Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 5(316) 5 марта 2003 г.

Марк ХЕЛПРИН

Консерватория в Бэк Бэй

Бостон — город библиотек и темноты, зимней темени, когда сквозь холодную изморозь или прозрачный воздух блестят фонари. Если ветер дует из Нью Гемпшира, то каждая звезда видна с каждой улицы и голубизна неба днём — безупречна. Но если ветер с моря, весь город тёмен, дома приземистее и тесней друг к другу, сверкающие кристаллы близких звёзд — не более чем светящийся белый снег и льдинки. Даже в потёмках можно различить, как падает снег, и хотя кругом полная тишина, в каждой падающей снежинке живёт свой звук. Библиотеки дают студентам приют и вызывают ощущение, что в соседних комнатах горят жаркие камины. Никаких каминов там, конечно, нет, но ощущение остаётся даже после того, как ты снимешь с себя пальто и шарф. По вечерам окна читальных залов черны и поразительно холодны.

Виктория была названа так не в честь королевы, а в память сестры матери, и сестра, как сказала Виктория, не утонула на «Лузитании», а погибла во время знаменитого пожара, который поглотил бoльшую часть города, повергнув в отчаяние остальную. Случилось это одной январской ночью в Вермонте, перед Первой мировой войной, и отец той Виктории отправился через границу в Канаду найти там работников, чтобы построить себе новый дом. Но дела это уже не меняло. Она была его надеждой, та маленькая девочка, которую, когда она погибла в огне, обернули фланелью цвета пламени.

Виктория играла на фортепьяно и брала уроки у человека по имени Андреев. Он держал свою студию в здании, отведённом под музыкальные классы на Массачусетс авеню, недалеко от Симфони-Холла — достаточно, во всяком случае, недалеко, чтобы по пути на урок Виктория могла, выхватив его взглядом, подумать, как думала всякий раз, о том, как она играет перед мифической публикой профессоров и музыкальных критиков. В зале были тысячи музыкальных критиков. От каждого издательства, которое когда-либо что-либо издавало, даже от турецких технических и африканских юмористических журналов. И друзья, все друзья, которые у неё когда-либо были, тем более те, кто пренебрегал ею, кому удавалось больше преуспеть на конкурсах в отдалённом и памятном прошлом. А первый ряд был отведён для тех, кого она любила и кого уже не было больше в её жизни.

Прислонясь к роялю, Андреев смотрел в окно и видел золотой купол над холмом с кирпичными зданиями и белый купол над зданиями серее Вестминстерского аббатства. Он знал, что Виктория часто перед уроком делала большой крюк вокруг холма. Великолепная пианистка, она была его лучшей ученицей. Она не всегда занималась столько, сколько могла бы, и не была дисциплинированна, как другие, но в ней была такая любовь ко всему, что она играла, что помимо воли она не могла не играть хорошо. Виктория сознавала это, как и то, что её профессиональный путь был, в буквальном смысле слова, быстрым и музыкальным, неукоснительным в своём движении вперёд; даже напряжение, и то доставляло ей удовольствие.

Они всегда говорили, пока руки её отогревались. Иногда, когда бывало очень холодно, требовалось пятнадцать или двадцать минут, чтобы пальцы у неё отошли от холода и могли двигаться проворно. Ему хотелось согревать её руки в своих. Он мог бы это делать — она хотела этого, но, вместо этого, они говорили о его серебряных медалях. Он завоевал их в годы, когда ему не было ещё тридцати, и на Викторию они произвели сильное впечатление. Он полагал, что она знает, что завоюет золотые медали, но она не знала, как не знала и того, что в свои тридцать пять он считал себя уже негодным как пианист, могущим разве что сойти за учителя, и слишком старым для девушек, которым едва за двадцать — девушкам, вроде Виктории, чей необязательный обход Бикон-хилла для того и совершался, чтоб лицо её могло разрумяниться, а холод, пропитавший пальто, — наполнить свежестью комнату.

Взбегая по лестнице, она с каждой ступенькой ускоряла шаг, устремляясь вверх, как возносящийся ангел, на звуки струн, доносившихся из множества комнат вокруг неё. Она чувствовала себя самим теплом, восходящим вверх, и когда она входила и видела серьёзного Андреева, вспыхивавший на щеках её внезапный румянец оживлял в его памяти всю провансальскую и раннеитальянскую поэзию, которую его заставляли читать насильно и которая в Виктории представала неожиданно вполне реальной.

Она подходила к окну и глядела на угасающий свет, на окаймлённый золотом снег на зданиях, на плоскую белую чашу Чарльз Ривер — не реку, поскольку вода в ней не проточная — и сердце в ней начинало петь и кружиться в танце. Солнце поблёскивало на её очках, чёрные волосы почти касались толстой белой каёмки на стёклах. У неё было неважное зрение, но глаза — большие и коричневые, а волосы так черны, что она казалась китаянкой, лицо же было продолговато и утончённо. Она знала, что, когда закончит урок, будет темно, и что она поедет к себе в Кембридж на зелёном трамвае.

После урока с Викторией в пять часов Андреев обычно шёл пешком в свой небольшой дом в Бруклайне, дом с белыми комнатами и двумя роялями, дом, в котором ни разу не бывала ни одна женщина. Летом, когда в Бостоне стояла жара, а Виктория возвращалась в Вермонт плавать среди порогов Бейкер Ривер, когда он был особенно одинок, когда город казался тихим и зелёным, как грёзы о Среднем Востоке, — летом он думал об уехавших учениках и оттого играл лучше.

Андреев понимал, что его убеждения загоняли его в угол. Поначалу он охотно принимал это, будучи уверен, что в конце концов он восторжествует. Всё шло как надо, пока его уверенность не начала разъедать ржа после многих встреч с великим пианистами, которые на деле оборачивались неудачниками. Он был в той поре своей жизни, когда не мог смириться с поражением, но и успеха тоже пока что не достиг. В нём ещё оставалось довольно сил, чтобы не подпускать к себе утешительной мысли, что он всего только человек — благословлённый ремеслом, но совершенно смертный. Он всё ещё намеревался стать великим пианистом, но настолько вяло и пассивно, что это стало просто мыслью, которой можно занять себя в трамвае, пока тот катит среди ландшафта с серым дождём и мокрыми деревьями. Чем меньше он думал о том, чтобы прорваться на сцену, к публике, наподобие давно просрочившего свой урочный час птенца, разбивающего скорлупу яйца, тем больше наслаждался он вещами, которых годы и годы не замечал с тех пор, как зародилась его заветная мечта и тем меньше ему хотелось оставаться одиноким. Он стал гордиться своими чёрными жгучими глазами, высоким ростом, своей русскостью — вещами, которые столько лет он если и принимал в расчёт, то лишь в связи с эффектом, производимым ими на концертную публику. Он купил себе костюм и новые очки, так как старые были тяжелы и не подходили к его лицу. Он сознавал, что, когда он забывал про свои мечты, он заново обретал довольно сил, чтобы опять вернуться к ним. Бостон же тем временем обходил его со всех сторон, и он сетовал, что ученики его подобны облакам, плывущим к морю, тогда как сам он накрепко был пригвождён к пустыннейшему месту в мире. Было время, когда он мог сдаться и оставить насовсем свои мечты, но он сберёг их, и скоро стало слишком поздно, чтобы думать отпустить когда-нибудь их на свободу. Он чувствовал их, эти двадцать прошедших лет. Он был уже довольно стар, чтобы мечтать расстаться с этими мечтами. Он представлял себе, как учениц его любят его ученики и как они танцуют вместе. Виктория была самой доброй изо всех и, к сожалению, самой красивой.

Солнце всё ещё поблескивало на её золотых очках, когда она обернулась к нему и улыбнулась. Её руки уже отогрелись, сказала она, можно начинать. Она должна была играть вещь, которую он переложил с музыки Джаночелли, написанной для гитары. Ритм был трудным, но он хорошо аранжировал его, и она упражнялась много часов в тот день, когда шёл снег. Она играла, а он отбивал такт, с удвоенной силой подчёркивая ударные ноты, отмеченные им красным карандашом. Они проиграли вещь трижды. Потом она сыграла её в неспешном темпе, без него. В игре было несколько ошибок, а раз она замешкалась в нерешительности. Щёки её зарделись так же ярко, как в тот момент, когда она вошла к нему с мороза. Ещё раз, сказал он. Она сыграла без ошибок.

Когда же она играла эту вещь ещё раз — просто потому, что она нравилась ей — то во время интервалов на долгих паузах она говорила ему, что… она собирается остаться… в Бостоне на лето… она рада… и что она планировала в основном заниматься. Она хотела бы знать, не собирается ли он тоже быть в Бостоне и не найдётся ли у него время продолжать уроки. Он подошёл к каминной полке коричневого мрамора, где в рамках на фоне чёрного сукна были его медали, все как одна — серебряные. Она играла очень быстро и очень энергично.

— Я собираюсь провести это лето в Бостоне, — поворачивая рамку за рамкой стеклом вниз, отозвался он, — и, хотя мне самому надо заниматься, у меня будет время для вас. Как вы знаете, а может быть, и нет, я не выступал восемь или девять лет. Если летом всё пойдёт как надо, осенью я думаю дать концерт.

Она прервала игру и обернулась к нему.

— Продолжайте играть, — сказал он, и она заиграла ещё быстрее, почти как будто в гневе. — Я понимаю, что трудно играть, когда кто-то говорит, но люди всегда говорят. Джаночелли особенно красив. Никто не знает его, и писал он не много, но я числю его среди лучших.

Она не отвечала.

— Большая часть моих учеников летом отсутствует.

Он смотрел на неё, на её чёрное платье и золотую цепочку на шее.

— Если хотите, вы можете заниматься здесь. Окна летом открыты, и освещение лучше.

Она прекратила игру и глядела в темноту ночи, уже опустившейся. Она была смущена, и хотя видела, подобные серебру на ювелирном сукне, тысячи белых автомобильных огней, двигавшихся по мосту из Кембриджа, она ощущала страх и только и могла, что повторять, словно была старше его — Андреев, Андреев, Андреев. Но старше она себя не чувствовала. Не могла чувствовать.

Перевела с английского Ариадна Мартин (Канзас)

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 5(316) 5 марта 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]