Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 3(314) 5 февраля 2003 г.

Александр ЩЕРБАКОВ (Одесса)

СКРОМНОЕ ОБАЯНИЕ АБСУРДА

«Автопортрет на фоне московского дворика», 1996

Феномен этого художника и впредь обещает оставаться сюрпризным. А вместе с тем его удачи, его престиж год от года становятся все более закономерными.

Он входит сейчас в первую десятку живописцев мира. Американская Академия наук и искусств удостоила его золотой медали. Американские астрономы назвали его именем недавно открытую звезду. Феноменальная работоспособность («стою у мольберта по сорок восемь часов в сутки») позволила ему написать близко к двум тысячам холстов. Они есть во всех ведущих галереях Европы и Америки, а значительная часть их находится в приватных коллекциях. Помимо европейского коллекционера номер один Луиджи Черази, который «на корню» закупил у него десятки произведений, обладателями его работ стали Монсерат Кабалье, Софи Лорен, Жерард Депардье, Стивен Спилберг, Никита Михалков, Олег Табаков, Валентин Гафт, Олег Янковский, Элтон Джон, Питер Штайн, Михаил Горбачев… На международных аукционах «Кристи» и «Сотбис» его холсты котируются по самой высокой шкале. Наступила фаза, когда приобретается не столько картина, сколько имя автора — Никас Сафронов.

Все более или менее заметные события изобразительного искусства последних лет произошли на стыке реализма и авангарда, в частности, наиболее агрессивной его модификации — модернизма. Не убоясь упрека в эклектике, авторы синтетического жанра создали такие изобразительные структуры, без которых уже трудно представить облик современной живописи. На гребне этого плюрализма и утвердилось имя Никаса Сафронова, который был замечен, отмечен и востребован в первую очередь как автор сюрреалистического толка. Выбор оказался голосом судьбы, источником сенсационных признаний и не менее категоричных упреков, вплоть до подозрения в киче.

Однажды престижная галерея приобрела у него новое произведение и поместила его в экспозиции…вверх ногами. Автор, естественно, был шокирован, стал возмущаться, а вот зрители, представьте, даже не заметили подвоха. Ну что за время такое свалилось на нашу голову! Нормальное, здравое нас уже не устраивает, подавай нам сдвинутое, перекошенное, поставленное с ног на голову. Однако драматизировать явление не стоит. Дело, наверное, в том, что прямолинейно-логическое, визуально-достоверное воссоздание окружающего мира лишает его остроты, а, стало быть, ослабляет впечатляющую силу искусства. Зрителя потянуло на «неправильное». Кстати, потянуло не сегодня и не вчера. Александр Сергеевич еще вон когда признал: «Как уст румяных без улыбки, без грамматической ошибки я русской речи не люблю». Гений изобразительного искусства В. Серов после знакомства с открытиями Матисса выразился еще категоричнее: «Теперь всё другое делается скучным». Да что там ссылаться на классиков — в народном сознании с незапамятных времен живет потребность в каламбуре, скоморошничаньи, парадоксальных шутках-прибаутках: «Ехала деревня мимо мужика»; «Говорят, в Рязани пироги с глазами». Так что авангард в изобразительном искусстве был неизбежностью. Но были ли неизбежностью чудовищные гримасы, сопровождающие новые явления? Вакханалия, погружающая искусство (не только изобразительное), в сон разума, в клиническую абракадабру сегодня приобрела масштабы наводнения, стихийного бедствия. И, что особенно плачевно, нет признаков просветления, исчерпанности паралича. Скорее наоборот. Литература, музыка, театр, в особенности эстрада словно наперегонки стараются ошарашить публику и сплошь и рядом рвутся за пределы дозволенного. Сюрреализм у всех, вступивших в его пределы, оказывается минным полем. Уцелевших в катастрофе почти нет, и — естественный вопрос: как же уцелел Никас?

В конце девяностых, когда уже были сделаны отчаянные шаги по острию ножа и порядком наломано дров, он написал картину «Гибель богов во время венецианского праздника» — некий парафраз знаменитой картины Брюллова. На обломках классической архитектуры в шаткой «философской» позе возлежит обнаженная мужская фигура в маске — то ли Апполон, то ли Мефистофель. Произведение прозвучало программно, соединяя в себе неожиданную композицию, а главное — глубокую тревогу автора по поводу состояния современного мира. Художник заставляет нас вспомнить слова Н. Бердяева о том, что «цивилизация, в отличие от культуры, заканчивается смертью». Эта трагическая альтернатива приобретает в дальнейшем творчестве Никаса значение камертона, сквозной мелодии или, лучше сказать, болевого, то затухающего, то обостряющегося ощущения ранимого автора. Кажется, что он вторгся в пределы такого искусства себе на муку, что его бесконечные ночные бдения у мольберта — добровольная каторга. Родившийся с душой лирика и романтика, он обречен выплескивать на холст леденящие душу краски апокалипсиса.

А что же прикажете делать, если мир болен и требует, чтобы искусство обслуживало его боль? Цивилизация коварна. Обольщая нас фантастическими достижениями науки, помещая в повседневную среду компьютеров, лайнеров, сабвеев, небоскребов, она равнодушно вручает все это и тем, кто сеет зло и смерть. Может ли художник отвернуться от зла и смерти и «чирикать, как перепел»? Он по неизбежности написал абсолютно шоковые холсты «Кошмар», «Мальчик с разорванным лицом», «Предчувствие апокалипсиса», «В химерном мире», заключив в них всю боль и горечь гуманиста. Когда вглядываешься в эти произведения Никаса, словно оголенными нервами ощущаешь, что все в них оплачено и оплакано автором. Наверное, художник в какие-то уединенно-сокровенные мгновения просит у Господа прощения за каждый горестный удар кисти, ибо по самой глубоко душевной сути он — восторженный жизнелюб и поклонник земной красоты. Негативная энергетика его произведений не замыкается сама по себе, оставляя зрителю какой-то «свет в конце тоннеля».

Немалая доля спасительного света заключена у него в многолетнем и влюбленном внимании к образу женщины. Множество своих поклонников он привлекает именно как «феминист», мастер обнажённой натуры, автор утонченных эротических гимнов в честь прекрасной половины рода человеческого. «Нежное кощунство» называется одно из его произведений и, пожалуй, наиболее точно определяет отношение автора к столь возвышенному предмету искусства. «Гейши», «Нефертити на фоне Нила», «Женщина и покинутый мужчина», «Небесный сон птицы», «Ожидание чуда»… Эти картины прежде всего поэтичны, классически безупречны по живописи, а если кощунственны, то, наверное, тем, что женщины в них увенчаны головами то совы, то кошки, то орла и даже гепарда. Толкуйте симбиоз как вам будет угодно: как библейскую легенду о переселении душ, метафору родства человека и его братьев меньших, а может быть — как лукавое истолкование женской души.

Есть у софроновской эротики и еще одна функция: вкрапленная неожиданно почти в каждую «тяжелую» композицию, она призвана как-то разрядить, амортизировать трагическое звучание вещи, позволить зрителю перевести дух.

С некоторых пор критики взялись дружно именовать его российским Сальвадором Дали, вкладывая в это сравнение совсем не то, что действительно роднит мастера и последователя. Король сюрреализма Дали, который в расхожем представлении выглядит, как великий потрошитель человеческой плоти, был, в первую очередь, классик-профессионал, непревзойденный мастер реалистической живописи. По его натюрморту «Корзина с хлебом», написанному по заказу Гарсия Лорки, можно вести курс в академии художеств. И это то главное, что наследует у него Никас, переступивший порог сюрреализма в обнимку с классикой, или, как принято говорить, на плечах гигантов. В лучших его вещах отсвечивает поэтика Кватроченто, традиции итальянского Возрождения, отечественной классики и древней иконы. Отвечая на вопрос о главных своих учителях, он называет в первую очередь не педагогов саратовского и вильнюсского учебных заведений, а Микельанджело и Тернера, Гварди и Коро. Если авангард демонстративно игнорирует эстетику, культивируя живопись без живописи, то Никас даже в самых драматических и диссонирующих композициях стремится подчинить гармонии цветовую и линейную структуру холста. Трагическое в его произведениях никогда не выглядит отталкивающим, ибо художник считает, что реальность, как бы она ни была противоречива, заслуживает любви и сострадания.

Нет ничего неожиданного в том, что он прибегает к пространному цитированию классиков. Удивительно другое: как вдохновляющее совершенство первоисточника поднимает его по ступеням мастерства, заставляет «соответствовать», становиться не дублером, а соавтором, и в то же время оставаться самим собой. Поразительный пример — два произведения по мотивам Энгра — «С головой тирана» и «Таинства земли». Пиетет в сочетании с дерзостью, классично и «лево», узнаваемо и ново, минувшее, перемещенное в современность.

«Юдифь», 1992

В годы ученичества Никас собирался стать иконописцем. И хотя не стал им (захлестнули другие страсти), великое и еще неразгаданное искусство Андрея Рублева, безымянных древних мастеров иконы до сих пор властно притягивает его неисчерпаемой духовностью. Она таинственным образом излучается каждой иконой как бы независимо от воли автора, образует ауру необъяснимой силы, идущей свыше и перетекающей в душу тому, кто молится. Он написал множество картин, так или иначе толкующих иконные образы: «Пророк», «Мадонна с младенцем», «Сон Дон Кихота», «Молящаяся Мадонна». В каждой из них делается попытка сближения с сегодняшним днем, присутствует сюрреалистическое заострение. Это всякий раз ставит художника в рискованную позицию, грозит святотатством. С первого взгляда это ощущается, например, в картине «Из глубины веков», где коллажно сближены лик святого угодника и прекрасное женское тело. Каким-то чудом автору удалось не только избежать кощунства, но, главное, выразить мысль о нерасторжимости земного и надземного, о зависимости всего ото всего, о человеческом в Боге и божьем — в человеке.

Еще более убедительна победа художника в лучшей вещи иконного цикла — картине «Юдифь». Отрешенным и бесстрастным кажется ее взгляд, устремленный в какие-то неведомые пределы. Совершившая нравственный подвиг как главное дело своей жизни, победившая зло, она теперь принадлежит ни миру, ни себе, и существует лишь для общения с вечностью. Трагизм произведения усиливается резким, почти натуралистическим изображением головы Олоферна — символа земного и грешного. В его искаженные, широко открытые глаза, может быть, впервые с трагическим опозданием плеснули истина и раскаяние.

«Маска, или Под каждой маской есть жизнь», 1998

Наверное, ни один человек, тем более художник, не может находиться в силовом перенапряжении, не переводя дыхания. Никас позволяет себе лирические отступления, которые, быть может, уместно назвать «живописными романсами», такими, как «Женщина в лентах», «Женщина за зеленой занавеской», «Женщины — цветы», когда мы можем почувствовать, насколько он тянется к теплу и красоте.

Однако у него нет времени отвлекаться надолго, этот безумный, безумный мир заставляет его возвращаться в королевство кривых зеркал и строить свой театр абсурда, на подмостках которого идет свой беспрерывный поединок добра и зла, света и тени, правды и лжи.

Как непременный атрибут театра Никас интенсивно эксплуатирует маски. Изначально придуманные для того, чтобы скрывать и прятать, они у него странным образом служат целям обнажения, делают зримой неприглядную явь. В этой камуфляжной серии у него есть произведение потрясающей силы, которое так и называется: «Маска». Изображено, казалось бы, просто лицо, застывшее в бронзовом оцепенении, но автору удается вместить в этой мертвенный лик с закрытыми глазами какую-то вселенскую мистику, зловещее молчание рока, и в то же время физически ощущаемую энергию потусторонних сил. Картина была похищена в Турции. И, вместе с другими четырьмя холстами, исчезнувшими из музея Прадо, разыскивается Интерполом.

«Девушка с хрустальным цветком», 1998

Особую силу, и, может быть, главную индивидуальную черту его палитры составляет уникальное метафорическое мышление, без которого не существует сюрреализма. Его иносказания, оперирующие категориями социума, эротики и фантастики, всегда неожиданны, взрывоподобны и чреваты шоком. В картине «Девушка с хрустальным цветком» изображено прекрасное юное лицо, иссеченное по живому пунктиром металлического шва, наподобие дюралевого крыла самолета. Это — тавро техногенной эры, которое не смыть, не разгладить, не вылечить. Оно, пожалуй, страшнее СПИДа.

В течение многих лет Н.Сафронов прокладывает новое направление в искусстве портрета, в частности, в портретировании правящих особ. Его кистью запечатлены М.Горбачев, В.Путин, Л.Кучма, С.Ниязов, Гельмут Коль. Однако множество неизбежных условностей, с которыми сталкивается художник, воссоздающий «вождя» с натуры, сильно затрудняет его в решении главной задачи — воплощении времени.. Чаще всего дело ограничивается мерой внешнего сходства, строгостью в лице и костюме. Совсем другое дело, когда Н.Сафронов пишет портреты тех, кого близко знает, к кому испытывает личную привязанность. Портрет Софи Лорен, например, у него вышел далеко за рамки обычного ремесла, потому что написан трепетной кистью. Зачарованность автора помогла создать такой образ звезды, какой зрители не встречали ни в кино, ни на телеэкране, ни на обложке журнала.

Никас сегодня — в экваторе своей творческой биографии и разговор о нем, естественно, нельзя считать законченным. Мы, зрители, по-видимому, будем свидетелями многих сафроновских продолжений — в том числе — неожиданных, может быть, даже для самого художника.

Публикация Беллы Езерской.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 3(314) 5 февраля 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]