Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 4(315) 19 февраля 2003 г.

Капитолина КОЖЕВНИКОВА (Балтимор)

ПОД ТИХИМИ ДОЖДЯМИ ЮРМАЛЫ

—Что, опять дождь? — огорченно восклицает наша соседка по комнате в Доме творчества писателей, грузинка Манана. — Вчера был чудесный закат, и я собралась позагорать.

— Загорать будете в Сухуми или Гаграх, когда вернетесь, — говорю я ей.

Она смеется в ответ:

— Да, Прибалтика есть Прибалтика.

После холодного купания. К.Кожевникова с внуком. Юрмала.

Вот именно. И не надо огорчаться, требовать, ждать от нее то, что она не всегда может предоставить. И когда ты примешь как данность хмурое небо, готовое в любой момент пролиться влагой, все становится на свои места. Ты берешь зонтик и бредешь по улочкам Юрмалы, мимо деревянных домов, совсем не похожих на русские срубы. Всё здесь сдержанно, лаконично, без излишеств, без аляповатых украшательств. И ничего как бы нет особенного во всем этом скучноватом пейзаже, но пройдешь десять-двадцать минут, и тебя охватит в этих чужих местах чувство покоя и уюта. И покажется, что эти посеревшие от частых дождей домики излучают тепло.

Я любила многие края нашей огромной страны. Собственно, и жизнь-то прошла в беспрестанных поездках. В каждом месте есть что-то свое, неповторимое. Все они вызывают разные чувства, затрагивают разные струны души. Но только здесь, в Юрмале, в Латвии, я испытывала это ощущение покоя, мира с собой и со всем, что тебя окружает. Не хотелось вести наших извечных споров с неизменными вопросами «кто виноват и что делать», а вот только идти под этим теплым летним дождиком и слушать, как покачиваются вершины сосен, как переливаются в них живые соки.

Думаете, это мои фантазии? А вот и нет. Если прислонить ухо к сосновому стволу, то можно услышать токи его жизни. А можно и не услышать. Ветви дерева еще покрыты зелеными иглами, а оно уже умирает. Время его сочтено.

Меня научил этому известный латышский поэт Имант Зиедонис, человек во многом необычный, наделенный особым пониманием, вернее даже, чувствованием природы. Это такой же дар, талант, как музыкальный слух или умение писать стихи, владеть кистью художника.

На даче Зиедониса, на внутренней лестнице, ведущей вверх, висело полотенце десятиметровой длины, на котором красным и черным были вышиты какие-то странные узоры, скорее — знаки. Это подарок любимому писателю от латышских мастериц. А народное творчество тут берегут исстари.

Я вгляделась и увидела на полотнище что-то вроде крестов или древних свастик (не надо пугаться этого слова, которое замарано нацистами), стилизованных дубовых листьев. Были там изображения солнца, веток папоротника, какие-то крючки, завитки, круги и эллипсы.

— Это не простое полотенце, как вы, наверное, уже догадались, — объяснил Зиедонис. — Все эти знаки у древних латышей, еще в пору их язычества, были чем-то вроде письменности. На этом полотне, как мне объяснили вышивальщицы, зашифрован, если можно так выразиться, определенный текст, прославляющий природу, жизнь. Я смотрю на это послание моих прапрадедов, и мне кажется, что это завещание нам — беречь природу, жить в мире и согласии с нею…

Это было так созвучно моим мыслям в те времена. Потому-то мы и подружились с Имантом, его женой Аусмой, актрисой драматического театра. Я проехала с ними по многим местам Курземе, увидела столетние дубы, которые были под государственной охраной, старинные полуразрушенные замки, которые Иманту так хотелось восстановить.

Вообще, мои взаимоотношения с Латвией были многосторонними. Ну, во-первых, в Риге жила тетка моего мужа Иосифа, наша колоритная Суламифь, в просторечии — тетя Соня. Она очень громко говорила, беспрестанно дымила папиросами «Беломорканал». У нее были вздыбленные курчавые, уже поседевшие волосы, чуть приплюснутый нос — ну, настоящий Михоэлс, говорил Ося.

Тетя Соня работала ткачихой на фабрике «Ригас Аудумс», любила рассказывать, как она ходила на первомайские демонстрации в своем родном городе Лодзь, в Польше, с красным «штандаром», ругала латышей на чем свет стоит, называла их фашистами, которые «вам еще покажут». При этом ее сын не то дважды, не то трижды женился на латышках, и две ее внучки росли у бабушки в деревне и почти не говорили по-русски.

А вообще, тетя Соня была добрейшим человеком, и мы, бывая в Риге, пользовались ее гостеприимством. Она приезжала и к нам, подружилась с моей матерью. Ее муж, Виктор Васильевич Барабанов, в отличие от своей супруги, отличался мягким нравом, хоть и занимал солидный пост на Прибалтийской железной дороге.

И еще. Иосиф воевал в Латвии. И как-то он захотел посетить места, которые освобождал в 1944-ом году. Собственный корреспондент «Комсомолки», моя коллега и подруга Оля Васильева дала нам машину с шофером, и мы проехали по тем дорогам. Кандава, Кулдига — городки с непривычными названиями. Уютные улочки, ярко-желтые ноготки на зеленых, аккуратно подстриженных лужайках. Мягко звучащая латышская речь.

А между прочим, я слышала ее еще в детстве, в моей деревне Ивановке, на Южном Урале. Брат отца, дядя Ваня, познакомился с красивой девушкой Кристиной из латышской деревни, что располагалась километрах в пятидесяти от нашей. Еще до революции, по инициативе Столыпина, появились в здешних краях поселенцы из Латвии, Эстонии, Украины. Да так и остались.

Я помню нашу тетю Хрестю, как мы ее называли, уже немолодой, отягощенной трудной вдовьей жизнью. После смерти мужа она осталась с тремя детьми. Иногда к ней приезжали родственники, и мы слушали чужой язык, как слушают музыку. «Латыши приехали», — говорила мама и начинала заводить тесто. Кристина жила бедно, надо было помочь ей по-людски встретить и угостить родичей. Те привозили с собой семена бобов, астр, корневища ирисов. Потом эти цветы украшали наши палисадники.

Несмотря на свой отнюдь не южный климат, жители Латвии — отменные садоводы. Имант Зиедонис рассказал мне о судьбе необычного человека, к тому времени уже умершего. Петерис Упитис был садоводом-селекционером. Но о нем позже.

А сейчас вернемся в Дом творчества, куда мы любили приезжать с внуком Денисом. Дочь, выросшая под молдавским солнцем, не очень-то жаловала эти края.

По сравнению с другими писательскими Домами «Дубулты» были более аристократичны. Сюда было не просто достать путевку. Муж тяжело болел, врачи категорически запретили ему юг, и мы стали ежегодно приезжать сюда, на Рижское Взморье.

По соседству с нашим Домом располагался санаторий Совмина Латвии, который облюбовали высокие гости из Москвы. Однажды (это было очень давно) я поднялась пораньше и решила прогуляться вдоль моря, поискать кусочки янтаря, которые волны иногда выбрасывали на прибрежную полосу вместе с водорослями.

Бреду себе потихоньку, а навстречу — человек с очень знакомым лицом, в сопровождении двух молодых, крепкого сложения, мужчин. «Где я его видела?» — лихорадочно проносится в мозгу. Так и не вспомнив, я в растерянности здороваюсь с этим знакомым незнакомцем. «Здравствуйте», — спокойно отвечает тот. И только тут я соображаю, что это не кто иной, как Алексей Николаевич Косыгин, член Политбюро ЦК КПСС, председатель Совета Министров СССР, чьи портреты висят на всех больших зданиях страны.

Разгуливали тут и глава французской компартии Жорж Марше, высокий, импозантный мужчина, и маленький Луис Корвалан, и многие другие деятели.

А в нашем Доме шла своя жизнь. Перед обедом сходились в большом красивом вестибюле. Группы, группки, семьи, одиночки. Иной раз такие одиночки, от которых шума больше, чем от целой кампании. Вот выкатывается из лифта поэт Григорий Поженян, невысокий, достаточно упитанный, усатый, со смеющимися глазами. И начинаются байки, рассказы, неповторимый Гришин фольклор, шутки и приколы, как теперь говорят в России.

Однажды подходит Поженян к нашему Дениске, который в то время перешел во второй класс. Денис держит на коленях блокнот и что-то в нем черкает.

— Что это у тебя? — спрашивает Поженян.

— Пишу роман, — важно отвечает Денис.

— Роман?! И как же он будет называться?

— Пожар в постели.

Поженян присвистнул:

— Ну, старик, название интригующее. Вот что, даю тебе неделю сроку. Потом соберемся, и ты нам прочтешь первую главу.

Ну, пошутил Гришка и пошутил, — подумали мы. — Обычное дело. Но время идет, вижу — Денис нервничает. А Поженян время от времени про работу над романом его спрашивает. Осталось три дня, два, один. Завтра, в четыре…

Утром внук не встает с постели. Подхожу: лицо пылает. Ставлю градусник: тридцать семь и восемь! Докупался в холодной воде!

— Да не простудился я, — говорит Дениска, заикаясь от волнения, — сегодня все соберутся меня слушать, а я написал всего пять строчек. Что мне теперь делать?

Муж пошел искать и отчитывать Поженяна — довел ребенка до нервного срыва — ничего себе шуточки!

В Дубултах мы встречали Даниила Александровича Гранина и его жену Римму Михайловну, известных московских драматургов Леонида Зорина и Михаила Рощина, симпатичную нам пару — Инну Гофф и Константина Ваншенкина, поэта Якова Хелемского. Приезжал сюда каждое лето с чадами и домочадцами Роберт Рождественский, Александр Борисович Чаковский со своей дамой сердца, импозантной белокурой латышкой.

С Инной Гофф мы бродили по окрестным сосновым борам, собирали чернику, грибы, говорили о жизни, о природе, о детях. Это была прелестная, скромная женщина, чьи песни мы все так любили тогда. Вернее, ее стихи, переложенные композиторами на музыку.

Поле, русское поле…
Светит луна или падает снег.
Счастьем и болью вместе с тобою,
Нет, не забыть тебя сердцу вовек.

Сколько лет прошло, а эти строки живут и живут во мне. И память об Инне, рано ушедшей из жизни.

Здесь, в Дубултах я познакомилась с одной необычной супружеской парой из Кишинева. Ихиль Шрайбман (какая писательская фамилия!), кажется, один из членов Союза писателей Молдавии, писал на идиш. Немного находилось смельчаков и энтузиастов, кто создавал свои произведения на этом языке, практически выкорчеванном в Советском Союзе, где не уставали похваляться великой дружбой народов.

Иосиф знал его еще в бытность нашей кишиневской жизни.

Когда температура в Рижском заливе была только семнадцать, кажется, на нашем пляже находилось только два купальщика: Ихиль Шрайбман и я. Мы долго шли по мелководью, чтобы, наконец, достичь того уровня воды, когда можно окунуться и немного поплавать. Но вот с берега раздается тревожный голос Марины:

— Ихиль, тебе уже хватит, выходи из воды.

Когда это повторилось и во второй раз, я обронила:

— Ваша жена относится к вам, как а идише мама.

Ихиль громко, от души рассмеялся:

— Если учесть, что Марина почти на тридцать лет моложе меня, и что она русская, то ваше замечание прямо в точку. А впрочем…

Я ужасно сконфузилась, захотелось провалиться сквозь землю, а вернее, сквозь море. Но что означает это «а впрочем»?

А означало это совершенно невероятную историю. У Ихиля умерла жена, с которой он прожил много лет, вырастил двоих детей. Он долго горевал. И вот решил отправиться в путешествие по Сибири. Сел на пароход, который шел по реке Лене. Увидел потрясающе красивые места и… одинокую молодую женщину. Марина только что разошлась с мужем-пьяницей и решила отвлечься от грустных мыслей, отдохнуть. Она работала учительницей в маленьком таежном поселке, у нее не было детей. И вот теперь она осталась одна.

И они, как пишут в романах, встретились и полюбили друг друга. Большая разница в возрасте? Но этот умный, приятный, интеллигентный человек с хорошими манерами просто пленил ее. Марина оставила свой поселок, школу, переехала в славный город Кишинев и — стала счастливой женщиной. Скоро она усвоила кишиневский говор, привычки. Я сама от них по сию пору не избавилась.

Но не это главное в этой истории. Чтобы читать произведения мужа в подлиннике, Марина выучила идиш, да так, что могла редактировать их. Сидят они на дубултском пляже, и Марина говорит:

— Ихиль, а вот в этом месте я сказала бы так, — и заканчивает фразу на идиш.

Шрайбман как истинный автор начинает возражать, доказывать свою правоту. В это время вмешивается сидящий рядом человек:

— Напрасно возражаете, ваша супруга права. Так будет звучать лучше.

Человек оказался раввином рижской синагоги, великолепным знатоком и иврита, и идиша. Молодец, Марина! Вот уж и вправду — «есть женщины в русских селеньях…» Чего только они не могут. Особенно когда любят.

Если перейти шоссе, а потом — железную дорогу, можно выйти к полноводной реке Лиелупе с живописными берегами. Здесь наш, уже 12-летний Денис поймал свою первую настоящую рыбу — окуня весом больше полкилограмма. Он ходил с нею по всему Дому творчества и горделиво показывал свой улов. Иногда мы брали лодку и плавали в предвечерние часы по тихой реке.

Перед входом в большую, очень светлую столовую нашего Дома был буфет, где хозяйничала худощавая, довольно суровая женщина по имени Айна. В шутку писатели называли ее Айна-Цвайна-Драйна. Она выдавала им коньяк, сухое вино — любителей этого было тут хоть отбавляй. А дети лакомились мороженым с вареньем из черноплодной рябины.

Когда был жив Павел Филиппович Нилин — Иосиф дружил с ним — мы часто прогуливались вместе по берегу. Он проявлял постоянный интерес к делам многострадальной русской деревни. А нам однажды рассказал, как был в командировке в старой, досоветской Латвии в 1938-ом году вместе с Евгением Петровым (но без Ильфа).

— Знаете, что мы купили перед отъездом в Москву? Не поверите — по пять брусков сливочного масла, обернутых фольгой. Каждый — по килограмму. Будущие оккупанты и тогда не ели досыта. Любопытно, не правда ли?

Да уж, куда любопытнее.

В те дни, часы, когда небо очищалось и наго выходило солнце, лучше этих сияющих белых песков трудно было что-либо вообразить. Такой день, когда он выпадал, казался долгим-долгим, счастливым-счастливым…

Когда погода хмурилась, мы тоже не скучали. Любимая прогулка — идти на местный рынок. А латвийские рынки были и красивы, и достаточно богаты по тем скудным временам. Мы покупали крупный, сочный, очень сладкий крыжовник, черную смородину, стручки сладкого горошка. А золотистая, только что закопченная салака с лоснящейся корочкой, которую рыбацкие жены, осторожно оглядываясь по сторонам, доставали из сумок! А домашняя латышская ветчина, пахнущая дымком! А черный хлеб, настоящий, рижский, а не московская подделка, которую мы, впрочем, тоже любили. Словом, было где разгуляться не избалованным хорошей едой «оккупантам».

Вхожу в вестибюль, мне навстречу идет невысокий плотный человек в годах, широко улыбается. В руках он держит два огромных стебля, скорее, похожих на ветви какого-то экзотического дерева, цветущих белых лилий, которые испускают сильный запах.

Это мой друг, Раймонд Густавич Боч. Каждый раз, когда мы приезжаем в Дубулты, он наносит мне визит с лилиями или розами. Но эти цветы не из магазина, а из сада Петериса Упитиса.

Мой коллега по «Комсомолке», а потом и по «Литературной газете» Саша Егоров, как-то вернувшись из командировки в Ригу, зашел ко мне и сказал:

— А я тебе привез хорошую тему. Имант Зиедонис рассказал мне об одном интересном саде. Это по твоей части. Поезжай!

И я поехала. Моим гидом как раз и был близкий друг покойного Упитиса, старый агроном, тогда работник минсельхоза республики Раймонд Боч.

Мы прибыли в городок Добеле. На окраине его и расположился уникальный сад, созданный руками, сердцем, талантом удивительного человека. 60 гектаров были использованы до единого метра. Чего только тут не было! Сирень, лилии, картофель, абрикосы, алыча, яблони, груши, японская стелющаяся айва…

Отец Упитиса был богатым земледельцем. После прихода Советов землю у него отняли, отдали колхозу. Старший брат Петериса эмигрировал в Австралию. А он, инвалид с детства, на костылях, остался в родной Латвии. Родители умерли. Сын скитался по разным районам, хуторам. Талантливый агроном-селекционер никак не мог найти применения своим способностям в новых условиях. В конце концов его заметил один влиятельный человек, заинтересовался им. Он помог «выбить» землю на окраине Добеле, построить большой дом. Здесь и поселился отшельник, здесь он и развернулся во всю мощь.

П.Упитис вывел новые прекрасные сорта картофеля, яблок, роз. Его сорта сирени «Памяти матери», «Небо Видземе» завоевывали первые места на конкурсах цветоводов, которыми так богата Латвия.

Человек он был неординарный. Отлично снимал фотоаппаратом, который прислал ему брат из далекой Австралии. Оттуда он получал и семена различных цветов, акклиматизировал у себя. Зимой, после окончания горячих работ, он приезжал в Ригу, где устраивались вечера Петериса Упитиса. Он показывал прекрасные слайды своих цветов. Упитис был замечательным, остроумным рассказчиком. В любителях послушать этого человека не было отбоя. Его знала вся латышская интеллигенция. К нему, в Добеле ехали писатели, кинорежиссеры, актеры, ученые разных специальностей. Сад и дом этого человека всегда был полон. Упитис был радушным хозяином для хороших людей, но он не выносил чинуш, заносчивых бюрократов, самодовольную посредственность. И при этом мог позволить себе роскошь не скрывать этого.

Как раз этого П.Упитису и не простили, хотя счеты свели только после смерти Мастера, Учителя, как с любовью называли его в Латвии.

Без хозяина сад стал чахнуть, хиреть. Аграрные начальники ломали голову: что с ним делать, кому передать? Все научно-исследовательские институты от сада открещивались. Наконец, нашли какого-то кандидата наук, специалиста-агрохимика, личность совершенно невзрачную, который с первого же дня возненавидел и сад, и все дела покойного селекционера.

Жил он в Риге, сюда наезжал на пару дней. В доме, в саду осталась простая крестьянка, помогавшая Упитису. Она, совестливый человек, просто не могла бросить все, что создавал ее Учитель с такой любовью.

Чиновники выдвигали свои возражения защитникам сада Упитиса. Он вывел новые сорта цветов, яблонь, картофеля? Обойдемся старыми. Государство требует от республики большие планы по молоку и мясу. А это все дело второстепенное. Он районировал в Латвии грецкий орех, алычу, абрикос? А зачем? Завезут эти продукты с юга, и все дела.

Советские бюрократы, будь они русские, узбеки, молдаване, латыши — все одним миром мазаны. Это были мои старые враги, и я не отказала себе в удовольствии еще раз свести с ними счеты в своей «ЛГ», написала статью об уникальном саде, его друзьях и недругах.

Но какое великое братство, какая мощная стена стояла возле дела умершего агронома, художника, философа. Упитис оставил очень интересные записки, которые специально для меня перевели на русский. Это был действительно мудрый, не вписывающийся в привычные рамки человек.

Когда я приехала уже после публикации статьи в Ригу, меня буквально передавали из рук в руки, как «своего» человека, как защитника Упитиса. Я познакомилась с известными художниками, писателями, агрономами, цветоводами. Меня принимали в загородных виллах, скромных городских квартирах, хуторских домах, где в грубых каминах горели можжевеловые дрова, испуская терпкий запах.

И всегда моим верным рыцарем в этих поездках был Раймонд Густавич Боч, уже ставший другом всей нашей семьи. В старой Латвии, во времена Ульманиса он, тогда молодой и задиристый, примыкал к коммунистам, за что и был посажен в тюрьму. Но это почему-то не помогло ему при советской власти. Он снова сидел в тюрьме, только уже не в Риге, а подальше, в Астрахани. Типичная, между прочим, судьба многих граждан Прибалтики. Их сажали, гнали в лагеря, выселяли в Сибирь. А мы потом удивлялись: за что, в самом деле, они нас не любят?

— На свободу я вышел уже после окончания войны, летом 45-го года, — рассказывал Раймонд Густавич. — Иду по улицам незнакомого города без гроша в кармане, в тюремной робе. Есть хочется до судорог в животе. Что делать? Не воровать же? Постоял около хлебного магазина, а хлеб еще по карточкам выдавали. Попросить стыдно. Кругом такая беднота. Но правильно говорит русская пословица, что мир не без добрых людей. Окликает меня старая женщина: «Далеко ли направляешься, милок?» Ну, я и рассказал, кто я и откуда, как в Астрахани очутился. Выслушала она меня, головой покачала: «Обидели тебя, милый человек. Ну, пойдем ко мне, там и разберемся». Накормила она меня вкусным борщом, уложила спать. Прямо как мама. А утром пришли соседи, совет держали, куда меня определить, чтоб деньги на дорогу заработать. Устроили ночным сторожем. А поближе к осени провожали меня, как родного. Почему? — часто думал я. Чем я заслужил это? Теперь точно могу сказать, только в России можно встретить таких добрых и отзывчивых людей.

Да, такие вот мы поработители: и в тюрьму засадим, и обогреем, и поможем, когда надо. Попробуй после этого понять Россию-матушку умом. Тут уж, в самом деле, надо поставить на стол бутылку да поговорить по душам. Правда, в ходе таких бесед все еще больше запутывается…

И вот пришло время расставания оккупантов и оккупированных. Говорят, англичане с трудом отрывались от Индии, Египта. Теперь и мы их можем как-то понять. Еще не распался Советский Союз, когда мы смотрели фильм известного латышского документалиста Иманта Подниекса. Он задал разным людям один вопрос: хотите ли вы, чтобы Латвия отделилась от СССР и стала свободной. Все ответили утвердительно. Но меня потряс ответ пожилой работницы какой-то небольшой фабрики: «Будем есть хлеб с водой, сидеть при свечах, без электричества. Только пусть они уходят…»

Вот так. Холод пробирает от этих слов. Из всех трех прибалтийских республик Латвия сейчас выделяется самым суровым отношением к «нелатышскому» населению, а особливо — к русским. Объясняют это тем, что в этой стране намного больше, чем в Эстонии и Литве оказалось русских. Возможно, и так. Так ведь и красные стрелки родом отсюда. Верой и правдой служили они делу революции, а многие были ее «карающим мечом» рядом с Железным Феликсом.

Сложны и противоречивы пути народов на столбовых дорогах истории…

Рухнул Советский Союз. А ведь и верно — поистине великая, сильнейшая была держава, вооруженная до зубов и потому страшная для многих государств мира. Этот развал мы пережили как огромную трагедию нашей жизни. Для каждого из нас, неважно, каких взглядов и политических симпатий мы придерживались, это была просто невосполнимая потеря. Каждая республика обладала своими красками, неповторимыми особенностями. И вот теперь мир потускнел, что-то в нем погасло.

Прощайте, пески Юрмалы, улочки Старой Риги, тихие плёсы Лиелупе. Все уходило, отодвигалось, затягивалось патиной.

У меня сохранилась последняя фотография мужа. Он сидит, задумчивый, опершись на свою палку-поводырь, на пляже в Дубултах серым, невеселым днем. Это — в последний наш приезд в любимые места летом 90-го года. Через год не станет моего мужа. А потом не станет Латвии и вообще много чего не станет в нашей жизни. Потери, потери…

Остался за границей и сад Петериса Упитиса с его невиданными розами, лилиями, сиренями и абрикосами, не боящимися северных снегов и заморозков. Остались там и люди, ставшие моими друзьями. Если Раймонд Боч столько лет вспоминал простую русскую женщину из Астрахани, приютившую его, бездомного, чужого человека, то и я до сих пор вспоминаю наши с ним общие поездки, разговоры. А в Подмосковье, на писательской даче под Истрой, растет ореховое дерево из «того» сада, посаженное его руками.

Политические страсти, государственные распри — это одно, а человеческие отношения — другое.

Пролетело время, а в памяти звенят, катаются, как янтарные бусины, названия станций: Булдури, Дзинтари, Майори, Дубулты, Пумпури, Асари… И еще — незабытая строка из стихов Яниса Райниса:

«Как хороша ты в кленовом цвету, Латвия...»

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 4(315) 19 февраля 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]