Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 5(316) 5 марта 2003 г.

Альберт ЛАПИДУС (Балтимор)

НАС МАЛО ОСТАЛОСЬ, НАМ МНОГО ДОСТАЛОСЬ*

ЧАСТЬ II
В ПАРТИЗАНАХ

·

Алик Лапидус. 1944 г.

Партизанское движение в Белоруссии становилось всё более массовым. Увеличивалось количество отрядов и их численность, отряды стали объединяться в бригады. Вскоре наш отряд стал называться отрядом имени Кутузова и вошел в состав 2-ой Минской бригады, состоящей из пяти отрядов.

Зимой 1942 года отряд был расквартирован в посёлке Святое, возле большого села Поречье. Хочется добрым словом вспомнить жителей этого посёлка — отзывчивых, добрых, бесхитростных людей. До войны эти глухие места были далеки от всякой цивилизации. Живущие там крестьяне, люди с чистой душой и натруженными руками, не знали, что такое электричество, радио, но зато они и не знали, что такое антисемитизм. Они одинаково хорошо относились к своим постояльцам, будь то Иван, Степан, Лейба или Абрам.

Весной, когда оттаяла земля, отряд разбил лагерь в лесу, в нескольких километрах от посёлка. Вырыли землянки, соорудили в них нары, установили печки-буржуйки, одним словом, обустроились. Вместо погибшего Сагальчика начальником штаба был назначен капитан Федосий Хоца, комиссаром отряда сначала был Михаил Ермолаев, затем его сменил Александр Мурашко.

После создания бригады некоторые крупные боевые операции осуществлялись совместными действиями нескольких отрядов. Так, например, разгром немецкого гарнизона в деревне Дражня командир бригады Сергей Николаевич Иванов поручил нашему отряду и отряду имени Суворова. Этот гарнизон был один из самых больших и хорошо укреплённых. Разведчики не могли проникнуть в деревню, она усиленно охранялась. Только двум партизанкам, переодетым в крестьянскую одежду, удалось пройти и собрать некоторые сведения о расположении гитлеровских подразделений и их огневых точках. Было решено атаку начать рано утром, когда чуть-чуть забрезжит рассвет, пока фрицы и полицаи ещё спят. К месту назначения отряды шли всю ночь, каждый своим маршрутом. Когда наш отряд вышел на исходный рубеж, в небольшой лесок возле деревни, оказалось, что второй отряд в условленное место ещё не пришёл. Начинать атаку только своим отрядом — опрометчиво, уж слишком неравные силы, погубишь людей и не добьёшься успеха. Возвращаться ни с чем — значит, не выполнить приказ. Отец решил ещё некоторое время подождать. И действительно, через час отряд появился. Их проводник ночью сбился с пути. Фактор внезапности — основная тактика партизан — в какой-то мере был упущен. Бой был долгим и кровопролитным, было уничтожено более ста гитлеровцев и полицаев. Но победа партизанам далась нелегко, оба отряда понесли большие потери.

Война лишила меня детской беспечности. Я не по возрасту всё глубоко воспринимал и за всё ужасно переживал. Когда отец с отрядом уходил на боевую операцию, я оставался с хозяйственным взводом в лагере, но мыслями был там, на поле боя, рядом с отцом. Я боялся, чтобы его не ранили, чтобы его не убили. В эти дни мои нервы были настолько напряжены, что я не мог даже есть — кусок не лез в горло. И как я был счастлив, когда папа был снова рядом, мой папа, самый лучший в мире.

Я жил событиями отряда — всё хотелось знать. Меня интересовали подробности каждой боевой операции. Обычно вернувшиеся после боя партизаны усаживались чистить оружие — это самый подходящий момент для беседы: никто никуда не торопится, и каждому есть, что рассказать. Человеку порой важно не то, кто его слушает, а как его слушают. Я слушал с таким неподдельным вниманием, что самые неразговорчивые партизаны становились увлечёнными рассказчиками. Память у меня была цепкая, и когда в отряд из деревень приходило пополнение, я с удовольствием и не без гордости информировал новичков о боевом пути отряда. Партизаны шутили, что я им читаю курс молодого бойца. В действительности, этот курс они постигали на личном боевом опыте.

Разгром немецких гарнизонов приносил отряду, кроме оружия, и другие солидные трофеи. Помню, после успешного боя в деревне Левки партизаны захватили и увели с собой много молодых породистых лошадей (до войны там был конезавод). А однажды возле деревни Омельное отбили у немцев обоз с бочками отборной белорусской клюквы. Оккупанты заставляли жителей окрестных деревень собирать, под надзором полицаев, эту клюкву для отправки её в Германию. Вывозили всё, что могли. На этот раз Берлин недополучил витаминов. Мы эту клюкву потом пожирали в таких огромных количествах, что даже сейчас, от одного воспоминания об этом, у меня оскомина сводит скулы. Но самым приятным, на мой взгляд, трофеем был доставшийся мне браунинг с кобурой. И хотя патронов к нему было мало, но сам факт владения оружием приводил меня в состояние еле сдерживаемой эйфории.

Состоянию эйфории могут быть подвержены и взрослые, обладающие властью люди. Успешные боевые действия отрядов настолько воодушевили командира бригады и его штаб, что они, утратив всякую бдительность, решили 25-ю годовщину Октября отметить партизанским парадом. Всё происходило возле деревни Горелицы. Действовали, как в лучших традициях того времени: трибуна, речи, торжественный марш отрядов, каждый — под своим знаменем. Наше отрядное знамя вышивали Аня Халявская, Фира Чарная и Антонина Свирская. Устраивать в тылу врага такую показуху, когда у немцев везде глаза и уши, — ошибка, которая нам затем дорого обошлась. Гитлеровцы были взбешены и за такую дерзость решили разделаться с партизанами. Они блокировали обширный район предполагаемой дислокации партизан и двигались вглубь, постепенно сжимая вокруг нас кольцо блокады. У немцев было задействовано большое количество воинских частей, во много раз превышающих численность партизан. Комбриг Иванов отдал приказ каждому отряду прорываться самостоятельно, так как отряд более мобилен, чем бригада в целом. Главное, не дать себя обнаружить, спасение — в скрытности и маневре. Стояли жуткие морозы. Я, как назло, тяжело, с очень высокой температурой, заболел ветрянкой. Мы почти всё время проводили в пути, изредка делая короткие привалы. Лежу в санях, укрытый кожухом, трясёт озноб, в голове тяжесть и тупая боль. Лошадь бежит лёгкой трусцой, я вижу лесную дорогу, звёзды морозной ночи, чувствую прикосновение маминой руки и как будто издалека слышу её голос: «Потерпи сынок, потерпи». Выходили из блокады долго и трудно. Некоторые отряды с боями пошли на прорыв и понесли большие потери. Отец проявил военную хитрость: в какой-то момент мы, соблюдая дистанцию, пристроились в хвост немецкой автоколонны, которая выходила за пределы зоны блокирования, т.е. их автоколонна как бы стала нашим надёжным авангардом. Отряд вышел из блокады без потерь.

И снова начались партизанские будни. В конце ноября — день моего рождения. Родителям очень хотелось чем-то меня порадовать. В землянке, на углях печки-буржуйки, они пытались что-то испечь, а вечером, при свете коптилки, мы пили чай с полуобгоревшими ржаными лепёшками. И вот сейчас, спустя столько лет, этот эпизод во всех трогательных подробностях оживает в памяти, и от наплыва чувств на глаза наворачиваются слёзы.

Процесс припоминания непредсказуем. Порой одно событие вызывает в памяти другое, которое, казалось бы, ничем не связано с первым. Очевидно, в этом случае срабатывает принцип контрастных ассоциаций. Комиссар одного из отрядов Николай Иванович Мартынюк начал партизанить ещё в 1941 году. В гетто у него осталась жена Рахиль с десятилетним сыном Мишей. В отряде комиссар завёл себе походную партизанскую жену. Он старался не думать о своей законной жене, но судьба сына его волновала. И однажды Мартынюк дал задание связной проникнуть в гетто и вывезти в отряд только сына, а жену приказал не брать. — Я из леса, от Николая Ивановича, — представилась женщина.

— Какая радость! Рассказывайте, как он там, здоров ли, не ранен ли?

— С ним всё в порядке, — как-то смущённо, не глядя Рахили в глаза, произнесла гостья.

— Вы пришли за нами? Я верила, я знала, что Коля нас спасёт, здесь он нас…

Растерянный вид гостьи заставил Рахиль на полуслове замолчать.

— Я пришла за вашим сыночком, только за ним одним, так мне приказано…

Позже об этой трагедии во всех подробностях поведала моей маме сама связная. Ей необходимо было перед кем-то исповедаться. Тётка Настя, так звали эту женщину, рассказывала, как Рахиль, поняв, что у мужа другая, упрашивала забрать её вместе с сыном, говорила, что не будет претендовать на мужа, только бы остаться живой и быть вместе с ребенком. «Я не могла ослушаться комиссара, — глотая слёзы, говорила партизанка, — но на моей душе великий грех. Боже мой, как мальчик рыдал, когда мама с трудом оторвала его от себя и шептала: «Иди, сынок, ты будешь жить, ты должен жить, ты у меня один».

Отношения с отцом у Миши не сложились, он не мог простить ему гибель матери. Мне кажется, будь на месте комиссара Мартынюка верующий человек, пусть даже не ритуально верующий, а имеющий, как говорится, Бога в душе, он никогда бы не смог проявить такую жестокость и коварство.

В тех местах, где мы партизанили, деревенские жители были людьми верующими. У них до войны не было радио, и они не знали, что, как утверждала советская пропаганда, «религия — это опиум для народа». В селе Поречье была церковь. Её священник был для прихожан самым большим авторитетом. Люди шли к нему за утешением и поддержкой. Он обладал редкой способностью смягчать их страдания и горе. Священник подружился с моим отцом и как только мог помогал партизанам. Как-то отряду понадобился белый холст для маскировочных халатов. Священник в проповеди обратился с этой просьбой к прихожанам, и нужное количество самотканного холста было собрано. Можно ещё много приводить примеров о добрых делах этого священника и его прихожан, но высшее проявление душевных качеств этих простых людей — в их отношении к еврейским детям, бежавшим из Минского гетто.

В гетто было много осиротевших детей, родители которых погибли во время погромов и облав. Пережитые этими детьми ужасы в своей чрезмерности кажутся неправдоподобными, но, к сожалению, всё это правда. Инстинкт самосохранения заставлял несчастных сирот проявлять несвойственную их возрасту выносливость, изворотливость и смекалку. Предоставленные самим себе, они собирались группами, вместе пробирались через колючую проволоку в «русский» район и, в поисках чего-нибудь съестного, разбегались по разным местам: кто — на товарную станцию, кто — на базар, в надежде что-нибудь стащить, кто — просто попрошайничать. Вернувшись в гетто, делились скудной добычей с теми ребятами, которые от истощения уже не могли ходить. Сироты понимали, что обречены на смерть. А им так хотелось жить! Единственный для них шанс уцелеть — это попасть к партизанам. В гетто ходили слухи об отряде Лапидуса и о местах его дислокации. И вот, группа из 12 детей, старшему из них было 13 лет, бежали из гетто. Шли лесами, младших, уже совсем выбившихся из сил, несли на плечах. На пятые сутки их увидели партизаны нашего отряда и привели к командиру. И когда эти истощённые, оборванные, до предела измученные дети бросились к моему отцу, он не выдержал и вместе с ними заплакал.

— Всё будет хорошо, мы вас в обиду не дадим, всех пристроим, — успокаивал и обнимал он прижавшихся к нему сирот.

Детей распределили по семьям. Отец лично посетил каждый дом, чтобы побеседовать с хозяевами. «Товарищ командир, не беспокойтесь, — говорили ему крестьяне, — сбережём дитя, будем доглядать, как за своим». И они сдержали обещание. Дети были худющие, кожа да кости, вшивые, с чесоткой на теле. Заботливые женские руки, душевная теплота и искреннее милосердие способны были сделать многое. Дети стали не только поправляться, но и постепенно избавляться от глубоко засевшего в них страха ожидания погромов и облав.

Позже ещё несколько таких групп детей бежали из гетто к нам в отряд, их всех приютили и сберегли. В результате, 40 еврейским детям была спасена жизнь. Селяне знали, что за укрывательство евреев — расстрел. Однако в этих деревнях не нашлось ни одного доносчика. При малейшей опасности, когда в деревню могли нагрянуть гитлеровцы, крестьяне прятали еврейских детей в лесу.

На всю жизнь эти дети сохранили чувство благодарности своим спасителям. Даже спустя много лет после войны, уже взрослыми, они вместе собирались, нанимали автобус и ехали в Поречье и Святое. Каждая такая поездка была для них праздником, душевной потребностью. Всё было очень трогательно: поцелуи, подарки, слёзы, застолье и бесконечные: «А помнишь, а помнишь?..»

Мои родители вместе со мной тоже несколько раз после войны приезжали в Поречье и Святое. Нас очень тянуло в те места. Встреча с прошлым, как бы желанна ни была, всегда замешена на грусти. В первый приезд мы ходили по нашему партизанскому лагерю, молча, как на кладбище, стояли возле развалившихся землянок, и от нахлынувших воспоминаний комок подступал к горлу. Слух о приезде командира отряда молниеносно облетел все дворы, и когда мы вернулись из леса, в деревне, на самом красивом месте возле реки, уже были накрыты столы. Нас встречали как самых дорогих и желанных гостей. Счастьем светились глаза отца, и как была растрогана мама!

А.И.Лапидус с отцом. 1972 г.

Последний раз — это было в 1978 году — я один приезжал в Поречье и Святое. Люди состарились, многие умерли. Я был очень опечален, узнав, что Ильи Шашка, хозяина дома, где стоял штаб отряда, уже нет в живых. А его жена Матруна, женщина редкой доброты, после инсульта обречена на полную неподвижность. Я подошёл к её постели, она меня узнала, по её щекам потекли слёзы и, с трудом произнося слова, спросила, нет ли на неё обид. Я только мотнул головой, от спазма в горле ничего не мог произнести. Я побывал во всех хатах посёлка. Встречали меня как родного. Подробно, с крестьянской обстоятельностью, расспрашивали обо всём. Вспоминали многих наших партизан. Эти старики, лукаво улыбаясь, так ёмко и точно характеризовали людей, что я был поражён их памятью и удивительной наблюдательностью.

Люди в отряде были разного возраста, разного воспитания, разного характера и интеллекта. Всех их вместе собрала война. Неудивительно, что возникали проблемы психологической совместимости. Колоритной фигурой в отряде был Лейба Стругач, местечковый еврей, который всю жизнь — а ему тогда было уже за пятьдесят — имел дело в основном с лошадьми и разговаривал с ними только матом, при общении с людьми свой лексикон не менял. К нему, как нельзя лучше, подходит выражение Бабеля — «среди биндюжников он слыл грубияном». Можно представить, каково рядом с ним было Зиновию Свирскому, интеллигентнейшему человеку, крупному учёному-селекционеру, работами которого по выведению неядовитого люпина ещё в 30-е годы заинтересовались американцы. Любимцами отряда были никогда не унывавшие Александр Осадчий и Виктор Подоляк. Для этих парней мир был прост и ясен, а трудности существовали для того, чтобы их легко и весело преодолевать. Полной противоположностью был Борис Симанович, всегда чем-то недовольный и всегда с кем-то выясняющий отношения. Поселковые мужики так о нём сказали: ему не важно, кого есть, лишь бы на зубах было мясо. Вместе с тем, с какой теплотой они вспоминали молодого партизана Матвея Майзеля. После войны Матвей окончил медицинский институт, вырос до ведущего в республике хирурга-онколога. Со всех деревень бывшей партизанской зоны приезжали к нему за помощью крестьяне. Он никому не отказывал: консультировал, оперировал, обследовал — считал это своим моральным долгом.

Весьма интересна история появления Матвея Майзеля в партизанском отряде. В конце марта 1943 года немецкий офицер на грузовике вывез из Минского гетто 25 евреев. Поступок этого немца был продиктован исключительно желанием спасти красавицу-еврейку, в которую был безумно влюблён. Вот, как разворачивались события. В здании бывшего Дома правительства у немцев размещались подразделения лётчиков. Это огромное здание имело свою котельную, работающую на торфе. Торфом нужно было загружать вагонетки и толкать их в котельную. Эту тяжёлую работу выполняли наши и немецкие узницы гетто. Каждое утро их приводили сюда отдельными колоннами. Жили немецкие евреи тоже изолированно от наших. Внутри гетто для них выделили отдельный район, отгороженный, в свою очередь, от остальной части колючей проволокой. Даже во время работы им воспрещалось между собой общаться. Только для убитых и умерших различий не делали — всех сваливали в одну яму.

Однажды, принимая после очередного погрома новую партию работниц, гауптман Вилли Шульц, руководитель интендантской службы, обратил внимание на очаровательную Ильзу Штейн, прибывшую в колонне немецких евреек. Он поздоровался с ней за руку и, небывалый для немца случай, вежливо заговорил с еврейкой. Это было настолько для всех неожиданно, что, вопреки запрету, одна из «русских» евреек, Лиза Гутникович, которая немного знала немецкий, подошла к Ильзе и спросила, встречалась ли та раньше с Шульцем. «Нет, наверное, я ему просто понравилась», — ответила Ильза.

Это была любовь с первого взгляда. Между 46-летним офицером вермахта и 18-летней еврейкой из Франкфурта-на-Майне возникли глубокие, искренние чувства. Шульц старался, насколько возможно, облегчить жизнь Ильзы, назначил её бригадиром, а Лизу Гутникович (по просьбе Ильзы) — её помощницей. Бригадирство позволяло им немного меньше работать, так как ежедневно они должны были ходить к Шульцу получать для работающих талоны на питание: раз в день давали черпак баланды и 200 граммов хлеба. Ильзе Шульц приносил суп из офицерской столовой. Когда в конце июля 1942 года начался самый жуткий погром, Шульц не отправил колонны в гетто, а задержал их на три дня в подвале Дома правительства. Однажды, когда Ильза и Лиза пришли за талонами, Шульц обратился к Гутникович:

— Скажи, Лиза, как мне спасти Ильзу? Я люблю её. В гетто она погибнет.

— Есть только одна возможность — это уйти в партизаны, — выпалила Гутникович и испугалась своих слов, не зная, как отреагирует гауптман.

Шульц ничего не ответил и вышел из комнаты. Назавтра, когда они встретились, вид у него был ужасно усталый, судя по всему, ночь он провёл без сна. Шульц объявил им:

— Уходим в партизаны втроём. Ты, Лиза, будешь нашим переводчиком, но я не знаю, куда идти и как это практически осуществить.

Бывают минуты, которые предрешают всю дальнейшую жизнь человека. Именно такие минуты и пережили в тот момент Вилли Шульц, Ильза Штейн и Лиза Гутникович. Все трое были настолько взволнованы, что несколько мгновений стояли друг перед другом в полном молчании. Первой заговорила Гутникович:

— Я встречусь с нужными людьми и постараюсь всё выяснить.

У неё состоялся разговор с подпольщиком Матвеем Майзелем. А тот, в свою очередь, всё обсудил с руководством подпольного центра. При очередной встрече Майзель ей сказал:

— Решено использовать Шульца для побега из гетто большой группы. Поставишь ему наши условия: он должен достать грузовик и выписать путёвку на 25 человек, которые в качестве «рабочих» едут на станцию Руденск грузить цемент.

Шульц был ошарашен, он считал, что речь идёт только о троих, но деваться было некуда и он согласился. 30 марта 1943 года, в восемь утра, трёхтонка, крытая брезентом, вошла в гетто, подкатила к бирже труда, 12 мужчин и 13 женщин быстро залезли в кузов, Шульц с шофёром находились в кабине.

Когда проскочили Руденск и двинулись дальше, шофёр стал донимать Шульца вопросами, но тот велел ему замолчать и ехать, куда будет приказано. Шофёр всё понял и страшно перепугался. Возле деревни Русаковичи произошла встреча с партизанами 2-й Минской бригады. Шульца, Ильзу и шофёра направили для допроса в штаб бригады. Шульц как офицер лётного подразделения многое знал: расположение аэродромов, штабов, коммуникаций и гарнизонов. Полученные ценные сведения были отправлены в Москву. В то время у партизан уже был аэродром, позволявший принимать с Большой Земли самолёты. Через некоторое время Шульца и Ильзу на самолёте переправили в Москву. И опять начались допросы. В один из дней Ильзе сообщили, что Шульц будет заниматься антифашистской деятельностью в лагере для немецких военнопленных и встретятся они только после войны. Спустя много лет стало известно, что Ильзу тогда отправили в Биробиджан, и с Шульцем ей уже не суждено было встретиться. Неизвестно, умер ли Вилли Шульц в лагере, не перенеся разлуку с любимой, или его расстреляли в подвалах Лубянки…

Прибывших с Шульцем узников гетто командование бригады распределило по отрядам. Партизанами нашего отряда стали: Матвей Майзель и его жена Роня, Юлий Токарский и его жена Катя, Изя Брейтман и ещё несколько человек, фамилии которых уже не помню. Мы часто потом, сидя у костра, обсуждали подробности этого необычного побега из гетто.

В основном наш отряд пополнялся за счёт жителей окрестных деревень. К весне 1943 года в отряде уже было 270 человек — это 3 роты, группа подрывников и хозяйственный взвод. Неосведомлённые люди порой относятся к хозвзводу с некоторой иронией: мол, какие это вояки, много ли они уничтожили гитлеровцев. Конечно, женщины и пожилые мужчины непосредственно в засадах и других боевых операциях не участвовали, не убивали немцев, но сами могли погибнуть в любую минуту, потому что, когда весь отряд подвергался нападению или с боями прорывался из блокады, вражеская пуля не выбирала: кто из хозяйственного, а кто из боевого взвода. В обязанности хозвзвода входило приготовление пищи, стирка белья, уход за лошадьми, различные ремонтные работы. Задолго до общего подъёма наши женщины начинали готовить отряду завтрак. Случалось, что после дождя никак им не удавалось разжечь костёр. И неизвестно, от чего больше, — от дыма или волнения и беспомощности — их глаза были полны слёз.

Все в отряде ответственно относились к своим обязанностям и поручениям. Каждому партизану, будь то командир роты или рядовой боец, было просто стыдно не выполнить распоряжение командира отряда, а это ничто иное, как высшее проявление его авторитета.

В конце июля 1943 года отца назначили вторым секретарём Минского сельского подпольного райкома партии. Хотя это было большим повышением, так как теперь ему приходилось осуществлять руководство и координацию действий партизанских бригад, спецотрядов и подпольных групп, отец был недоволен этим назначением: ему очень не хотелось расставаться со своим отрядом. Помню, как новый командир отряда Арцыбашев сказал тогда: «Понимаю, что не заменю Лапидуса, я буду только на его месте». Подпольный райком находился при штабе 3-ей Минской бригады. Там, в отряде, всё для нас уже было родным, привычным и близким: и лес, и наша землянка, и люди. Даже спустя много месяцев мы всё равно продолжали говорить: «А вот у нас в отряде…» И это вполне понятно: самый тяжёлый, самый незабываемый период партизанской жизни прошёл в отряде имени Кутузова, создание и успешные действия которого — я не боюсь показаться нескромным — связаны с именем моего отца. Весь предшествующий опыт, фронтовой и подполья в гетто, очень пригодился отцу при работе в подпольном райкоме. При райкоме в лесу была создана небольшая типография, наборщиком там был старейший печатник Николай Андреевич Спиридонов. Он пришёл в партизаны в возрасте 66 лет. Мы не знали, когда отдыхает этот человек. Сводки Совинформбюро, набранные рукой Николая Андреевича, несли народу правду о положении на фронте и о действиях партизан в тылу врага.

Чем ощутимее были поражения гитлеровцев на фронте, тем больше они зверствовали на оккупированной территории против партизан и местного населения. Когда в партизанской зоне появлялись каратели, крестьяне с детьми, пожитками и скотиной прятались в лесу, заматывая коровам морды, чтобы те не мычали. Днём отсиживались в лесной чаще, а ночью смотрели с опушки леса, как немцы и полицаи жгут их дома.

В ответ на репрессии оккупантов молодёжь уходила в партизаны. Хочу рассказать о судьбе одной молодой партизанки Стефы Михневич из деревни Парасельки. Эта деревенская девушка влюбилась в начальника особого отдела бригады Василия Безуглова и забеременела. И вот однажды, когда Стефа уже была на сносях, на лагерь напали гитлеровцы. В самый разгар боя у неё начались родовые схватки. Немцы наседают. Отстреливаясь, партизаны отступают по болоту. Ситуация такова, что не до роженицы. И Стефа сама приняла у себя роды. Завернула ребёнка в юбку, положила его на болотную кочку, прикрыла мхом и, проваливаясь по пояс в болотной жиже, стала догонять партизан. После боя вернулась, нашла заветную кочку и забрала сына. Партизанский быт не для грудного ребёнка, и Безуглов пристроил Стефу с малышом в деревне.

Впереди ещё были тяжёлые бои, продолжительные блокады, но по мере приближения фронта всё реальнее становилась надежда дожить до того дня, когда многострадальная белорусская земля будет очищена от оккупантов. Надо сказать, что даже самые отчаянные партизаны, которые всегда отличались удивительной храбростью, теперь, в 1944 году, во время боя проявляли осторожность и осмотрительность: обидно, пройдя всю войну, погибнуть перед самым освобождением. К сожалению, не ко всем судьба оказалась благосклонна. Я оплакивал гибель молодого партизана Кости Коновалова, адъютанта командира бригады. Костя дружил со мной, с ребёнком, в нём жил зов детства. Где-то на Волге его ждала мать, больше у него никого не было. С какой нежностью он всегда о ней рассказывал! Костя подорвался на мине…

В июне 1944 года Красная Армия начала освобождение Белоруссии — операцию «Багратион». Вскоре произошла встреча партизан нашей бригады с большой воинской частью Красной Армии. Мы радовались за себя и с болью в душе думали о тех, кто не дожил до этого часа. С какой теплотой и лаской встречали меня, юного партизана, солдаты, прошедшие сквозь огонь и смерть войны. Многим из них я, очевидно, напоминал их собственных сыновей, которые остались далеко в тылу или, того хуже, на оккупированной фашистами территории. Помню, как один солдат достал из кармана кусок сахара-рафинада, старательно сдул с него крошки и дрогнувшим голосом сказал: «Возьми, сынок, пусть тебе будет сладко, горького тебе уже досталось сполна».

·

Шли годы, прошло много лет, а мы по-прежнему говорим: до войны, после войны, потому что для нас война — это главный меридиан, через самое сердце прошла война. Трудными, очень сложными были и все последующие годы. Неудивительно, что на сердце отца остались рубцы от четырёх инфарктов. Умер он в 1986 году. Мама умерла уже здесь, в Америке, моя милая, терпеливая, деликатная, ни на что не жалующаяся мама. Сколько радости она доставляла нам, её детям и внучкам, и какой болью для нас был её уход.

Я многим обязан своим родителям. Любить их при жизни было для меня величайшим счастьем и чтить их память после смерти стало самым священным долгом.


*Окончание. Начало см. «Вестник» #2 (313), 2003 г.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 5(316) 5 марта 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]