэзии знаменитое восьмистишие Пушкина «Я вас любил…» Само по себе это заявление достаточно банально, но то, что последовало за этим, потрясло меня тогда и не оставляет равнодушным до сих пор. Валя вырвал листок из подвернувшейся тетрадки и быстро написал это стихотворение, сопровождая буквально каждый слог своими комментариями. Он показал, насколько богато это короткое произведение разнообразными приемами стихотворной техники. Отметил специальными значками аллитерации, подчеркнул чередование согласных, благодаря которому возникает «волнообразный» эмоциональный ритм. Я не могу вспомнить и десятой доли того, что он показал мне в этом гениальном стихотворении. Но уже тогда меня поразило то, что в результате этого «разбора» стихотворение не потеряло своего очарования, как обычно бывало, когда подобные вещи делались на уроках литературы. Более того, стихотворение как бы заиграло новыми красками, стало ярче. Ошеломленный услышанным, я спросил: «Неужели Пушкин конструировал это с учетом всех технических тонкостей?» «Конечно, нет, — ответил Валя, — это делается в значительной степени интуитивно, но в результате получается именно так!»

Владлен Гинзбург (слева) и Валентин Берестов

В другой раз Валя неожиданно сказал мне, что лучший рассказ Мопассана — «Лунный свет». Конечно, дома я первым делом кинулся к собранию сочинений Мопассана и прочел этот рассказ. Меня поразило, что Валя сумел выделить этот пронзительно лиричный рассказ, в котором не было никакой эротики, больше всего привлекавшей подростков в творчестве Мопассана. Хочу напомнить, что нам было тогда всего по 16 лет!

Еще один пример показывает, что Вале были не чужды обычные проделки школьников. Правда, у него и они были связаны с литературой, с поэзией. Во втором полугодии 9-го класса к нам пришла новая учительница истории. Это была интеллигентная дама, которая, по-видимому, считала своим долгом воспитывать детей в сельской школе, поднимать их культурный уровень. Она тоже прежде всего обратила внимание на Валю Берестова, который выделялся среди нас всех. Однажды на уроке она восторженно отозвалась о поэзии Маяковского. Дальше начался характерный диалог. «А я не люблю Маяковского», — высокомерно сказал Валя. Тогда учительница тоже достаточно высокомерно заявила: «Ты, видимо, не знаешь этого поэта; в 10 классе вы будете проходить Маяковского, и ты его полюбишь». На что Валя Берестов ещё более высокомерно ответил: «Я знаю всего Маяковского!» Учительница вытаращила глаза и сказала: «Ну хорошо, прочти…, — она запнулась на мгновение и назвала первое, что ей пришло в голову — «Скрипка, и немножко нервно». И вот тут мы все были буквально потрясены тем, как Валя прочитал это стихотворение. Первое впечатление было, что он его не помнил. Он начал мычать ритм этого стихотворения, потом, нащупав ритм, он стал вставлять слова, и потом, шаг за шагом, вспомнил всё стихотворение. Было такое ощущение, что он как бы воссоздавал его на наших глазах. Я не уверен, что Валя в тот момент действительно знал всего Маяковского, но думаю, что если бы учительница назвала любое другое стихотворение, он бы тоже восстановил его в памяти и прочел.

Еще раз хочу подчеркнуть, что, как мне кажется, в то время, будучи подростком, Валя Берестов уже полностью сформировался как поэт, как литератор. Я уверен, что потом всю жизнь он учился и развивался и бесконечно далеко ушел от того мальчика, которым был в середине сороковых годов. Но это уже были количественные накопления. Что-то основное было заложено в нём уже в юности, качественные изменения закончились уже тогда. Возникает вопрос, откуда это взялось, как могла в этом мальчике шестнадцати лет появиться такая глубина проникновения в литературу, в поэзию? Для этого, конечно, прежде всего, нужно что-то от Бога — способности, талант. Это у него, безусловно, было. Но, я думаю, что этого мало, нужно было ещё кое-что. И это «что-то» судьба ему подарила.

Огромную роль в становлении поэта Валентина Берестова сыграло общение с выдающимися деятелями русской культуры, причем это началось еще в Ташкенте, когда Вале было 13-14 лет. Достаточно сказать, что там он имел возможность часто встречаться с Ахматовой, Н.Я. Мандельштам и Чуковским. Известно, что в экстремальной ситуации Чуковский буквально спас его от смерти, когда Валя заболел пеллагрой. Потом его заботливо передали в Москву, тоже в дружеские руки выдающихся людей, которые в свою очередь так или иначе его формировали. Достаточно назвать Чуковского, Алексея Толстого, Маршака, Пудовкина. Мне кажется, что особенно важную роль в поэтической судьбе Берестова сыграл Маршак. В частности, несколько раз при мне Валя вспоминал, что Маршак советовал ему сохранить «звонкость» стихов, которую Самуил Яковлевич обнаружил еще в ранних стихотворениях Берестова.

Немудрено, что в этих условиях Валя Берестов бурно развивался. В результате, к моменту нашей встречи он уже был совершенно сложившимся поэтом со своим вкусом, со своим стилем. Хочу повторить, он был, кроме того, не по годам мудрым человеком. Когда мы кончали школу, я ему как-то сказал: «Ну, ты-то наверняка пойдёшь куда-нибудь в Литературный институт». И он достаточно твердо сказал мне: «Нет, я не пойду в Литературный институт. Я буду заниматься чем-то другим: историей, археологией. Мне надо набраться жизненного опыта. Если у меня есть поэтический дар, то это всё пойдет мне на пользу». По-видимому, он боялся повторить судьбу некоторых вундеркиндов, потерявших детское очарование и не сумевших приспособиться к взрослой жизни. Думаю, что по этой же причине он впервые опубликовал свои юношеские стихи только незадолго до смерти.

Валентин Берестов на всю жизнь сохранил любовь к своим великим наставникам. Этой любовью пронизаны его недавно опубликованные воспоминания о них. Этой любовью и глубоким уважением к мастерству поэта наполнена замечательная статья «Судьба девяностого сонета», опубликованная в 1959 г. в «Литературной газете». Читая, не отрываясь, эту статью, я невольно вспомнил его «анализ» пушкинского восьмистишия.

Общаясь с большими мастерами, Берестов мало-помалу постепенно и сам превратился в мэтра. Я не уверен, что Берестов делал это сознательно, но, по-видимому, он считал своим долгом передать эстафету наставничества дальше. И последние годы, а может быть, и десятилетия его жизни, у него дома постоянно собирались молодые поэты, читали стихи, пели их под гитару и говорили о поэзии, литературе.

Я убедился в этом в Америке, куда меня несколько лет назад забросила судьба. Мы с женой стараемся не пропускать встречи с интересными людьми, приезжающими к нам. И вот, когда я упоминал в разговоре с тремя совершенно разными поэтами — Олегом Чухонцевым, Игорем Иртеньевым и Михаилом Володиным — что я был знаком с Валентином Берестовым, результат был одинаковым. Это имя действовало как волшебная палочка, взгляд теплел, и они говорили почти в одинаковых выражениях: «Валентин Дмитриевич — мой учитель, мой наставник».

Мне кажется, что Валентин Берестов нашел прекрасный способ отблагодарить своих наставников. Я уверен, что кто-то из его молодых друзей подхватит эстафетную палочку и передаст ее дальше. И это будет лучшим памятником замечательному поэту.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(317) 19 марта 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]