Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 4(315) 19 февраля 2003 г.

Альберт ЛАПИДУС (Балтимор)

НАС МАЛО ОСТАЛОСЬ, НАМ МНОГО ДОСТАЛОСЬ*

ЧАСТЬ II

В ПАРТИЗАНАХ

Мы бежали из Минского гетто 10 апреля 1942 года. Нас было 24 человека. Тогда казалось: если останемся живы, каждый из нас всегда будет отмечать этот день как второй день рождения. Добрались до Колодинского леса, что в 43 километрах от Минска. В лесу ещё лежал глубокий снег. Вокруг удивительная, непривычная тишина, которая радует и одновременно пугает — боишься услышать окрик: «Halt!»

И.А.Лапидус, 1943 г.

Все собрались вокруг костра. Отец произнёс краткую речь. Внешне он казался спокойным, но голос выдавал волнение. Люди были радостно возбуждены: мы уже не узники гетто, мы — партизаны, впереди — борьба. Наше вооружение: 4 винтовки, 2 нагана, пистолет и несколько гранат. Кто-то спросил:

— С чего начинать будем?

— С добывания еды, — не то в шутку, не то всерьёз последовал ответ.

Мы были ужасно голодны. Отец послал в деревню двух мужчин раздобыть что-нибудь из еды. У одной из наших женщин оказались два куска хозяйственного мыла (в военное время — огромная ценность), отдали их для обмена на продукты. Ждали посланцев долго, нервничали, думали, что попались в лапы к полицаям. Под вечер они явились, принесли полмешка картошки, две курицы и пустое ведро. На костре готовили наш первый партизанский ужин. Каким он нам казался вкусным!

Спали на снегу, подложив хвойные ветки. Поздно вечером пошёл сильный дождь, он лил всю ночь, промокли до нитки. Для охраны лагеря нужно было поставить часового. От усталости, от пережитого страха и волнений люди едва держались на ногах. Отец решил, что правильнее будет первым часовым поставить свою жену. Правда, она не только не могла стрелять, но даже не знала, как держать винтовку. Часовые должны были сменяться каждые три часа. Во время маминого дежурства папа не спал, постоянно подходил к ней, ободрял, за деревьями маме всё время мерещились немцы, а крик совы просто приводил её в ужас. Таким мне запомнился первый партизанский день.

Постепенно обживали лагерь. В деревне раздобыли лопаты, два топора и пилу, собрали шалаши, соорудили для кухни стол. Провели первое собрание, на котором Израиля Абрамовича Лапидуса, моего отца, выбрали командиром отряда. Начальником штаба стал кадровый военный, лейтенант Сагальчик, а партгрупоргом — Вольф Лосик. Сагальчик был человеком угрюмым и замкнутым. Лосик любил поговорить и раздражался, когда его перебивали. Вид спящего Лосика меня очень пугал. Он спал с открытыми глазами. Смотришь на человека — глаза открыты, а он самым натуральным образом спит. Сам удивляюсь, как в моей памяти запечатлелись порой просто несущественные подробности, например, кто во что был одет, какие у кого были любимые словечки, привычки и т.п.

В начале войны через эти леса с боями отступали наши воинские части. И когда начал таять снег, партизаны находили на земле винтовки, автоматы и даже ручные пулемёты. На первых порах это был единственный источник оружия, потом его добывали в бою. Лично для меня таяние снега и наступление тёплых дней принесло много мучений. Из гетто я вышел в валенках. Когда стало очень жарко, я всё равно продолжал ходить в валенках, так как босиком по шишкам ходить никак не мог — очень больно, а ходить приходилось много, мы часто меняли расположение отряда. На мои ноги страшно было смотреть: от жары они стали иссиня-красными, от прелости слезала кожа. Взрослые меня жалели и, когда бывали с какими бы то ни было заданиями в деревнях, всегда искали для меня ботинки, но всё безрезультатно. Мои муки закончились, когда в отряде появился молодой партизан из местных жителей — мой спаситель. Он сплёл мне из лозы лапти. Какое это блаженство! Ходить в них было легко и мягко, а когда выходил из воды (часто приходилось пробираться по болотам), они тут же просыхали.

Злейшими врагами партизан были комары. Мы их звали «фрицами». Даже трудно представить, какие полчища этих насекомых пожирали нас живьём. Руки, ноги, лицо, голова — все было искусано и расчёсано до крови. Порой лицо превращалось в кровавую маску. Из-за комаров у моей мамы ноги были покрыты сплошной гнойной коркой. Приходилось раны заматывать бинтом, а когда она снимала повязку, открывались куски живого, кровоточащего мяса. Это было ужасно. У деревенского фельдшера раздобыли маленький пузырёк со спиртом. И по его совету мама, превозмогая боль, смазывала этим спиртом ноги. Так ей удалось избавиться от жуткой инфекции.

Однажды на большой лесной поляне партизаны обнаружили несколько советских парашютов. На них, очевидно, из подбитых в воздушном бою самолётов выбрасывались наши лётчики. Эти парашюты мы использовали как палатки. Внутри такой палатки перед сном из тлеющих головешек создавали дымовую завесу. Так, хотя бы на короткое время, спасались от комаров. Я останавливаюсь на таких деталях нашего быта, чтобы показать, что партизанская жизнь складывалась не только из одних боевых операций.

Много сложностей возникло с питанием. На первых порах продукты добывали в деревнях. Со временем, когда отряд вырос и лучше вооружился, нападали на гарнизоны, устраивали на дорогах засады, отбивали у немцев обозы с продовольствием. Но всё это было позже. Было бы неправдой утверждать, что крестьяне охотно делились с партизанами своим хлебом, картошкой и салом. Приходилось прибегать к угрозам. Иной мужик, бывало, не выдержит и со злостью скажет: «Днём грабят немцы и полицаи, а ночью вы являетесь. Совсем житья нет». И тут же добавлял: «Вам надо наведаться к моему соседу Степанычу. Когда растаскивали колхозное добро, он хапанул больше других». Такие ночные визиты партизаны в шутку окрестили «бомбёжками». Но «бомбили» избирательно, последнее не забирали. Речь сейчас идёт о весенне-летнем периоде 1942 года, когда немцы ещё не угоняли молодёжь в Германию, не сжигали целиком деревни и не убивали крестьян. А когда фашисты начали массовый террор против местного населения, тогда в лице партизан народ увидел своих защитников и помогал им, как только мог.

Летом 1942 года в тех местах, где находился наш отряд, появился капитан Красной Армии Никитин. Он был направлен командованием в немецкий тыл с заданием объединить небольшие отряды и группы в большой партизанский отряд. Отряд Никитина пополнялся также военными, бежавшими из немецкого плена, и так называемыми «приписниками». «Приписниками» в народе окрестили тех военных, которые не смогли вырваться из немецкого окружения, бродили по деревням и сёлам в поисках пищи и крова и находили приют у деревенских женщин-солдаток. Мужья их были на фронте — кто знает, живы или нет, — а в хозяйстве рабочие руки всегда нужны. Партизаны ночью пробирались в деревню, предварительно разузнав, в каких хатах проживают «приписники», и звали их в отряд. Многие из них шли не раздумывая, а некоторых приходилось силой вытаскивать из тёплых постелей. Капитан Никитин встретился и с моим отцом. Оказалось, что они знакомы. Никитин был минчанином, в 20-е годы — беспризорник, затем — воспитанник детского дома, еврей, хотя внешне абсолютно не похож. Фамилия Никитин ему была дана в детдоме. Так наш небольшой отряд стал частью отряда капитана Никитина, но не надолго. Количество партизан в отряде Никитина быстро увеличивалось. Людей принимали без особой проверки, и не исключено, что гестапо удалось внедрить в отряд из числа военнопленных своих осведомителей. Как-то так получалось, что о всех важных действиях отряда фашисты были заранее осведомлены.

Однажды немцы двинули на отряд большую воинскую часть. Завязался жесточайший бой. Никитин был человеком удивительной храбрости, и в бою своей личной отвагой подавал пример подчинённым. Пытаясь восстановить в памяти подробности того боя, перед моими глазами встаёт облик самого Никитина: в кожаной тужурке, без фуражки, с маузером в руке и с голубой косынкой на шее. Как избирательна память — запомнилась косынка, узлом завязанная на шее. Возможно, это был подарок влюблённой в него партизанки… У немцев был бесспорный перевес, пришлось с потерями отступать. Отряду был оставлен только один путь для отхода — жуткое болото с трясиной. Когда мы начали отступать по открытому пространству болота, на окружающих деревьях уже сидели немецкие снайперы. Помню, как одному партизану снайпер прострелил навылет щёки и язык. Сомкнуть челюсти он не мог, ходил с открытым ртом, язык, высунутый наружу, представлял кровавое месиво, замотанное бинтом. Партизан выл от боли. Взрослые, чтобы не утонуть в трясине, винтовками опирались о кочки, руками цеплялись за кустики. Самостоятельно я бы не прошёл это болото. Отец меня нёс на спине, а когда начинал тонуть, партизаны Иосиф Янкелевич и Григорий Фельдман подхватывали меня и помогали выбраться отцу. Был момент, когда пуля взрыла болотную жижу и буквально перед моим носом вошла в кочку. После этого боя Никитин собрал оставшихся в живых партизан и заявил, что намерен совершить глубокий партизанский рейд к линии фронта и с тыла прорвать вражескую оборону. Это был рискованный план: предстояло с боями преодолеть всю оккупированную территорию. Отец сказал Никитину, что для него этот план нереален — рейд такого масштаба будет не под силу многим из его отряда. Отец предложил каждому решать: идти на прорыв линии фронта или оставаться партизанить в здешних лесах. Никитин согласился с доводами отца. Наша группа из бывших узников гетто осталась почти в полном составе, только несколько человек пошли с Никитиным.

Этот отряд совершил героический рейд, с боями прорвался через линию фронта, вышел к своим, где Никитина, вместо того, чтобы представлять к званию Героя, арестовали как немецкого шпиона… В 50-х годах его реабилитировали, но Никитин не стал возвращаться в Минск, остался на Севере, где вскоре умер.

Наш отряд поддерживал связь с подпольным центром гетто. Из отряда в Минск уходили связные и выводили из гетто людей. Каждого спасённого встречали, как родного — тепло, сердечно и с бесконечными расспросами: за колючей проволокой у всех остались родственники и друзья.

Партизаны Налибокской пущи

Партизанская жизнь сопряжена с многими трудностями, но сознание того, что ночью не будет погрома и не поведут к яме на расстрел, придавало силы переносить все лишения и невзгоды. Происходила такая мобилизация нервной системы, что люди почти не болели. Правда, одного нашего партизана, Иосифа Янкелевича, свалил брюшной тиф. Болел тяжело, состояние усугублялось отсутствием медикаментов и летним зноем. В самый разгар болезни отряду срочно пришлось сниматься с места, так как разведка сообщила, что в ближайшую деревню прибыл немецкий карательный отряд — кто-то донёс фашистам, что в этом лесу обосновались партизаны. Мы залили водой костёр, быстро соорудили из жердей носилки, на которые уложили Янкелевича, и двинулись в болото. Проваливаясь в болотной трясине, партизаны несли больного товарища. Одни несут, а на очереди другая четвёрка готова в любую минуту их подменить. Казалось, только недавно эти же люди могли повздорить из-за большего куска мяса из котла или лучшего места в палатке, тем не менее, в боевой обстановке всё это забывалось.

Летом 1942 года на шоссе Пуховичи-Старые Дороги отец провёл первую боевую операцию. 60 партизан устроили засаду и атаковали колонну гитлеровцев, ехавших на 10 автомашинах. После первого залпа, когда фашисты начали выскакивать из машин, завязался бой, который вскоре перешёл в рукопашную схватку. В какой-то момент перевес уже был на стороне немцев, и тогда мой дядя Семён вскочил на грузовик и закричал: «Бей их за Тростенец и Тучинку!» Эти слова подействовали сильнее, чем хрестоматийные призывы «За Родину! За Сталина!» С яростью дрались бывшие узники гетто: 74 трупа оставили гитлеровцы на дороге, 8 их солдат подняли руки вверх. Трофейное оружие заметно пополнило арсенал отряда. Партизаны находились в приподнятом настроении. Несколько дней обсуждали у костра подробности боя. Особенно всех веселил мой «героический поступок», когда я подошёл к пленному немцу, пнул его ногой и выкрикнул: «Гитлер капут!»

По окрестным деревням прошёл слух о евреях-партизанах, которые уничтожили большую колонну гитлеровцев. Это известие не очень-то обрадовало некоторых партизан из соседних отрядов, известных своими разглагольствованиями о евреях-трусах, которые, якобы, не хотят воевать, «отсиживаются в Ташкенте», а на оккупированной территории их, «как стадо баранов», ведут на расстрел. Этих критиканов почему-то не смущали, скажем, большие колонны наших военнопленных — подчёркиваю, военных, а не стариков и детей — безропотно идущих под конвоем лишь нескольких автоматчиков. К сожалению, на первом этапе войны такое отношение к евреям наблюдалось повсеместно. Наш отряд постепенно становился многонациональным. Явных проявлений антисемитизма у нас не было. Бойцы нашего отряда — белорусы, русские, украинцы — видели в евреях надёжных товарищей, которые умело воюют, не прячутся за спины других, рвутся на самые рискованные задания, никогда не бросят на поле боя раненого, вынесут его, даже рискуя при этом собственной головой. Отсутствие антисемитизма в отряде, бесспорно, было также обусловлено и авторитетом командира. Партизаны очень уважали, ценили и любили отца. Он заслуживал такое к себе отношение.

Нет необходимости в строгой хронологической последовательности описывать все боевые операции отряда. К тому же, спустя более полувека это практически невозможно. Буду останавливаться на тех событиях, которые наиболее остро врезались в память и заслуживают того, чтобы о них рассказать.

Умение командовать проявляется не только в наступательном бою, но не в меньшей мере и при вынужденном отступлении, если удаётся его осуществить с минимальными потерями. В этой связи вспоминается такой случай. Немцы начали крупномасштабную операцию против партизан с использованием артиллерии. Ввязываться в бой с такими силами противника — равносильно самоубийству. Командование нескольких партизанских отрядов решило укрыться на острове, окружённом со всех сторон непроходимым болотом, полагая, что немцы туда не сунутся. Местное население называло этот остров «волчьим», как бы этим подчёркивая, что нога человеческая туда не ступала. Оказалось, что немцы знали об этом острове как о возможном укрытии для партизан. И, хотя преодолевать такое топкое болото гитлеровцы не рискнули, но их миномёты «перепахали» остров вдоль и поперёк. Укрывшиеся там отряды понесли большие потери. Интуиция подсказала отцу, что в данной ситуации нужно выбрать другую тактику: не следует забираться в глухие, труднодоступные места, потому что именно там и будут искать партизан. Разведка сообщила, куда прибыли главные силы немцев. И отец принял решение расположить отряд в непосредственной близости от них, рассчитывая на то, что немцы не додумаются искать партизан, как говорится, у себя под носом. Мы двинулись в путь, соблюдая величайшую осторожность, обходили населённые пункты и большие дороги. Правда, в одном месте пришлось вброд переправиться через реку, а в основном наш путь пролегал через болота. Остановились буквально в одном километре от немцев. В бинокли была видна не только их техника, но даже регулировщики на дороге. Страху было много. Когда стемнело, немцы начали жечь огромные костры. В ночной тишине мы слышали их речь и звуки губной гармошки. И тут последовал приказ отца:

— Разжечь костры и сушиться!

У некоторых партизан сдали нервы:

— Товарищ командир, не делайте этого, мы все погибнем!

Как и предполагал отец, немцы не обратили внимания на наши костры, приняв их за костры одной из своих частей, а мы пока обсушились и согрелись. В течение этой карательной акции гитлеровцев отряд совершил несколько удачных маневров — обошлось без потерь.

Отец дорожил людьми и, в отличие от многих партизанских командиров, не придерживался принципа: «любой ценой». Каждую боевую операцию он тщательно продумывал, но на войне без потерь не бывает. Немало их было и у нашего отряда. О двух случаях, которые особенно сильно меня потрясли, хочу рассказать.

Нашим партизанским врачом был Володя Налибоцкий, студент-старшекурсник Минского мединститута. Это был застенчивый, интеллигентный парень, всегда с мягкой, приятной улыбкой на лице. Володя участвовал во всех боевых операциях отряда как рядовой боец, но, кроме винтовки, с ним всегда была санитарная сумка. Как-то одному партизану во время боя осколком ранило ногу. Это было на моих глазах. Володя тут же скальпелем сделал разрез, достал осколок, наложил повязку, и партизан смог самостоятельно передвигаться. «Ошибись я на миллиметр, — уже потом, после боя, рассказывал Володя, — мог зацепить нерв, и нога повисла бы, как плеть». Он был божьей милостью хирург. Володя погиб, делая перевязку раненому партизану во время одного из боёв. В отряде был траур. Его очень любили.

Никак не могу забыть также случай нелепой гибели командира взвода Андрея Столбова, высокого, крепкого сибиряка. Срочную службу он проходил в Белоруссии, здесь его и застала война, затем — плен, побег и встреча в лесу с нашими партизанами. Нельзя сказать, что он был компанейским парнем, больше молчал и слушал, но была в нём та основательность, надёжность и степенность, которые привлекают людей. Отец назначил его командиром взвода. Характерная деталь: уже будучи командиром взвода, самый тяжёлый груз Столбов всегда во время переходов взваливал на себя. С бойцами взвода был строг, но справедлив. Однажды после успешной боевой операции взвод с трофеями возвращался в лагерь. Все были в отличном настроении. Несчастье случилось по прибытии. У партизана Климовича в стволе винтовки остался патрон. Затвор не был поставлен на предохранитель. Когда он с винтовкой в руках спрыгнул с телеги, винтовка прикладом стукнулась о землю, произошёл самопроизвольный выстрел — и стоящий рядом Андрей Столбов был убит наповал. Трудно передать, как все переживали эту смерть. Виновник случившегося был на грани помешательства, хотел покончить с собой. У Андрея осталась молодая жена, Муся Эпштейн, они поженились в партизанах.

Из возникших в отряде супружеских пар обращали на себя внимание Абрам и Аня Халявские, ей тогда было 18 лет, ему — 22. Аня была красавицей: большие серо-зеленые глаза, густые каштановые волосы, красивый, чуть вздёрнутый нос, обворожительная улыбка. Абрам внешне был абсолютно непривлекательным, я бы даже сказал, некрасивым. И глядя на них обоих, у всех вначале возникал вопрос: что она в нём нашла? А нашла она в Абраме своего спасителя.

…Они случайно оказались рядом в колонне, которую гитлеровцы во время погрома гнали на расстрел. На одной из узких улиц Абрам толкнул Аню в подворотню большого дома и тут же последовал за ней. Через проходной двор они выскочили на другую улицу, а когда стемнело, пробрались через колючую проволоку в русский район. Ночь просидели в развалинах какого-то дома. Утром вышли из города. Больше недели блуждали по лесам. Абрам заходил в деревни раздобыть еды, Аня обычно оставалась в лесу. Выручало то, что у него была типично русская внешность. Он везде представлялся как Андрей. Однажды какой-то старик проявил к нему особую участливость, сытно накормил, дал с собой еды и подсказал, где искать партизан. В отряд Абрам и Аня пришли уже мужем и женой.

Отец назначил Абрама Халявского командиром группы подрывников. Абрам обладал смелостью, выдержкой, выносливостью. По такому же принципу подбиралась вся группа. Какие это были разные и дружные ребята! Самыми неразлучными друзьями были Володя Розанов, цыган, в прошлом — конокрад, и Наум Борушанский, математик с университетским образованием. На войне друзей выбирают совсем не так, как в мирное время. Здесь цена поступка — зачастую жизнь или смерть товарища. Вспоминается такой случай. Группа Халявского возвращалась в отряд после очередного взрыва. Проходя мимо одной деревни, решили отоспаться в стоящем на отшибе сарае. Володя Розанов полез на чердак, остальные разместились внизу, заснули, как убитые. В это время через деревню проходила небольшая группа полицейских, и кто-то им подсказал, что в сарае укрылись партизаны. Полицаи начали по сараю стрелять, от зажигательных пуль загорелась соломенная крыша, огонь перекинулся на чердак. На Володе Розанове загорелась одежда, он получил немыслимые ожоги. Отстреливаясь, стали ползком выбираться из сарая. Наум Борушанский вытащил на себе обгоревшего друга. Халявский и Агинский строчили из автоматов, прикрывая отход. Вскоре стрельба полицейских прекратилась.

Состояние Володи было угрожающим. По всем медицинским канонам, при такой большой обожжённой поверхности тела человек обычно не выживает. На страдания Володи невозможно было спокойно смотреть, он умолял пристрелить его, так как не было сил терпеть эти жуткие боли. Кто-то сказал, что при ожогах хорошо помогает гусиный жир. Тут же были посланы гонцы в ближайшие деревни. Этим жиром смазывали обожжённые места. И произошло чудо, которое возможно только на войне, — Володя стал поправляться! Это было для всех большой радостью.

П.К.Пономаренко, автор печально известной радиограммы 1942 г., запрещавшей принимать в партизанские отряды евреев, бежавших из гетто.

Подрывники в отряде находились на особом положении: ими восторгались, им завидовали те, кого не зачислили в их группу, поварихи старались их сытнее накормить, а я буквально не отходил от них и, как никто другой, впитывал в себя все подробности их рассказов. Им приходилось порой по несколько суток — и в летний зной, и зимнюю стужу — неподвижно лежать и ждать появления поезда. И вот, наконец, слышен стук вагонных колёс и шум паровоза. Тут важно, чтобы не сдали нервы: быстро заложить заряд и произвести взрыв в нужный момент — не раньше и не позже, — а затем как можно быстрее уносить ноги. К моменту, когда уцелевшие от взрыва гитлеровцы откроют по ним стрельбу, нужно успеть подальше отойти.

На боевом счету отряда — 23 спущенных под откос вражеских эшелона с живой силой и техникой. Это много, даже очень много. За такие подвиги присваивали звание Героя Советского Союза, но не всем и не всегда…

Что говорить о наградах, если Начальник Центрального Штаба партизанского движения, Первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии П.К.Пономаренко направил осенью 1942 года командирам партизанских формирований радиограмму, запрещавшую принимать в отряды евреев, бежавших из гетто, якобы, потому, что среди них могут оказаться немецкие шпионы. Более кощунственного «аргумента» невозможно было придумать. Для тех командиров, которые и раньше не принимали евреев, радиограмма П.К.Пономаренко стала не только директивой, но и официальной «индульгенцией». Объективности ради нужно сказать, что среди партизанских командиров были и трезвомыслящие, порядочные люди, которые игнорировали это указание и всё-таки продолжали принимать евреев в отряды.

Окончание следует.


*Продолжение. Начало см. «Вестник» #2 (313), 2003 г.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 4(315) 19 февраля 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]