Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(317) 19 марта 2003 г.

Виктор БАЛАН (Нью-Джерси)

ДНИ БУЛГАКОВА

М.А.Булгаков

У каждого из нас — свой Булгаков. У меня, киевлянина, он тоже — особенный, близкий. Я десятки, может сотни, раз проходил мимо его дома на Андреевском спуске, заходил во двор, заглядывал в окна, пока там не было музея, посетил и музей, когда он был еще «народный», т.е. билеты не продавали, а деньги бросали в коробку. Откликнулся на призыв принести что-нибудь из предметов быта «раньшего времени» (нашел среди домашнего хлама, не смейтесь, секач для мяса и одежную щетку).

Булгаков — писатель «Божьей милостью», писатель с тайной, с загадкой. Таков он и как личность.

Где Булгаков, там, прежде всего — «Дни Турбиных». Трудно сейчас представить, что значило появление этого спектакля, а несколько ранее — повести «Белая гвардия», основы пьесы, в условиях большевистской России середины 20-х годов.

Коротко о родословной Булгакова. Предки его и со стороны отца, и со стороны матери были из духовного сословия. Отец — профессор Киевской духовной академии, статский советник, следовательно — дворянин. Сам Михаил Афанасьевич закончил Киевский университет Святого Владимира. Служил недолго белым, правда, не как воин, а врач, по своей специальности.

Ни по происхождению, ни по воспитанию, ни по своему творчеству Булгаков никак не вписывался в понятие «советский писатель» или просто человек советской системы.

Поведение Булгакова было открытым, смелым, высказывания, выступления, даже показания на допросах в ОГПУ — без малейшей утайки. Именно это ставило Булгакова в необычное положение. Власти имели о нем более-менее адекватное представление.

Вот примеры прямоты Михаила Афанасьевича.

Выступая на диспуте в Колонном зале Дома Союзов (август 1926 г.), Булгаков сказал: «Пора перестать большевикам смотреть на литературу с узкоутилитарной точки зрения и необходимо, наконец, дать место в своих журналах настоящему «живому слову» и «живому писателю». Надо дать возможность писателю писать просто о человеке, а не политике».

А вот слова Булгакова, взятые из протокола его допроса в ОГПУ 22 сентября 1926 года:

«Мои симпатии были всецело на стороне белых… Советский строй считаю исключительно прочным… Вижу много недостатков в современном быту и благодаря складу моего ума отношусь к нему сатирически… На крестьянские темы писать не могу, потому что деревню не люблю… Рабочим бытом интересуюсь мало». И главное: «Я всегда пишу по чистой совести и так, как вижу!» (восклицательный знак принадлежит самому писателю).

Сталин очень рано заметил Булгакова. Конечно, не по фельетонам в «Гудке», а по первой публикации в «Правде» («Эмигрантская портняжная фабрика», февраль 1922.г.) Вообще печататься Булгаков начал в ноябре 1919 года на белогвардейском Юге, а в Москву он переехал с первой женой Татьяной Николаевной в сентябре 1921-го.

Уже в первых литературных опытах Булгаков пробует себя в разных жанрах — фельетоны, повести и рассказы, мемуарные очерки, небольшие пьесы. Определились и темы, более всего привлекавшие его — острые проблемы современности и недавнее прошлое.

В обрисовке дореволюционной жизни советская власть требовала от писателей только черной краски. Особенно это касалось офицеров-золотопогонников. К дореволюционному прошлому России Булгаков относился без иллюзий, так же, как к деятельности многочисленных эмигрантских организаций. Очень показательна его запись в дневнике, связанная с «манифестом великого князя Николая Николаевича», слух о котором ходил в Москве: «Черт бы побрал всех Романовых! Их не хватало».

Хотя сам Булгаков всеми нитями сердца был связан с персонажами «Белой гвардии», их дело он считал проигранным. На что же надеялся писатель, каким видел будущее России? У него нет ни деклараций, ни прогнозов на этот счет. Сатирические грани его таланта должны были помочь стране очиститься от крови и скверны, а положительные, полнокровные образы его любимых героев, перешедших на службу новому режиму, показывали, что будущее — за добром, единением здоровых сил, любовью. Собственно говоря, без такой надежды, без такого ожидания — человеческая жизнь теряет смысл.

«Турбины», как персонажи, появились у Булгакова еще в январе 1921 года, когда он написал пьесу «Братья Турбины». Название новой пьесы, «Дни Турбиных», принадлежит Станиславскому. Кстати, это фамилия прадеда писателя по матери.

Персонажи пьесы противопоставлены друг другу не по классовому или сословному признаку, как это было принято, лучше сказать — как требовалось в те годы (лучшие примеры — «Хождение по мукам» А.Толстого и «Любовь Яровая» Тренева). Больше чем линия фронта, их разделила верность родине, нравственный долг — и предательство, моральное падение. Семья Турбиных и их друзья — в одном лагере, отщепенец Тальберг (зять, немец), сторонники Петлюры и Скоропадского (самостийники, кайзеровцы) — в другом. «Красных» на сцене нет, но они близко, они наступают, их победа грядет. Для Турбиных родина (и семья) — высшая ценность, они все переходят на службу новой силе. Так и Булгаков — он остался в России, возможно волею обстоятельств, но без нее он жизни не мыслил. Его семью, большую, дружную, революция разбросала по миру.

М.А.Булгаков

Нетрудно заметить, что положительные, симпатичные автору герои — исключительно русские. В феврале 1929 года Сталин принимал группу украинских писателей. Все они резко высказывались о «Турбиных» и требовали (именно так!) запрета ее. Были такие высказывания: «Стало традицией в русском театре выводить украинцев какими-то дураками или бандитами». «Бросается в глаза, что большевизм побеждает героев пьесы, потому что он (т.е. большевизм! — В.Б.) делает великую неделимую Россию». Писатели Украины очень рано уловили ростки той великодержавной политики, которая окончательно утвердилась в 40-х годах (лет через десять из этой группы писателей почти никто не уцелел).

Сталин ненавязчиво, но твердо отстаивал пьесу. Не потому, что ему нравился спектакль. Сталиным уже тогда владела «национальная идея», и в «Днях Турбиных» он видел её талантливое проявление.

Тем не менее, попытки публикации «Белой гвардии», постановки «Дней Турбиных» сопровождались интригами, запретами, отменами запретов, новыми запретами, обысками, допросами, судами чести… Вот некоторая, далеко не полная хронология событий со времени написания романа летом 1923 года.

Декабрь 1924 г. — публикация в журнале «Россия» первой части романа «Белая гвардия».

Апрель 1925 г. — Художественный театр предлагает Булгакову инсценировать роман. Публикация второй части «Белой гвардии».

Август — закрытие журнала, третья часть романа не публикуется.

Октябрь — МХАТ требует коренной переделки пьесы. Булгаков конфликтует с театром. Постановка под угрозой срыва.

1926 г. — Булгаков работает над пьесами «Зойкина квартира», «Багровый остров», «Собачье сердце», «Бег» (из отзывов на него: «Философия разочарованного таракана»; «Пьеса «Бег» — это попытка протащить белогвардейскую апологию в советский театр, на советскую сцену, показать написанную богомазом икону белогвардейских великомучеников»). За каждую из них приходилось бороться с театрально-литературными чиновниками. Последние две пьесы при жизни писателя не были поставлены.

7 мая — обыск в квартире Булгакова.

13 мая — первый допрос в ОГПУ. Затем — 22 октября и 8 ноября.

5 октября — премьера «Дней Турбиных». Спектакль принимали не только театральные начальники, но и представители правительства. В октябре пьеса прошла 13 раз. В ноябре и декабре — по 14 раз. Большой успех.

11 октября — «Суд над «Белой гвардией» — под таким названием шел диспут в Доме печати.

17 сентября 1927 г. — первый запрет «Дней Турбиных». 20 октября — возобновление. Кроме МХАТа, в Советском Союзе пьеса при жизни Булгакова нигде не шла. Можно сказать, что спектакль был поставлен по настоянию Станиславского и специально для Сталина. В Европе и роман издавался (с искажениями), и спектакли по нему шли.

11 сентября 1929 г. — 200-й спектакль «Дней Турбиных». В июне 1934 г. — 500-й. Всего пьеса прошла 987 раз. Ее декорации сгорели в июне 1941 года в Минске.

Апрель 1929 г. — второй запрет «Дней Турбиных». Спектакль возобновлен в феврале 1932 года.

Июль 1929 г., 3 сентября 1929 г., 28 марта 1930 г. — Булгаков пишет письма «правительству», фактически — Сталину. Их мотив — невозможность творческой деятельности в СССР, просьба предоставить работу или разрешить поездку за границу.

18 апреля — звонок Сталина. Тон его доброжелательный, но практический результат один — МХАТ принимает Булгакова на должность режиссера-ассистента.

Приведённая хронология касается в основном «Дней Турбиных» и ограничивается 20-ми годами. 30-е были не менее тяжелыми. 5 мая 1930 г., 30 мая 1931 г., 10 июня 1934 г. писатель посылает новые письма Сталину, пишет заявления о поездке за рубеж, обращается за поддержкой к Горькому — без всякого результата. Настроение и здоровье Михаила Афанасьевича оставляли желать лучшего. Появились симптомы агорафобии — боязни открытых пространств. Положение усугублялось сложными обстоятельствами личной жизни. Случались поистине отчаянные, трагические дни.

У Михаила Афанасьевича был небольшой круг друзей и родных, среди которых был и тайный осведомитель НКВД — свояк Булгакова (муж сестры Елены Сергеевны), талантливый артист МХАТа Евгений Калужский. Парадоксально, но его ярко написанные «отчеты», извлеченные ныне из архивов КГБ дают исследователям богатый материал о Булгакове. Да и сама сестра жены, Ольга, секретарь дирекции театра, часто встречалась со Сталиным. Так что диктатор знал практически все о писателе.

Положение Булгакова было двойственным. Он напряженно работал, писал роман, пьесы, инсценировки классических произведений, либретто опер, сценарии кино и радиопостановок. Авторитет Булгакова в литературных кругах был высок. Его вместе с третьей женой Еленой Сергеевной приглашали на дипломатические приемы. Улучшилось материальное положение, чаще стали поступать гонорары за постановки и издания за границей. Сталин, посещая МХАТ, изредка высказывался о Булгакове одобрительно.

Вместе с тем, публикация его произведений прекратилась, имя исчезло со страниц журналов и полос газет. Остались только намеки в прессе и поношения на собраниях. Очень редко булгаковские работы доводились до сцены и никогда — до экрана. Сталин играл с писателем в кошки-мышки. До Булгакова не раз доходили сведения о «добрых» словах Сталина, сказанных в его адрес, к нему часто обращались литературные и театральные чиновники, но главного — публикаций и постановок — не было. Только во МХАТе шла одна пьеса и одна инсценировка («Мертвые души»).

Репетиции пьесы «Мольер» (авторское название — «Кабала святош») в Художественном театре растянулись на 5 лет (!). Результат — в 1936 году спектакль вышел, но продержался только месяц. Запретили после семи представлений.

«Кабала святош», несмотря на сюжет, отнесенный во Францию XVII века, полна ассоциаций с советской эпохой. В ней есть намеки и на Сталина. Булгаков ведь в борьбе со своими гонителями рассчитывал в конце 20-х гг. на поддержку Сталина, точно как Мольер — на Людовика XIV, но вот какие слова вкладывает русский драматург в уста французского: «Король думает, что он всесилен, что он вечен! Какое заблуждение! Черная кабала за его спиной точит его подножие, душит и режет людей, и он никого не может защитить».

Премьера «Мольера» стала громким событием. Занавес поднимали более двадцати раз. Триумф постановки был полным. Присутствовали и друзья, и недруги. Сталина на премьере не было, но пришел его секретарь Поскребышев — глаза и уши вождя. Имя Булгакова опять замелькало в прессе, и снова — злобные нападки на спектакль.

«М. Булгаков в своей новой пьесе показал судьбу писателя, идеология которого идет вразрез с политическим строем, писателя, пьесы которого запрещают», — писал «главный инквизитор» от искусства Платон Керженцев в своей докладной записке, т.е. доносе, на имя Сталина и Молотова. Да и как могли на советской сцене звучать такие реплики: «Я всю жизнь лизал королю шпоры и думал одно: не раздави… И вот все-таки раздавил…». «Ненавижу бессудную (!) тиранию!».

Град поношений на спектакль «Мольер» был мощнее, чем на «Дни Турбиных». «Эта фальшивая, негодная пьеса идет решительно вразрез…», — писал в «Правде» тот же Керженцев. Против Булгакова выступили видные деятели искусства: Мейерхольд, Наталия Сац, Юрий Олеша, Михаил Яншин. Было от чего придти в отчаяние. Решился на маневр и Булгаков — он пишет пьесу о Сталине («Батум»). Её начинает репетировать МХАТ. Запрет в сентябре 1939 года этой пьесы стал последним, смертельным ударом по писателю. Он умер через полгода. Не на нарах, не в пересылке, а в своей постели, на руках жены.

Поразительные слова написал о Булгакове его давнишний гонитель Александр Фадеев в письме к Елене Сергеевне: «И люди политики, и люди литературы знают, что он человек, не обременивший себя ни в творчестве, ни в жизни политической ложью…» Смелость и откровенность этого высказывания, столь нехарактерного для этого члена ЦК ВКП(б), удивительны. Тем не менее, здесь всё верно — до последней точки.

 

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(317) 19 марта 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]