Борис ГОРЗЕВ (Москва)

ПО ЭТУ СТОРОНУ ТРАВЫ

(ПОСВЯЩЕНИЯ ЛЮБИМЫМ)

1

Евгению Величко

Ветер волосы рвет. Облысеть — не задача
в непогодах таких даже первой красотке.
А мужчине — тем паче…
При друзьях и при водке
оставайся внутри этой старой поморской избы,
не смотри,
как в воде, опрокинутой в мрак небосвода,
по отдельности — два к одному — возникают столбы
водорода и кислорода.

Что ж о связи времен, если атомов связь порвалась?
Отойди от окна, не смотри. Еще тлеет лучина
и в бутылке до дна далеко. Что там власть! —
эх, натрепемся всласть, как способен с мужчиной
мужчина.

Ну, не вечер, а мед! Ветер волосы рвет,
водород с кислородом в законном разводе,
ни тебе аш-два-о, ни того, ни сего —
слава Богу, хоть спирт существует в природе,
а точней, в магазинчике у беломорской губы:
запах бревен, заржавленной рыбы и мыла.
Все в порядке — дают! — если дым из трубы
и очередь, что на столетье застыла.

Вот и стой там со всеми — столетье, а может быть, два.
Цель такая, что средство — лишь время, и только,
а все право — качать меж собою права
да вождя посылать на три буквы, поскольку
больше некуда… Вот и прекрасно. Стоим.
А под вечер, коль выпадет чудо-удача,
примем на душу все, что доступно двоим
в пору ветра, такого, когда облысеть — не задача.
                                                                            (1991)

 

2

Зине

Шелковый запах пыльной дороги.
Осыпи склона. Осени сага
не за горами. Старые боги
с юными девами. Море остыло.
К плюшевым складкам вдоль Карадага
солнце крадется откуда-то с тыла…

Кажется, мы ничего не проспали,
всё разглядев в этом сладостном месте:
сети соцветий; тени кефали;
танго баркаса с цепью у пирса;
к черным стволам под немые созвездья
мальчик, качаясь, вышел пописать…

Спи, мое танго, моя Аргентина!
Та же рапсодия, та же картина:
солнце крадется вдоль Карадага;
с юными девами старые боги;
осыпи склона; осени сага;
шелковый запах пыльной дороги…
(1998)

3

Юрию Ряшенцеву

Земля расколота, и сам расколот.
Помру от голода, а то — от счастья.
Уколы осени. Вселенский холод.
Синица мается в сенцах. Ненастье.
Не-Настя, как тебя зовут? Наташа…
Не та же та же, и в соитье — то же.
Без кожи, сударь! Не заметишь даже
сей факт пропажи на своем же ложе.

А кто заметит? Да и есть ли стоик,
простить готовый и объять все разом?
Оставьте, сударь! Это все — пустое:
пустое небо, запустелый разум.
Маразма пригоршни. Приколы культа.
Инсульта сумерки. Культя астрала.
В последней позе, что нас лепит скульптор,
мы все равны. Но все равно нам мало!

Лихого бала звуки так и дразнят.
Кто это машет нам — Кармен? Лолита?
Sic transit, сударь! Да, увы: sic transit…
да что там gloria — всего лишь vita!.^*.
Копыта дробью обозначат годы.
Ах, этот вечный сумасшедший всадник!
Довольно, сударь, — завершайте коду:
конец осаде, тра-ля-ля, конец осаде!

Конец, конец… Но завершая тему
и напоследок перемыв посуду,
кого увидим мы? Какие тени!
Какие тени посетят нас, сударь!
Уже не судьи и почти не боги,
простив нам шарканья и кривотолки,
они не спросят: ну и что в итоге?
Поскольку там, в итоге, — жизнь, и только.
                                                                    (1998)

4

ПАМЯТИ ЮРИЯ ВИНОГРАДОВА

Море по-латышски называется «юра»…
                                   Юрий Левитанский

По-латышски море — это «юра»…
О, какая грешная натура:
что-то знать, но не терять лица!
Что-то помнить, но не молвить слова,
начиная всякий раз ab ovo —
по-латыни, стало быть, с яйца.

Значит, Юра, оказалось, — море…
Древним балтам в этом деле вторя,
согласимся — так оно и есть:
холод волн, серебряные блики,
и лишь чаек горестные вскрики —
как с небес безрадостная весть.

Ничего: мы все оттуда вышли
и туда вернемся. В гром ли, в тишь ли —
это знают только моряки.
Жизнь, она — подобие аллюра,
но в конце нас встретит море — Юра.
Вот и почитаем там стихи.
                                                      (2000)

5

М.Д.

«В забытой Богом зимней Сортавале
усну и буду видеть журавлей…»

В забытой Богом зимней Сортавале,
где и тогда потолковать об Ювенале
нам было не с кем, ну а что ж теперь!
Теперь здесь, в полуфинском-полурусском,
привольно разве только трясогузкам,
поскольку лето, и из всех потерь
не странно выделить потерю римской плоти.
Тут ходит гусь. Он с курицей в комплоте
(готовят пакость прочему скоту).
По зале, биллиардной и гостиной
за ними ходит мальчик с хворостиной:
«Вот кесарю пожалуюсь. Ату!..»
Да хрен с ним, с кесарем: подумаешь, персона!
Вот Сортавала: зябко, знобко, сонно,
и Бог действительно сюда не забредал.
Сошла зима, а нынче — лето вроде
(весна была пропущена в природе;
скандал!)

Теперь здесь, в полурусском-полуфинском,
совсем не то, что в Петербурге свинском,
где нос по Невскому бродил еще вчерась, —
здесь, над обрывом стынущего Нева^**,
с тобой мы снова, что Адам и Ева.
Куда нам плыть? — направо иль налево,
за неводом, из коего без гнева
на нас глядит попавшийся карась…

Пора знать честь — то бишь поставить «vale».
Об Ювенале мы потолковали,
не позабыв про моду и латынь.
Латунно солнце… Грех на сеновале…
Мы не в раю, мы только в Сортавале —
тут, кроме нас, достаточно святынь.
Ну вот, тот гусь, тот мальчик с хворостиной,
что бродит по бильярдной и гостиной,
в церковке — люди (кажется, крестины),
идет звонарь — убогий дуралей,
вдоль берега — пустующая тропка,
над Сортавалой сонно, зябко, знобко,
и даже в снах не видно журавлей.
И скоро осень. В небе — тучек кляксы,
из Кесарии кесарь шлет нам факсы,
не избегая крепкого словца.
Да хрен с ним, с кесарем: подумаешь, персона!
Над Сортавалой зябко, знобко, сонно,
и со времен Медеи и Ясона
не различить любимого лица.
                                                                       (2000)

6

В ТОН ВЫСОКОЙ СТРОКЕ, БРАТУ

Тиха украинская ночь…
                      А.С.Пушкин

Прозрачна ночь над Соловками.
Кресты разъятыми руками
изображают «вот те на!»,
но только с ноткой удивленья:
«И как мы избежали тленья
в такие, братцы, времена?»

Ну как? Да очень просто, братцы! —
гораздо проще, чем добраться
сюда — с конвоем или без…
Качая грузными боками,
спят облака над Соловками
в прозрачном молоке небес.

А то, что было, — эка жалость!
Тут явь со сном перемешалась
и сплыло чувство, что в аду.
Уже не зека — галла, бритта
на даче у архимандрита
(что в ботаническом саду)

лови хоть голыми руками…
Прозрачна ночь над Соловками,
и флюгер кажет на норд-вест.
А это значит — будет то же
(и кстати, то, что наше ложе
не осенит сосновый крест).

Да, то же: спят, забывши беды,
монахи и охотоведы,
олень на Анзере и сельдь
на дальней банке возле Зайца,
и даже может показаться,
что, вроде, не порвали сеть

тюлени, эти сучьи рожи…
Все то же, брат мой, право, то же:
ни сна, ни звука, ни звезды.
Идем вдоль зоны рвом окопным,
но ямбом сим четырехстопным
не примеряй ко мне узды.

Вот только это, меж строками:
«Прозрачна ночь над Соловками…»
                                                             (2000)

7

НОВОГОДНЕЕ ПОСЛАНИЕ
Ю.Д.ЛЕВИТАНСКОМУ, ВДОГОНКУ

И не с кем поговорить, и получить пару
улыбчатых розог,
особо когда тут воздух давно не розов,
и все существует фабрика имени Люксембург Розы,
но не с кем поговорить.

Не с кем поговорить. Хоть пройди посуху дважды,
и дважды научи Петра, что следует быть отважным, —
а не с кем поговорить.

Не с кем поговорить. Ну, то ли драма, то ли
мистерия.
Кто вспомянет наше слово последнее? Мэрия?
Спас-на-Крови? Малюта? Берия? —
— Не к с кем поговорить.

Не с кем поговорить… А утки становятся на крыло,
и близится час отлета,
и бобры строят запруду, да так, что
не переплыть уже эту реку.
Но давайте сядем в ту лодочку, да, к Харону,
наплевав на звук самолета,
и забудем про долг — будто мы что-то должны
сказать человеку.

Ибо не с кем поговорить. И теперь помолчим —
дважды,
ибо утки становятся на крыло, а бобрами
выстроена запруда,
и пока мы дышим — и это самое важное, —
еще существует мысль. И раз так —
то уже никакого чуда.

И раз так, то что уж там женщины, если есть дети,
а точней, дай Бог повезет, будут внуки?
Я ведь тоже так и не понял,
что вначале всего на свете.
Нет, не слово пока еще. Только звуки.

И потому, пиша, я не знаюсь уже ни с мужским
и ни с женским родом,
обитаю в среднем — и считаю, что не напрасно…
Здравствуй, мой друг воробушек, с Новым годом!
Не с кем поговорить. И холодно.
А все равно прекрасно.
                                                                                (2000)

8

БОЛГАРИЯ, ИМПРЕССИО

Галине Климовой

В две тысячи первом году от рожденья Христова
(другой вариант: в шеститысячном от Сотворенья;
конкретно в каком, позабыл, да теперь и не важно)
ступил, наконец, я на землю у самого моря.

У самого моря смеялись бесстыжие чайки,
закинув на спины солено-холеные руки,
и к женщинам с черными конскими гривами льнули,
и тут же взмывали, не дав себя тронуть ни разу.

А море ленивую синь у песков источало.
Все было начало: и чайки с руками на спинах,
и женщины с конскими гривами — черные, чалые, —
все было начало, пусть вечность прошла
с Сотворенья…

Тогда и ступил я на землю у самого моря.
Бесстыжие чайки орали: Мария! Ракия!
А я повторял: «Может, Фракия, может, Фракия».
И женщины черными гривами солнцу кивали.
                                                                                    (2001)

9

МУЗЫКАНТ

Исааку Шварцу

И, сев на иглу гобоя, он выдул Баха и Шнитке.
Тогда начинались святки, и пряжи белые нитки
валили с небес беспрестанно
над избами Третьего Рима,
где тени снуют без оглядки,
касаясь друг друга незримо.

Слепые, беглые тени под черными крышами в белом
— как будто во сне, где ты умер,
но следом воскрес, как ни странно,
как будто душа сквозная уже распрощалась
с телом
и тут же в него вернулась, сказав:
«Еще рано, рано!»

Он выдул Баха и Шнитке, и шли-проходили святки,
а пряжи белые нитки валили с небес беспрестанно
и в сон, наподобье улитки, я втягивался
без оглядки,
где — вот она, сдача без боя! — гобой выдувал
гортанно.

Да нет, не гортанно — трахейно
(да нет, только так: гобойно!)
Все было — и Бах, и Гейне, и Шнитке, но нам
не больно:
все было, и так все и будет, и это неоспоримо —
как пряжи белые нитки над избами Третьего Рима.
                                                                                    (2002)

10

Ирине Васильковой

Послевкусье пейзажа, где небо исходит закатом;
две веселых косички; морщинок печальные строчки…
Я отдал бы тебе, и не душу, а каждый свой атом,
потому что ни в душу, ни в Бога не верю. До точки
мной прочитана книга, где этот пейзаж на форзаце:
две веселых косички (не Демон, не Дева Мария),
разудалые волки, а с ними нахальные зайцы
(что отнюдь не делирий и вовсе не шизофрения),
послевкусье объятий, морщинок печальные строчки,
ты да я, то же небо исходит закатом…
Тут прочитано все — до последнего ямба, до точки,
до мгновенья, когда навсегда распадается атом.
                                                                                    (2002)

Виссариону Фуксу

Обаяньем природы надежду не тешь:
хоть и ласков октябрь, только беды все те ж —
дураки и дороги…
Под коломенской папертью — красок развал,
но к кому б иль к чему б ты теперь ни взывал,
бесполезно: закончились сроки.

А морочит октябрь! Так и хочется жить,
напридумать судьбу, ворожить, ворошить
этих листьев невнятные слоги.
Может, слово прозвонит, а то и строка.
Но что будет без «может», а наверняка:
дураки и дороги.

Две беды, двух беззубых старух матерок,
что на лавке у храма пригрел ветерок —
ну, не ладан, зато не накладно.
Но поэзия все же, что ни говори,
приключается все же, хоть те же цари —
дураки и дороги. И ладно.
                                                                                              (2002)

11

ПО ЭТУ СТОРОНУ ТРАВЫ…

Борису Кушнеру

Пока ходил по эту сторону травы,
вначале думалось: а как меня воспримут?
да и воспримут ли? отринут или примут?
И это, думалось, важней всего. Увы…

Пока хожу по эту сторону травы,
пока еще хожу и слышу пенье птичье,
теперь я думаю: да вот оно, величье —
бельканто птичье,
здесь, по эту сторону травы.
                                                                                    (2002)

^* Имеется в виду латинское изречение «Sic transit gloria mundi» (так проходит земная слава); vita — жизнь.

^**Нево — древнерусское название Ладожского озера.