Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 3(314) 5 февраля 2003 г.

Виктор ЮЗЕФОВИЧ (Вашингтон)

Два скрипача, одна альтернатива

Вадим Репин (справа) и Борис Березовский

Вадим Репин — сибиряк, воспитанник Новосибирской консерватории. На скрипке заниматься начал, как и многие талантливые дети в России, рано. Ему посчастливилось попасть в класс Захара Брона. Ученик Давида Ойстраха, Брон станет вскоре, благодаря блистательным успехам собственных учеников, знаменитым далеко за пределами Новосибирска. Прежде всего — успехам Вадима Репина и Максима Венгерова. Росли они почти одновременно, как десятью годами ранее — Гидон Кремер и Виктор Третьяков, Олег Каган и Владимир Спиваков.

В 11 лет Репин стал обладателем золотой медали Международного юношеского конкурса скрипачей имени Венявского в Люблине. А дальше — восхождение его устремилось вверх с возрастающим ускорением. Не размениваясь на «серебро», выиграл он конкурсы — на этот раз уже для взрослых скрипачей — в Швейцарии и Бельгии, дебютировал в музыкальных столицах Азии, Европы и Америки, выступил с лучшими оркестрами и дирижерами мира, выпустил более двух десятков грамзаписей.

Те, кому довелось слышать Репина в юные годы, помнят, что уже тогда игре его присущ был стопроцентный контроль над мельчайшими элементами скрипичной техники. Как музыкант, росший со значительным опережением своего возраста, он вызывал нередко противоречивые ощущения и споры. Степень творческого самовыражения, способность увлечь, заразить слушателей своей игрой явно отставали от поистине феерической виртуозности и инстинктивного ощущения самых разных стилей музыки. Пример Венгерова, выявлявшего себя в юности музыкально ярче, выбивал почву из-под ног тех, кто пенял на ущербность педагогического метода Брона. Куда более справедливым казалось тогда уподобление Репина кокону, которому предстоит еще раскрыться…

Минуло полтора десятилетия. В программу своего выступления в Балтиморе (19 января, Шрайвер-холл университета Джонса Гопкинса) Репин включил сочинения Тартини, Прокофьева, Грига, Шоссона и Равеля. С первых же секунд звучания Сонаты Тартини «Дьявольские трели» скрипач вселил в слушателей самому ему присущее ощущение удивительного внутреннего спокойствия. Легкость его игры, чистота звуковой палитры словно излучались с эстрады. Подобно блестящей виртуозности, они свидетельствовали об огромном «запасе прочности» исполнителя. Чего стоило в этом смысле исполнение одной лишь — поистине «дьявольской» — вариации с двойными трелями!

Трактовка? Интерпретация? Мысль об этом поначалу как-то и не приходила в голову. Музыка Тартини лилась словно бы сама собою. Иное дело — в других частях программы…

Но прежде, чем говорить об этом, скажем о великолепном сонатном дуэте Вадима Репина и Бориса Березовского. Победитель Конкурса Чайковского, концертант, имеющий собственную интенсивную сольную карьеру, Березовский играет много камерной музыки и вот уже несколько лет сотрудничает со скрипачом как сонатный партнер. Блистательным виртуозом предстал он в исполнении Первой скрипичной сонаты Прокофьева и «Цыганки» Равеля. В краткой сольной реплике рояля в «Цыганке», доставляющей обычно немало хлопот пианистам, он не утерял идеальной ясности артикуляции, и без того быстрый темп оказался даже лихо сдвинутым вперед. Куда более важно, однако, отметить редкий по чуткости ансамбль пианиста со скрипачом. Нечасто доводится слышать такую тонкую синхронизацию мельчайших оттенков тембра, динамики и агогики.

Возвращаясь к вопросу об интерпретации, зададимся вопросом: зачем ходим мы на концерты выдающихся музыкантов-исполнителей? Еще и еще раз восхититься их мастерством — результатом огромного и никогда не имеющего конца труда? Дал ли нам концерт Репина и Березовского такую возможность? Без сомнения, дал. Насладиться музыкой давно известной или открыть для себя ранее неведомую, наконец, познакомиться с оригинальной трактовкой музыки, даже и хорошо знакомой, открыть ее для себя как новую? Подарили ли нам такую возможность Репин и Березовский? К сожалению, нет.

Мало было прежде всего собственного отношения исполнителей к музыке. Над всем прозвучавшим доминировал некий флер объективизма, какой-то брехтовской отстраненности. Недоставало порой (скажем, в кульминации Сонаты Тартини или в начале острого, пронзительного Allegro — второй части Сонаты Прокофьева) подлинно большого скрипичного тона. И это при том, что играет Репин на великолепном инструменте Страдивари, на котором играл когда-то великий Пабло Сарасате.

Еще более недоставало внутренней теплоты. Техническая «перфектность» оборачивалась, казалось, внутренней холодностью. В музыке Прокофьева — даже в медленной части Сонаты, где оба исполнителя куда большую дань отдали внешней сдержанности, чем упрятанному композитором за ее оболочкой горячему чувству. В трепетной по своей природе музыке Второй сонаты Грига, аполлонический характер прочтения которой явно не пришелся ей «к лицу». Даже и в призванной зажечь слушателей «Цыганке» Равеля, где, казалось бы, сама виртуозность скрипача и пианиста должна была придать разворачивающемуся музыкальному повествованию оттенок азарта. Лишь философскому духу начальных тактов соответствовал объективизм ансамблистов и в Поэме Шоссона. Уход от присущей этой музыке импровизационности показался нарочитым. Завидно плавные, идеально «просчитанные» динамические и эмоциональные восхождения к кульминациям не приводили к ожидаемой яркости звучания самих этих кульминаций. Словно бы обретение горного пика так и не приводило вас в зону солнечного сияния.

Появление на концертных эстрадах Вашингтона-Балтимора одного за другим Максима Венгерова (о его выступлении в ноябре минувшего года мне довелось уже писать) и Вадима Репина невольно, как и в былые годы, наводит на мысль сопоставить их. Оба — по-прежнему молоды и полны сил, оба — блистательно музыкально образованны и безукоризненно владеют скрипкой, оба — выросли и изменились как артисты со времени своих дебютов. Оба — как были, так и остались очень разными.

Если виртуозность Венгерова подвигает его порой к злоупотреблению быстрыми темпами, если не без основания упрекают его иногда в том, что тон его скрипки излишне сладок, а во внешне броскую манеру сценического поведения привносятся элементы шоу-бизнеса, то Репин — полная ему противоположность. Олимпиец на эстраде, он не подвержен, кажется, ни сценическому волнению, ни усталости, ни желанию «развлечь» слушателей.

И при всем этом — оба музыканта оказываются перед одной и той же альтернативой: либо постоянно углублять свои интерпретации, обострять собственное слышание музыкальных шедевров, либо довольствоваться тем бесспорно немалым, что достигнуто ими уже сегодня.

В пресс-досье Вадима Репина вы встретите в изобилии отзывы типа: «Его интерпретации дарят вам максимум экспрессии» или «Не было со времен Давида Ойстраха скрипача с таким большим тоном, с такой теплотой звучания инструмента». Слишком отдают подобные суждения рекламным духом, чтобы относиться к ним серьезно. Радуясь поражающему виртуозному мастерству Репина, его художественному вкусу, цельности, с которой предстают под его смычком сочинения разных эпох, остается лишь пребывать в надежде, что процесс внутреннего раскрытия скрипача не завершен и он подарит еще нам в будущем истинные откровения.

В том, что надежда эта — вовсе не пустая дань вежливости, красноречиво убедил сыгранный Репиным на «бис» Вальс-Скерцо Чайковского. Можно было соглашаться с предложенной трактовкой пьесы или возражать против представления ее как салонной безделушки. Но в самом подходе скрипача к ней очевидны были его личное отношение к исполняемому, его стремление пересмотреть шаблонные прочтения хрестоматийно известной музыки.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 3(314) 5 февраля 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]