Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 5(316) 5 марта 2003 г.

Михаил ХАЙКИН (Массачусетс)

ОБИДА

(Истории Гончарной улицы)

Памяти Миши Гохберга

Этот деревянный в два этажа дом стоял на углу Гончарной и Большой Гражданской улиц. Но вход в него через высокое с перилами крыльцо был со стороны нашей улицы. Поэтому он считался домом на Гончарной. Дом когда-то принадлежал торговцу лесом Вульфу Темчину. Когда не стало царя, Вульф сказал: «Мой гешефт к нему никакого отношения не имеет. Покупали лес при нём, — будут и без него». Но однажды, это было уже при большевиках, ему повстречалась колонна с красными флагами. В колонне пели, что только они имеют право на жизнь и труд, «а паразиты — никогда!» Из толпы зевак, которые стояли по краям улицы, раздавались выкрики: «Паразитов к стенке!» Вульфу не надо было объяснять, кого они имеют в виду. Придя домой, он даже не притронулся к любимой фаршированной куриной шейке. А когда жена с тревогой посмотрела на него, — уж не заболел ли, не дай Бог, — Вульф сказал: «Рэйзелэ-майн гарц (сердце моё), твой муж-таки ошибся. Этой власти торговцы лесом не нужны». И он с семьёй уехал в Америку, оставив присматривать за домом свою тещу, Песю Миндл. Вульф сказал ей: «Мамаша, не надо слёз. У меня и так камень на сердце. Вы знаете, как я относился к вам все эти годы, несмотря на ваши постоянные гаваес (мелкие обиды) на меня. Мы уезжаем не навсегда. Так кто-то же должен присмотреть за домом, пока эта мелоха (режим) не свернёт себе шею?..»

Но Вульф не вернулся. Дом его конфисковали, перестроили и заселили. А что Песя могла поделать? Хорошо ещё, что не выгнали, а отвели тёмную коморку под лестницей.

В моё время в доме жили несколько семей. В этом доме жил и я. Скажу так: когда жильцы пользуются общей кухней и «удобствами», которые к тому же во дворе, между ними всегда существует некоторое напряжение. Тем не менее, в нашем доме все жили вместе не один год и как-то умели между собой ладить. Ну а если порой это напряжение выходило наружу, оно, как правило, обращалось в шутку, на которую нельзя было долго обижаться.

Взять хотя бы случай с керосином. Предыстория его такова.

На первом этаже нашего дома жил Мейер Копейкин с женой и дочкой Софой, которую мы, мальчишки, не любили — за то, что она была круглой отличницей и воображалой. Мейер мостил дороги булыжником. (Это теперь они покрываются асфальтом, а раньше на них укладывали булыжник, и сами дороги назывались мостовыми).

В комнате над Копейкиными жил бухгалтер Айзик Белевич с женой Кларой и сынишкой Зямчиком. Так вот, пока Айзик не купил патефон, никаких трений между соседями не было. Ну, купил Айзик патефон, может быть, он давно мечтал его купить, так кому, спрашивается, до этого дело? Дела до этого не было и Копейкину. Не было до тех пор, пока Айзик не стал каждый вечер крутить одну и ту же пластинку. Вот тут ему стало до этого дело. И его можно понять. Приходит человек с работы, где он перекидал целую гору камней, и хочет, естественно, отдохнуть. Это тебе не на мягком стуле сидеть и на счётах щёлкать. А на него вот уже вторую неделю с потолка обрушивается ария Мефистофеля из оперы Гуно Фауст: «Люди гибнут за метал. Сатана там правит бал». Кто тут может выдержать, я у вас спрашиваю? Не выдержал и Копейкин.

— Вы меня извините, уважаемый Айзик, — сказал он, когда поднялся к Белевичам, — но что, у вас других песен нет, как только об этом сатане? У меня уже от него а лох ин коп (дырка в голове).

— Знаете что, уважаемый Мейер, меня лично уже тошнит от запаха тушенной капусты, которую ваша жена делает вам каждый вечер. Но я же не прошу, чтобы она готовила вам что-нибудь другое…

И они перестали здороваться. Вот такие отношения были между ними, когда произошла эта история.

Знаете, иногда случаются такие дни, когда всё идёт, как говорила моя бабушка Либе Хана, офун керц (шиворот на выворот). Обычно утром женщинам на кухне не до разговоров. Во-первых, они ещё не остыли от своих перин, и, во-вторых, все заняты приготовлением завтрака для своих мужчин. Но в это утро кухня гудела. Все обсуждали очередную выходку тёщи Вульфа Темчина Песи Миндл, которую у нас все звали баба Песя. Эта небольшого роста пожилая женщина всегда ходила с накинутым на плечи платком, концы которого, перекрещиваясь на груди, были завязаны на спине. Видимо, она не могла отогреться за зиму. Её темная комнатка под лестницей не отапливалась. И зимними днями, если баба Песя была дома, а не на базаре, где приторговывала старыми вещами, она ютилась у соседей. Забьётся куда-нибудь в угол, молчит и думает о чём-то своём. А на ночь, чтоб согреться, она обкладывала постель бутылками с горячей водой. В доме все её жалели, хотя характер у неё был не сахар.

Так вот, накануне вечером баба Песя пришла на кухню с зажженной свечкой, прикрывая её ладошкой от ветра. Когда её с иронией спросили, не мало ли ей света от лампочки, Песя сказала, что она в ихней лампочке вообще не нуждается и платить за неё больше не будет. Никто не придал значения её словам, мол, говорит, сама не знает что. Но оказалось, что это повторение её давнишней выходки с Арье Щупаком.

Щупак был бригадир обоза ассенизаторов, которые вывозили в бочках нечистоты. Когда он приходил, переговоры с ним всегда вела Бася. Её за глаза называли фарбрентэ (неугомонная), за то, что она добровольно взваливала на себя кучу дел. И каждый раз между ними происходил примерно такой разговор.

— Да, — почёсывая бороду, говорил Щупак, — здесь одной бочкой не обойтись. (Плата бралась от бочки).

— Люди! — всплескивала руками Бася, — Послушайте, что он говорит. Вы же недавно у нас чистили.

— Это ничего не значит, — спокойно возражал Щупак. — Сейчас люди стали больше кушать, поэтому работы прибавилось.

— Вы меня хоть убейте, уважаемый Арье, но бочки здесь нет! — стояла на своём Бася.

— Я на вас крайне удивляюсь, уважаемая Бася, — выходил из терпения Щупак. — Яйки учат куру! Так я вам вот что на это скажу. Здесь, к вашему сведению, таки а гешмаке фэсул (смачная бочка). А если Вы не согласны, то чистите сами — я умываю руки.

После того, как они приходили к соглашению, Бася собирала со всех деньги, и никаких проблем не было. Но в тот раз баба Песя платить отказалась. «Вы меня, конечно, извините, уважаемая Бася, но я хочу спросить у вас один вопрос. Почему это я должна уплатить столько, сколько, например, мадам Штекельберг, у которой, кроме неё и мужа, ещё три бугая сына и невестка с малым? Я уже не говорю за то, что некоторые туда бегают несколько раз в день. Я это специально подсчитала, если хотите знать. А я? Золт майнэ шоним (пусть мои враги) столько туда ходят, сколько я». И денег не дала.

…И вот, на следующее утро после заявления бабы Песи по поводу лампочки, она снова появилась на кухне с горящей свечкой. Все замолчали и уставились на неё.

— Вы что, шутите над нами, или как это вас понимать? — с нажимом спросила у неё Клара.

— Понимайте, как хотите. А об том, чтобы шутить, то у меня не такая жизнь, чтобы этим заниматься. Я на кухне не торчу целыми днями, как некоторые из вас. А на то время, что я себе готовлю, азохун вэй, что я себе готовлю, мне и свечки хватит. — И она занялась своим делом. После её слов поднялся такой гвалт, какой могут устроить только наши женщины, когда их собирается больше двух. Но тут на кухню ворвалась Бася. «Что это вы себе думаете, мамаши! — закричала она. — До каких это пор ваши какеры будут сидеть на горшках? Это просто уже дышать от этого нет никаких сил». После этих слов несколько мам, у которых дети сидели на горшках в коридоре, ойкнув, выскочили в коридор…

Тут требуется некоторое пояснение.

Каждое утро наш дом просыпался от песни, которая раздавалась из чёрных репродукторов-тарелок:

«Не спи, вставай, кудрявая,
В цехах звеня,
Страна встаёт со славою
На встречу дня».

«Правда, ещё раньше радиостанция имени Коминтерна начинала свою работу с Интернационала, но на слова «Вставай, проклятьем заклеймённый…» никто не обращал внимания. Все продолжали спать. Когда же люди слышали, что, оказывается, пока они спят, по всей стране в цехах уже всё звенит, они просыпались, но из кроватей не вылезали — ждали утренней физзарядки. Наконец, раздавался радостный, полный оптимизма призыв: «Доброе утро, дорогие товарищи! Откройте форточку и займите исходное положение» и жильцы нашего дома, оставаясь в постелях, слушали урок физзарядки. Шевеление начиналось только после приглашения перейти к водным процедурам. Вначале из перин вылезали женщины. Первым делом они открывали двери и выставляли в коридор ночные горшки, сажая на них своих заспанных малышей, которых в нашем доме было, слава Богу, достаточно. Сунув им в руки какую-нибудь игрушку, мамы бежали на кухню. И пока они готовили завтрак, их детишки, сидя на горшках, развлекались, кто чем мог.

Так было и на этот раз, с той лишь разницей, что из-за бабы Песи их утреннее сидение затянулось. И если все малыши отделались ярко красным кольцом ниже спины, то Кларин Зямэлэ вообще не смог встать с горшка — тот присосался к нему, как медицинская банка, и никак не хотел отпускать. Пришлось Кларе отрывать Зямчика от горшка — задача, как выяснилось, не из простых. В конце концов, после некоторой возни, раздался громкий щелчок, Зяма оказался на свободе, горшок — кверху дном, а содержимое горшка — на полу и на Кларе.

И надо же мне было попасться ей на глаза, когда она только-только закончила чистить пол. «Ой, Мойшенька! — обрадовалась Клара, — А я думаю, кого бы попросить. Ты не сможешь посидеть с Зямчиком, пока я сбегаю на Задуновскую в баню? Я мигом».

Я вообще-то шёл к Арону, но, сам не знаю почему, согласился. На свою голову. Кларин «миг» показался мне годом. Правда, Зямчик вначале вёл себя хорошо и возился с игрушками. Я даже успел немного почитать какую-то сказку. Но потом он захотел маму. Плачет, аж заходится. Я ему то, я ему сё, ничего не помогает. Дай ему маму, и всё. Смотрю, коляска стоит. Посадил я Зямчика в коляску и стал катать по комнате. Замолчал. Но стоило мне на секунду остановиться — сразу раздался плач. Так и пошло. Катаю — молчит. Остановлюсь — плачет. Да что ж это такое! И я со злостью толкнул коляску. Толкнул и похолодел. Коляска с Зямчиком помчалась в угол, где стояла бутыль с керосином. Что вам сказать. Когда коляска в неё врезалась, у меня всё внутри оборвалось. Ни жив, ни мёртв, подошёл я к бутыли. Фу… Слава Богу, цела. И только это я немного пришёл в себя, вбегает Клара.

— Ну, как вы тут без меня?

— Нормально... — а у самого коленки дрожат. Там же керосина было литров двадцать, если не больше.

— Спасибо, Мойшелэ. Это тебе, — и она протянула мне пряник. Взял я пряник, что-то буркнул под нос и — быстрее за дверь.

Пряник я есть не стал. У меня на него аппетит пропал. Отдал его своему младшему брату, Абраше. Абрам вначале удивился, но пряник съел и стал канючить ещё.

Теперь послушайте, что было дальше. Вечером к нам наверх прибежал разъярённый Копейкин. На его крик в коридоре собрались все соседи, даже Песя Миндл, — так он кричал.

— Это же просто у меня нормальных нервов уже не хватает, — кричал Копейкин. — Некоторые думают, что если они живут у меня над головой, то им всё можно. Можно топать ногами, можно крутить патефон с этим Малхамовесом. А теперь они сделали из моей комнаты керосиновую лавку.

— Интересно, на кого вы это намекаете? — въедливо спросила у него Клара.

— Если вы, мадам Белевич, не догадываетесь, то я скажу. Я-таки намекаю на вас и на вашего мужа.

— И в чём этот ваш намёк имеет отношение к керосиновой лавке, хочу я у вас спросить?

— А в том, что в моей квартире уже можно дышать только керосином, потому что из вас им залита у меня вся стена.

— Айзик, — позвала Клара мужа, — Ты можешь, наконец, бросить свою газету? Послушай, что этот малахольный на нас несёт.

Появился Айзик.

— Мы вас залили керосином? Больше вы ничего придумать не могли? Пожалуйста, зайдите и найдите от него хоть одну каплю.

Все вошли, но никаких следов от керосина не было. Правда, в углу стояла бутыль, но вокруг неё — тоже ничего. Даже запаха. Ну, может быть, был запашок, но не такой, чтоб залить всю стенку.

— Ну, что вы теперь на это скажете? — торжествующе спросил Айзик.

— Я скажу только то, что керосин протёк из вас, — снова расшумелся Копейкин. — И теперь я понятия не имею, как я смогу уснуть, если вся стенка у кровати обкеросинена.

Айзик хотел что-то сказать, но его оттеснила Бася, которой до всего дело.

— Что это вы, рэб Мейер, так расшумелись: «Как я усну, как я усну». Еще как уснёте.

— Интересно. Почему вы это так уверенно за меня заявляете?

— Потому что от этого керосина все ваши клопы передохли.

Все рассмеялись, а обескураженный Копейкин потопал по лестнице вниз. Когда все разошлись, Клара спросила у мужа:

— Айзик, ты ничего не заметил?

— Нет, а что?

— А то, что когда я наливала утром примус, бутыль была почти полная. А теперь, посмотри, в ней меньше половины.

На бутыли оказалась трещина вдоль всей стенки. Про эту трещину Копейкин узнал через пару дней, когда Белевичи пригласили его с женой на чашку чая.

— А что я говорил! — обрадовался Копейкин. — Всё-таки он протёк из вас, — и он дружески хлопнул Айзика по плечу. А потом, хитро прищурившись, сказал. — А что, если нам, уважаемый рэб Айзик, послушать про этого Малхомовеса? — И он пропел: «Люди гибнут за метал. Сатана там правит бал».

— Я с удовольствием это сделаю, рэб Мейер, — улыбнулся Айзик, — но при одном условии. Если ваша жена, — и он поклонился в сторону Эстер, — угостит меня тушённой капустой.

За столом рассмеялись, и конфликт был погашен. Этому в доме все были рады. «Слава Богу, — говорили женщины на кухне, — что этот керосин их помирил. Всё же в доме спокойней стало». «Не керосин, а я», — прошептал я про себя. — «Как же, помирились бы они, если бы я не запустил Зямчика с коляской в бутыль с керосином». Но разве об этом кому-нибудь скажешь? Представляете, как обидно?

Salem MA, 12/2002

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 5(316) 5 марта 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]