Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 5(316) 5 марта 2003 г.

Белла ЕЗЕРСКАЯ (Нью-Йорк)

ДЯДЯ ВАНЯ ЛЮБИТ ПРЕКРАСНУЮ ЕЛЕНУ, А ОНА ЛЮБИТ ДОКТОРА

Дядя Ваня (Саймон Рассел Вил)

Лондонский театр Данмар отметил десятилетие своего основания гастролями в Нью-Йорке. Бруклинская музыкальная академия, в обиходе именуемая БАМ, славится тем, что на ее сцене перебывали лучшие европейские театральные коллективы и самые знаменитые режиссеры и исполнители. Нынешние гастроли подтверждают эту традицию. Основатель и художественный руководитель театра Данмар Сэм Мендес известен кинозрителям по фильму «Американская красавица», который получил пять Оскаров, в том числе — за лучшую картину и лучшего режиссера. В июле выходит его новый фильм с Полом Ньюманом и Томом Хэнксом — «Погибель на дорогах». Как театральный режиссер Сэм Мендес известен постановкой бродвейского мюзикла «Кабаре», который получил четыре приза «Тони» и до сих пор с успехом идет на Бродвее.

Для американских гастролей Мендес привез две классические пьесы, которыми он прощается со своим театром и уходит в свободное плавание на волне своей растущей популярности. Для прощания он выбрал «Двенадцатую ночь» Шекспира и «Дядю Ваню» Чехова, объединив их в диптих по одному признаку: обе пьесы — о любви. Мне лично такое объединение кажется более чем условным. По этому принципу можно объединить что угодно с чем угодно, ибо вся мировая литература — это литература о любви. Поскольку в обеих пьесах заняты одни и те же актеры, логичней предположить, что гастрольный репертуар строился по экономическому принципу, потому что Сэм Мендес привез звезд мирового масштаба — Хелен Макрори, Саймона Рассела Била, Марка Стронга, Эмили Уотсон, которые, надо думать, влетели ему в копеечку. Гастроли начались 10 января и закончатся 8 февраля в театре Харви Бруклинской музыкальной академии.

·

В который раз убеждаешься, что пьесы Чехова лучше читать, чем смотреть. Ибо любая постановка, даже самая-самая, неизбежно будет отличаться от той, которую вы создали в своем воображении. С облегчением могу констатировать, что постановка Сэма Мендеса была более или менее приближена к оригиналу, хотя и лишена той социальной глубины, которую вычитывали в ней российские театры, и, прежде всего, МХАТ на всем протяжении своего существования. Душу греет уже хотя бы то, что поставлена она просто, в сугубо реалистической манере, без попыток осовременивания и перелицовки, что стало проклятием чеховских постановок в американском театре и кино.

Читайте Чехова, и вы увидите, что самая заигранная и заученная в школе пьеса таит в себе множество неожиданностей. Таких, например, как связь действия со сменой времен года, на чем, кстати, построил свой спектакль «Три сестры» Олег Ефремов в театре «Современник». Мы гораздо ближе к природе, чем думаем. Фактор биологических часов в «Дяде Ване» прослеживается столь явственно, что не заметить его невозможно. Случайно или осознанно (скорее — первое) Мендес следовал ремаркам Чехова. Лето. Три часа дня. На сцене — длинный стол, сервированный для чая. Гнутые венские стулья. Гитара на одном из них. Вдали колосится что-то зеленое — не то рожь, не то пшеница. А может быть, овес. Обитатели усадьбы только что проснулись и слоняются, не зная, чем себя занять. Иван Петрович Войницкий — дядя Ваня — зевает, потягивается и ворчит. Нарушен привычный, установленный веками ритм жизни. Нянька Марина сетует: «Порядки. Профессор встает в 12 часов, а самовар кипит с утра… Без них обедали всегда в первом часу. Ночью профессор читает и пишет, и вдруг во втором часу звонок…. Что такое, батюшки? Чаю! Буди для него народ, ставь самовар». (Они — это профессор Серебряков и его жена Елена Андреевна — гости в своем имении).

Второе действие. Столовая в доме Серебрякова. Ночь. Сцена затемнена. Профессор мается подагрой. Он капризен и раздражен. Все домочадцы суетятся вокруг. Сна нет.

Третье действие происходит на следующий день пополудни. Серебряков собирает домочадцев для экстренного сообщения. Он собирается продать имение. Все ошарашены. Невыспавшийся и злой дядя Ваня выкладывает Серебрякову все, что он о нем думает. Разгорается скандал. Дядя Ваня гоняется за Серебряковым с пистолетом и дважды стреляет в него, но промахивается. Это кульминация.

Астров (Марк Стронг) и Елена (Хэлен Макрори) склонились над картограммой

Четвертое действие происходит сентябрьским вечером в комнате дяди Вани. Всеобщее умиротворение. Обеденный стол превращается в рабочий с приходно-расходными книгами, бумагами и счетами. Задник сцены полыхает багряными красками осени. «Возмутители спокойствия» — Серебряковы и Астров уезжают. Постоянные обитатели — дядя Ваня, Соня, Мария Васильевна, Телегин и нянька Марина каждый заняты своим делом. Все возвращается на круги своя. Теперь завтракать, обедать и ужинать будут в положенные часы. Днем будут работать, а ночью — спать. Даже циник Астров в ожидании лошадей размяк: «Тишина. Перья скрипят, сверчок кричит. Тепло, уютно. Не хочется уезжать отсюда». Так и подмывает сказать ему: так оставайся! Ан, нет. Чехов сталкивает две цивилизации: городскую и деревенскую и явно отдает предпочтение второй. Тема более чем актуальная, но затронутая режиссером по касательной. Он занят гораздо более важными делами — любовными взаимоотношениями героев.

Враждебную природе городскую цивилизацию олицетворяет профессор Серебряков. Дэвид Брэдли мало похож на отставного красавца, этакого «льва зимой», скорее, на Дон Кихота — высокий и худой, как жердь. Говорит он скрипучим голосом и при этом скандирует слова, как человек, привыкший к тому, что его слушают и слушаются. Брэдли играет превосходно. Его Серебряков не вызывает никакой симпатии: самовлюбленное, зацикленное на собственных заслугах, ничтожество.

Его молодая красавица-жена Елена — Хэлен Макрори — мается от тоски, безделья и сексуальной неудовлетворенности. Она явно заигрывает с дядей Ваней и Астровым и купается в токах исходящих от них мощных мужских эманаций. При этом она звонко шлепает по рукам и одного и другого за каждую попытку прикоснуться к ней. Элен Макрори играет умную и глубоко несчастную женщину, у которой нет силы воли исправить ошибку молодости, когда она, семнадцатилетняя, вышла замуж за пожилого уже профессора, приняв надуманную любовь за настоящую. — Она верна своему мужу? — спрашивает Астров. — К сожалению, да, — отвечает Войницкий. Но верность Елены это не верность Татьяны Лариной. Будь Астров понастойчивей, или будь у Елены к нему настоящее чувство — на лишенной растительности голове профессора непременно бы выросли рога.

Астров тоже лыс, как яйцо, но при этом, как и положено, не лишен мужского обаяния. На долю Марка Стронга выпала нелегкая задача — совместить нудную экологическую лекцию об исчезающих лесах, которую Астров читает Елене, показывая ей свои картограммы, с объяснением в любви. Собственно, гибель лесов Елену интересует, как прошлогодний снег (режиссера тоже), для нее это любовная игра, для него — удачный режиссерский ход. Она склоняется над картограммами, Астров склоняется над ней все ниже и ниже, его голос звучит все глуше и глуше, пока опаленная страстью Елена не вырывается из его объятий.

Чехов разрешает своим героям два поцелуя — один страстный (свидетелем которого становится дядя Ваня), и один прощальный, ритуальный. Сэм Мендес делает оба поцелуя неистовыми, а Астрова — циника, во всем разочаровавшегося эстета — почти влюбленным. Но уж дядя Ваня, управляющий серебряковским имением (которое, как выяснилось, принадлежит Соне) любит Елену самозабвенно, страстно, безнадежно, но своими признаниями вызывает одно лишь раздражение.

Саймон Рассел Вил относится не к тем актерам, которых режиссеры подбирают на роль, а к тем, кто роль, даже не подходящую по фактуре, делает своей. Не случайно этот толстячок сыграл Ричарда Третьего, Яго и даже…Гамлета. Для роли же дяди Вани он просто создан. Вил расцветил свою трагическую роль множеством комедийных ситуаций — когда он объясняется в любви Елене Сергеевне лежа на полу, или когда гоняется с пистолетом за Серебряковым. Американцы смеются. Они смеются в первом акте, хотя нет ничего смешного в том, что Астров рассказывает няньке Марине о своей тяжелой жизни уездного врача (Черри Моррис в роли деревенской няньки напоминает английскую леди, это, пожалуй, единственный режиссерский прокол). Создается впечатление, что зрители только ищут повода посмеяться и расслабиться, а актеры этот повод им иногда дают. Но «Дядя Ваня» — это не комедия и не драма. Это трагедия из той серии, когда, по словам автора, люди просто пьют чай, а в это время разбиваются их сердца. Эту трагедию Чехов назвал нарочито буднично: «Сцены из деревенской жизни».

Соня (Эмили Уотсон)

Нас учили в школе, что труженики дядя Ваня и Соня противопоставлены трутням Серебряковым, которые живут чужим трудом и только вносят сумятицу в жизнь правильных людей. Но Чехов не был бы Чеховым, если бы был столь однозначен. Ведь Войницкий всю свою жизнь — с тех пор, когда Серебряков был мужем его покойной сестры — обожал шурина, восхищался им, читал и заучивал наизусть его статьи и книги, ночами делал для него выписки и заметки. И вдруг, в одночасье, прозрел и увидел, что всё его творчество — сплошная чепуха, что его слава — дутая, и, стало быть, он, дядя Ваня, зря прожил свою жизнь, служа ничтожеству и самозванцу. Этот перелом в оценке может быть объяснён единственно тем, что дядя Ваня влюблен в жену Серебрякова. На объективность его оценки рассчитывать трудно. Конечно, Серебряков — эгоист и себялюбец, но у Войницкого было 25 лет, чтоб разобраться в нем — для умного человека срок вполне достаточный. Кстати, этот перелом в отношении дяди Вани к Серебрякову показался необоснованным не только мне: члены театрально-литературной комиссии Малого театра, куда Чехов принес свою пьесу, предложили ему логически обосновать этот переход. Чехов менять ничего не стал, забрал пьесу и отдал ее во МХАТ. Это его право — автора. Но почему мы должны безоговорочно верить Войницкому? Извечная российская привычка — обвинять в своих ошибках всех, кроме себя.

Эмили Уотсон в роли Сони прекрасна. Эта английская актриса, чья слава началась с фильма «Рассекая волны», в основном снимается в кино. В театре она играла в последний раз шесть лет назад. Ее Соня — деловая, энергичная молодая женщина, на которой лежит забота об имении и его обитателях. Ей некогда рефлексировать и ныть. Но у Сони есть пунктик, который делает ее несчастной: она некрасива и поэтому не может рассчитывать на любовь Астрова. Безответная любовь слабой надеждой греет ее сердце, но этой надежды становится все меньше и меньше. Эмили Уотсон играет Соню наивной и мудрой, бесконечно доброй и самоотверженной. Не случайно именно ей Чехов доверил заключительный, ключевой монолог своей пьесы. Словами о светлой, красивой изящной жизни, о небе в алмазах, Соня утешает плачущего дядю. Сколько я себя помню, эти слова трактовались как вера автора в светлое будущее человечества. И невдомек было советским чеховедам, что Соня говорит о жизни после смерти, о жизни за гробом. И что ее заключительная фраза «мы отдохнем» тоже относится к тому свету. Что малоутешительно для неверующих. Да и для верующих тоже.

Уезжают супруги Серебряковы — влачить в Харькове свою тоскливую семейную жизнь. Забирает картограммы и уезжает в свое лесничество Астров. Садятся за свои гроссбухи дядя Ваня и Соня. Их жизнь снова вступает в привычную колею — в соответствии с законами природы. Стали ли они от этого счастливее?

Читайте Чехова, господа.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 5(316) 5 марта 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]