Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 4(315) 19 февраля 2003 г.

Мария СОЛОВЬЁВА

Главы из жизни Юлиана Щуцкого

(По рассказам его сестры Галины Щуцкой-Соловьевой, письмам и воспоминаниям)

Глава 1

Антонина Юлиановна — бабушка Дуся была у нас центром и средоточием и арбитром справедливости всей нашей жизни.

Поздние фотографии передают в лице ее мудрость, полную скорби и любви ее ко всему живому. Трагический облик, подобно старикам Рембрандта, не утрачивает выражения гармонии и добра.

Ее молодые портреты отражают мечтательность и поэтичность восприятия жизни, нежность и тонкость натуры. Ее гибкие изящные руки с длинными пальцами и овальными ногтями (не уступившие бы известному слепку кисти руки герцогини Мекленбург-Стрелицкой из Ораниенбаумского дворца) никогда не знали бездействия. Рожденная и воспитанная музыкантшей, она умела вязать и шить детям и внукам, готовить отличные блюда (некоторые блюда у нас до сих пор известны как ее рецепты), стирать и тщательно убирать квартиру, хотя к концу 30-х годов она с трудом передвигалась по квартире… Бабушка Дуся обладала … поразительной щедростью, она умела отдавать все, что имела, легко, без раздумий, лишь стоило ей кого-то пожалеть. Так, в 20-е годы отдала она свои фамильные драгоценности для продажи одному несчастному племяннику, который после этого пропал. Но Дуся верила, что с ним стряслась беда, не позволяя злословить о нем. В 30-е, увидев совсем нищими дальних родственниц, девочек Марысю и Яню, она отдала им весь свой гардероб, кроме двух ситцевых платьиц, да теплой штопаной кофточки — «Зачем мне пальто и жакеты, если не выхожу на улицу?» Она дарила фамильную посуду, серебро своим бедным ученицам, пока, в конце концов, не раздала все.

Она страдала за все живое, и у нас всегда жило по несколько кошек, кем-то подобранных, и во дворе Дуся кормила бездомных кошек, собак, разных птиц. Дворники, сначала свирепевшие, поговорив с ней, вдруг менялись и иногда даже помогали.

В своей комнате, самой большой в квартире, Дуся сделала и нашу общую гостиную, столовую. За ширмочкой она поселила свою племянницу Адю, потерявшую рано родителей и навсегда оставшуюся с ней…

В годы неразберихи и неурядиц часто являлись в квартиру какие-то типы — управдомы, пьяные инспекторы с нелепыми бумажками, перед которыми все пасовали, и только бабушка Дуся, никогда не повышая голос, выпроваживала их тихо, но решительно. Лишь иногда вспыхивали в ее нежных голубых глазах неожиданные задорные искорки: «Вся моя вспыльчивость от отца, — говорила она, — А мама была — воплощение любви и добра».

Умерла ее мать молодой, оставив Дусе в память свой образ как чудесный идеал… В ней соединилась кровь древнейших ветвей польских и литовских родов, которые в прошлом потрясали и размахом подвигов, но и ужасом жестокости тоже. Свирепые литовские язычники, потомки короля Ягайло, ягеллоны вступали в браки с поляками, с Чарторыжскими и другими гордыми, храбрыми отпрысками могучих семейств, и трудно понять, как могла эта смесь блеска, ума, низости, грубости, талантов и утонченности создать столь прекрасный образ добра и красоты, лишенный всяких низких качеств и сохранивший лишь достоинства.

Был родовит и отец Дуси — пан Юлиан Новицкий-Довгвилович. Какой-то его давний-давний предок участвовал в известном сейме, закрепившем за каждым шляхтичем право вето и где чуть не каждый участник мог надеяться стать королем. Пан Юлиан был добр и честен. После смерти обожаемой жены он клялся, что никогда теперь не взглянет ни на одну женщину. Лгать он не умел вообще и всегда во всем был искренен. Как получилось он и сам не знал, но не прошло и года, и он женился вновь…

Дуся бродила по дому, по аллеям поместья, не находя себе места… Тогда на семейном совете и решили отправить ее учиться подальше от родных мест, в Петербург, в пансионат при католическом храме святой Екатерины на Невском проспекте, одном из лучших в столице.

Пансионат давал молодым дворянкам великолепное образование. Оно велось на французском языке, изучались также немецкий, латынь, широко проходили литературу, гуманитарные предметы. Для одаренных музыкально существовал класс вокала и фортепиано, где они преподавались как специальность. И вскоре уже Дуся пела в хоре и соло в церковных службах собора и на светских вечерах.

Девочек обучали изящным манерам и бальным танцам, но также и домоводству: шить, готовить различные блюда, дорогие и дешевые, рассчитывать домашний бюджет, ухаживать за больными…

Девочки жили подобно послушницам в уютных кельях, с окнами, выходившими во двор, но все равно жизнь города проникала и в эту обитель. А Петербург в конце XIX века бурлил, и отголоски споров и борьбы в социальной сфере и в культурных течениях вызывали живой интерес и волнения. Дуся, как и другие, искала свою правду и, многое продумав, осудила несправедливость миропорядка, затем, смешав понятия церковности и веры, прошла через безбожие, но, ужаснувшись, вернулась к вере, избрав мерилом поступков собственную совесть и практику деятельного добра…

На выпускной вечер съезжалось обычно много гостей — родственников, друзей, среди них — офицеры, светская молодежь. Оказался на том балу и направлявшийся на работу в Сибирь ученый-лесовод Константин Щуцкий.

Зал гудел, сменялись танцы, юные выпускницы в кружевах порхали по залу. И, подобно вальсу Наташи и Болконского, решались в музыкальном полете судьбы.

Как повествует наше семейное предание — судьбу Дуси решила мазурка. Пан Щуцкий был большим мастером этого танца, здесь находил выход его огненный темперамент. А Дуся, вся светлая, легкая, летала и кружилась с ним в паре, заставляя многих остановиться и наблюдать. Им хлопали, как артистам за удачные па, их вызывали на «бис».

А Дусе, в радостном возбуждении, виделись картины из прошлого: вот так же когда-то в поместье хлопали и шептали: «сейчас пани Новицкая будет танцевать!» — и в зал врывалась ее мать, невесомая, воздушная, но словно одержимая, в безумном темпе летела вперед, а отец, несмотря на дородность, догонял ее, прыгал, скакал, падал на колени, выделывал всевозможные антраша…

Пан Щуцкий и Дуся получили особый приз за мазурку… Они не могли уже остановиться, они плыли и летели, пока не прекратилась музыка, стал мигать свет, возвещая об окончании бала. Они остановились тогда в недоумении. Что же может быть дальше?

И тут пан Щуцкий сделал ей предложение…

Но он был на 16 лет ее старше. И ехал в Сибирь, быть может, навсегда. А Дуся была так молода и неопытна, боялась диких лесов, мечтала жить в Петербурге… Но все равно… Его предложение она тут же приняла. И знала, что это священно и навек. Что бы ни случилось, она останется ему верна.

А далее шла жизнь, полная трудностей и радостей. Через несколько лет родилась дочь Хелена (Галина), потом сын Юлиан. Из Екатеринбурга они переехали в Барнаул, где Константин Онуфриевич получил более крупное лесничество, затем добился права получить назначение в Петербург… Теперь Дуся жила в любимом городе Петербурге не гостьей, не маленькой послушницей в келье, а своей милой и доброй семьей, устойчивой и полной надежд.

Глава XX

Ю.К.Щуцкий

…Галя трясущимися руками держала повестку — вызов явиться в НКВД на Литейный проспект Щуцкой Антонине Юлиановне… Бабушка Дуся! Да она же почти не может ходить, только по квартире, в стоптанных тапочках, еле волоча ноги. После ареста сына она побледнела, сгорбилась, как тень бродила между комнатой и кухней, по-прежнему выполняя свою работу, — варила, мыла, шила.

Как же это… Зачем ее вызывают? Что они имеют в виду? Ведь не может быть, чтобы таких старых людей забирали или высылали…

Дусю стали собирать. На распухшие ноги еле нацепили чьи-то старые большого размера туфли, и Галя потащила ее в НКВД…

В кабинет разрешили войти вместе с дочерью, чтобы та держала ее под руку. За столом сидел какой-то чин в форме, верно, следователь. Он указал на стулья и подал бумагу. Дуся надела очки.

Щуцкий Ю.К. осужден по статье № 58 Уголовного кодекса СССР на десять лет лишения свободы в дальних лагерях без права переписки.

— Вам предоставлена возможность пребывания в Ленинграде при условии подписки о невыезде, — чин подвинул ей другую бумагу, указал где подписать, — в случае нарушения последуют репрессии.

Дуся расписалась.

— Как могли осудить его без суда и адвоката? Без опроса свидетелей и защиты?

Чин посмотрел на нее удивленно и презрительно:

— Выдумки буржуазного судопроизводства… Главное доказательство виновности — это показания самого обвиняемого. Вот они.

Он подал Дусе лист бумаги, тесно исписанный легкими широкими строчками с петлями и взлетами.

— Знаком вам этот почерк?

Почерк был до боли знаком. Он был родным, и буквы казались живыми и говорящими больше, чем слова. Потому что слова были невозможными: «Признаю, что я матерый контрреволюционер и вредитель…» — Галя тоже читала и не верила глазам.

Он признавался, что сразу после революции начал активную «подрывную деятельность», намеренно вредя развитию советского общества. Он «готов разоружиться» как «вредитель и саботажник», который совершил с целью разложения сознания советских людей различные «вылазки». … В конце он соглашался, что подобных ему следует «выкорчевывать из общества» и еще что-то в том же духе.

— Так это его почерк?

— Почерк его, — сказала Дуся, — но… но слова — нет!.. Никогда в жизни он таких слов не произносил: матерый, двурушник, вылазки… Это не его слова!

— Вы тут не разводите агитацию! — отрезал чин. — Забыли — где находитесь? Ваш сын — завербованный агент и враг народа!

Дуся встала — прямая, легкая, со смелыми молодыми глазами:

— Мой сын — честнейший человек!.. Что с ним сделали, я хочу знать… Как это человека, не сказавшего в жизни ни слова лжи, вынудили написать на себя такой гнусный пасквиль?

Она стояла, смотря прямо в глаза требовательно, будто этот энкаведешник был обязан подчиниться. Дворянка! Потомок шляхты, страха не ведавшей — хоть голову мечом руби — не унизятся.

— Вы ответите… — сказал чин, багровея, — за такие слова.

— Что мне? Моя смерть не за горами. Я вас не боюсь…

Чин, со зловещим лицом, собирался нажать на кнопку.

Галя вскочила, схватила Дусю за руку, умоляюще залепетала:

— Постойте, не слушайте ее, не обращайте, пожалуйста, внимания. Вы же видите — старая больная женщина. Мать!..

Он колебался. Видимо, имел определенные инструкции и не знал, как тут посмотрит начальство. Невысокий, наверное, чин.

Галя твердила:

— Мы прочитали, все поняли, мы все поняли — подписка дана. Можно теперь нам уйти?..

Он отвернулся. Лицо все еще багровое.

— Уходите.

На улице Дуся снова сникла, тяжелее прежнего двигалась, останавливалась:

— Зачем ты помешала? Где твоя гордость? Ты предала Юлиана!..

Пройдет много лет, и в 1958 году такой же чин объявит о посмертной реабилитации Юлиана Константиновича Щуцкого «за отсутствием состава преступления». Он это скажет деловым тоном, без раскаяния или ощущения катастрофы, с профессиональной убежденностью в правильности очередного политического направления.

Бабушка Дуся не дожила до реабилитации — умерла в блокаду от голода. И в последние свои дни, даже в бреду, она все говорила о сыне, надеялась на его спасение.

Как-то сказала:

— Пройдет 50 лет, и имя Юлиана будут повторять с уважением и достоинством… Теперь же — власть тьмы.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 4(315) 19 февраля 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]