Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 3(314) 5 февраля 2003 г.

Альберт ЛАПИДУС (Балтимор)

НАС МАЛО ОСТАЛОСЬ, НАМ МНОГО ДОСТАЛОСЬ[*]

* * *

Боевое крещение на фронте папа получил под Смоленском, был назначен политруком роты. Роте была поставлена задача: любой ценой овладеть высоткой. Вокруг — ни деревца, ни кустика. Трижды поднималась рота в атаку, но немецкие пулемёты и миномёты тут же прижимали её к земле. Потери понесли огромные — погибла почти вся рота, в том числе и командир. Папа отдал приказ отходить. С точки зрения здравого смысла, решение правильное, но в тех условиях самовольный отвод подразделения с поля боя мог ему стоить головы. С остатками роты вернулся в расположение полка. Командир батальона одобрил его действия, но на душе всё равно было скверно. С самого начала ему было ясно, что силами одной роты эту высотку не взять, людей посылали на явную смерть. Папа рассказывал о различных боевых операциях, в которых принимал участие: о форсировании реки под огнём с воздуха и с суши; о ночном бое, где нет чувства локтя и всё решали чутьё и находчивость каждого бойца в отдельности; о рукопашных схватках, когда бой продолжался уже непосредственно в траншеях.

Самые кровопролитные бои, в которых папа участвовал, были под Вязьмой, недалеко от Москвы. Несколько армий оказались в «мешке» у немцев. Кольцо окружения всё больше и больше сжималось. Наши войска гибли под огнём авиации, танков, артиллерии и пехоты. Натиск гитлеровцев был ошеломляющим. Крупные воинские части взяты в плен. Ситуация критическая, в войсках паника, растерянность. Был отдан приказ выходить из окружения небольшими подразделениями. Все попытки прорваться с боями оказались безуспешными. Немцы сбрасывали с самолётов листовки, в которых призывали красноармейцев уничтожать комиссаров и жидов, самим сдаваться в плен, где им будет гарантирована жизнь. Многие коммунисты уничтожили партийные билеты, а некоторые командиры даже переоделись в солдатскую форму. Папа партийный билет не уничтожил, хранил при себе. «Если попаду в руки к немцам, — рассуждал он, — то мне как еврею в любом случае смерть — с партбилетом или без него. А если уцелею, я должен быть с партийным билетом».

Папа принял решение пробираться в Белоруссию. Более пятисот километров прошёл он по оккупированной территории, попадал к немцам, сбегал. Трудно представить, что ему пришлось испытать в пути.

Однажды после ночного перехода заснул под кустом. Утром немцы прочёсывали лес, папа проснулся от удара сапогом по лицу — над ним стояли двое немецких солдат. К середине дня немцы согнали большую колонну пленных и под охраной лишь четырёх автоматчиков (победы придавали им уверенность) повели по просёлочной дороге. Шли долго. В голове одна мысль — бежать сейчас, из лагеря уже не убежишь. На небольшой поляне немцы сделали привал. Дальше просёлочная дорога шла через лес — это уже какой-то шанс. Во время привала пленные договорились устроить отвлекающий маневр: когда углубятся в лес, в середине колонны имитировать потасовку, задние конвоиры должны подбежать, и в это время разбежаться по разные стороны дороги. Многие не успели далеко отбежать — их настигла пуля. К счастью, папе в числе немногих удалось скрыться. На войне, как нигде, всё решает случай, поневоле начинаешь верить в судьбу.

Безопаснее было бы обходить стороной населённые пункты, где всегда можно нарваться на немцев или полицаев, но чтобы не умереть с голоду, папа вынужден был заходить в деревни. Иногда местные жители относились сочувственно, давали кусок хлеба, тарелку щей, но оставлять на ночь боялись. А были и такие, что спускали на него собак. Всякое бывало…

В опасных местах папа перекладывал партбилет в рукавицу. Он рассчитывал на то, что немцам в голову не придёт проверять рукавицы, когда руки подняты вверх. Эта маленькая хитрость в дальнейшем срабатывала.

Вторично папа был схвачен немцами при следующих обстоятельствах. Около четырёх дней без еды он был в пути. Подошёл к большому селу, направился к крайнему домику, чтобы попросить кусок хлеба, от голода силы покидали его. В это время раздался окрик: «Halt!» Его задержали, обыскали и повели в штаб на допрос. В сенях дома, сразу у входа, на лавке стояло небольшое корыто с зерном, и папа сунул партбилет в зерно, а после допроса, на обратном пути, вытащил его оттуда. Конвоир, шедший сзади, ничего не заметил, отвёл папу в большой сарай, где уже сидели такие же пленные. Папа обшарил весь сарай, включая чердак и крышу, надеялся найти хоть какую-нибудь лазейку, чтобы совершить побег. Крыша сарая была крыта соломой, в одном месте, возле задней стенки, слой соломы оказался довольно тонким. Когда все пленные заснули, папа залез на чердак, проделал в крыше отверстие и спрыгнул в огород. Прислушался — слышны шаги часового с противоположной стороны сарая, ползком добрался до опушки леса, здесь он почувствовал себя уже более спокойно.

Однажды папа уже был без сознания и замерзал, его подобрала в лесу попадья, на телеге привезла домой. Папа прожил в семье священника несколько дней. Его отогрели, отпоили, переодели в тёплую крестьянскую одежду. Хотя эти люди уже знали, что он еврей, отношение к нему было самое доброе. Когда папа собрался идти дальше, дали кусок сала с хлебом и благословили в путь.

В середине ноября папа добрался до Минска. На одной из улиц он заметил группу работающих людей с жёлтыми латами на груди и спине. Рядом прохаживался охранник — немец. Папа поравнялся с одной женщиной из этой бригады и попросил, чтобы она, не поворачиваясь лицом в его сторону, кратко рассказала, что происходит в городе. Но соблюсти меры предосторожности было выше её сил. Эмоционально жестикулируя, она начала рассказывать о гетто, о первом погроме. Мимо проходил полицай и тут же подскочил к папе:

— Ты что с жидовкой разговариваешь? Сам кто такой?

— Поляк.

Надо же такому случиться — полицай оказался поляком и заговорил по-польски, а папа не смог поддержать разговор.

— Какой же ты поляк, если своего языка не знаешь?

— Меня не обучали польскому языку.

— Прочитай польскую молитву.

— Откуда мне знать молитву. При советской власти не разрешали молиться.

— Пошли в тюрьму.

Пройти такой путь, быть почти у самой цели и так нелепо попасться. Но дальше случилось то, что может случиться только в жизни. Полицай довёл папу до ворот тюрьмы и вдруг снова спрашивает:

— Так куда ты идёшь?

— Семью ищу.

— А где семья живёт?

Папа, зная, что наш дом разрушен, называет адрес и слышит в ответ:

— Ну, ладно, иди, не буду брать грех на душу.

Убедившись, что полицай не идёт за ним следом, папа начал бродить вокруг колючей проволоки, и когда стемнело, пробрался в гетто. Куда идти? Он помнил, что на улице Флакса жила родня жены брата Иосифа, решил зайти к ним — вдруг они знают что-нибудь о нас. А мы — как раз там.

…Раздаётся стук в дверь, на пороге — папа, измождённый, бородатый, седой. Эту встречу невозможно описать. Можно ли было предположить, что почти через пять месяцев после начала войны мы свидимся здесь, в гетто, за колючей проволокой.

— Ты пришёл, чтобы вместе погибнуть, чтобы вместе пойти к яме? — сквозь слёзы спрашивала мама.

— Нет, я своего сына к яме не поведу, здесь мы не останемся. Убежим, обязательно убежим.

Я слушал папу с надеждой и восторгом. Он казался мне человеком, который перешагнул через чувство страха, и этим заметно отличался от всех нас. Мы сидели, оплакивали убитых, и время от времени папа произносил: «Опоздал, на одну неделю опоздал…»

Во время первого погрома погибло 13 тысяч человек. Минское гетто было одним из самых больших и постоянно находилось в поле зрения высшего руководства Третьего Рейха. Вскоре в Минск с инспекторской проверкой пожаловал сам рейхсфюрер СС Гиммлер. Он остался недоволен медленными, на его взгляд, темпами истребления евреев, и уже 20 ноября был второй погром. Эта акция унесла 7 тысяч жизней.

Папа находился в гетто на нелегальном положении. Он не хотел и не мог регистрироваться в юденрате — там заинтересовались бы: кто такой и как через пять месяцев оказался в гетто. По соображениям конспирации нам нужно было срочно менять место жительства. Папа встретил своего друга Льва Гуревича, тот предложил перебраться к нему, на Ратомскую улицу. Там нас застал второй погром. Спрятаться в доме было негде. Мы побежали в развалины кирпичного здания, где до войны была небольшая меховая фабрика, надеялись там пересидеть погром. Здание оказалось настолько разрушенным, что с улицы насквозь просматривалось — здесь не спрячешься. Нужно было быстро удирать, пока не нагрянули каратели. Решили добираться короткими перебежками до ближайшей улицы, где уже прошёл погром, надеясь, что фашисты туда быстро не вернутся. Велик страх быть убитыми на улице. Забежали в угловой дом, его обитателей только недавно погнали в колонну смертников — в печи ещё тлели дрова, на полу валялись детские игрушки. Какая короткая дистанция между жизнью и смертью…

Нервы были настолько напряжены, что мы вздрагивали от малейшего шороха. После погрома улица патрулировалась гитлеровцами. Через несколько часов офицер делал обход домов и был страшно взбешён, когда увидел нас. Он поставил часового и сказал нам: «Когда будет смена патрулей, часовой отведёт вас, куда следует…» На улице было очень холодно, часовой не стоял на месте, ходил взад-вперед. После того, как папа многократно засёк время ходьбы часового в каждую сторону вдоль дома, он нам сказал: «Есть один шанс из десяти совершить побег. Нужно успеть выскочить из дома и скрыться за углом за те секунды, пока часовой удаляется от двери дома». Дерзкий по замыслу побег удался.

На этот раз улицы, которые попали под погром, не перешли в русский район, а были заселены евреями, депортированными из Германии и Австрии. Мы их называли гамбургскими евреями. Депортация евреев из Германии продолжалась до октября 1942 года. Территория гетто не позволяла разместить столько людей — было депортировано около 30 тысяч человек, — поэтому многие из эшелонов попадали, в конечном итоге, в крематорий, который фашисты построили возле деревни Малый Тростенец.

«Новый порядок»

Минское гетто стало настоящим конвейером смерти. Вокруг было столько горя, что у людей притупилась острота его восприятия. Невозможно постоянно предаваться иссушающей душу печали, как и невозможно жить в постоянном ожидании смерти, — срабатывал инстинкт самосохранения. Больше того, молодые люди даже влюблялись, но продолжительность их любви зависела не от силы чувств влюбленных, а от того, удастся ли избежать им очередного погрома или облавы.

Мне запомнилась история любви двух молодых людей — Симы Кацнельсон и Зямы Озерского. Сима была ослепительно красива. Зяма тоже был очень хорош собой, у него была настолько обаятельная улыбка, что все вокруг, глядя на Зяму, тоже начинали улыбаться. Наверное, большая любовь согревает своим душевным теплом окружающих, не оставляет их равнодушными. Однако недолгой была любовь этих двух красивых молодых людей, вскоре грянула беда.

Незадолго до описываемых событий помощником коменданта гетто был назначен эсэсовец Рюбе. Этот палач отличался изощрённой жестокостью. Один из его методов ассоциировался в памяти людей с эпизодами не столь далёкого 1937 года. Каждую ночь в гетто въезжала чёрная машина. Гестаповцы забирали жителей только одного произвольно выбранного дома. На какой улице и у какого дома остановится завтра эта машина, никто не знал. Гетто лишилось сна. А Рюбе придумывал всё новые приёмы запугивания и истязаний. На этот раз он приказал еврейским полицаям отобрать 13 самых красивых девушек и доставить их на еврейское кладбище. Среди них оказалась и Сима. Девушкам приказали догола раздеться, фашисты надругались над ними, а затем расстреляли. Тяжело переживал Зяма гибель любимой девушки, он был в отчаянии. Зяму схватили во время очередной облавы. Он сам шёл навстречу смерти, жизнь потеряла для него всякий смысл.

Во время этой же облавы погиб мой дядя Иосиф. Трагической оказалась и судьба его семьи. С чем можно сравнить страдания матери, у которой на глазах умирают от голода её дети, а она бессильна им помочь? Двое старших — четырёхлетний Фима и двухлетний Лёва — переносили голод тихо, без жалоб, но в их глазёнках, которые на исхудавших лицах казались особенно большими, была жуткая, леденящая душу печаль. Двойнята Саррочка и Боренька только первое время плакали, потом у них уже не было сил плакать — они лишь жалобно и как-то по-взрослому стонали. Сердце Сони обливалось кровью, когда малютки посиневшими губами сосали её пустую грудь. Родственники стали убеждать Соню отдать двойняшек в еврейский детский дом. Там, возможно, их хоть немного будут кормить, а дома им просто не выжить. «Как же я могу, — заливаясь слезами, причитала Соня. — При живой матери, мыслимо ли это?»

Соня металась в своей беспомощности, терзалась от страха за детей и от вины перед ними, что ей нечем их кормить. Сердце матери — это сгусток отчаяния и боли. Не только обитатели дома, — стены этого дома плакали, будучи свидетелями невероятных душевных мук несчастной матери. Соня решилась отдать детей в детдом. Но что значит отдать? В детдом, созданный юденратом, принимались только сироты, не имеющие даже ближайших родственников. Поэтому оставался другой, печально известный в гетто способ — незаметно оставить ребёнка на крыльце детдома и быстро уйти.

Тяжкими были сборы… Рано утром Соня и её старшая сестра Фира положили малюток на крыльцо детдома. Через какое-то время в дверях появилась пожилая женщина, взяла на руки двойняшек, посмотрела вокруг печальным взглядом (она была уверена, что за ней наблюдают) и вошла в помещение. Нет, не осуждение, а сострадание можно было прочесть в её глазах: если еврейская мать решается на такой шаг, значит, она — у последней черты.

Ежедневно, по просьбе Сони, кто-либо из родственников ходил к детскому дому, чтобы через окно посмотреть: как там Саррочка и Боренька. Родные ободряли Соню, хотя с каждым днём малыши всё больше и больше слабели. Через десять дней в их кроватках уже сидели другие дети. Родственники скрывали это от Сони, делали вид, что продолжают наведывать детский дом, но святая ложь продолжалась недолго — через неделю, во время облавы, погибла Соня. Фима и Лёва остались круглыми сиротами.

Сиротская доля горька и в мирное время, а в условиях гетто — просто ужасна. Родственники и соседи жалели сироток, приносили им, отрывая от своих голодных деток, кто — картошину, кто — кусочек хлеба, кто — пару ложечек похлёбки, не давали им умереть с голоду. Целыми днями Фима и Лёва, прижавшись друг к другу, не отходили от окна, ждали маму, им хотелось верить, что мама ещё вернётся. Когда кто-нибудь приоткрывал входную дверь, они срывались с места, подбегали — и, опустив головы, молча возвращались к окну. Ночью, когда ложились спать, давали волю слезам. Взаимная привязанность Фимы и Лёвы была трогательна до спазм в горле. Как будто в предчувствии вечной разлуки, братики ни на минуту не покидали друг друга. В тот роковой день немцы устроили облаву на улице и в домах. Фима и Лёва спрятались в старом шкафу, который стоял в коридоре. Когда немец выталкивал из дома мужчин (облава была только на мужчин), один из них задел плечом шкаф, и дверца открылась. Эсэсовец увидел там перепуганных мальчиков и тут же пристрелил их. Говорят, что каждый погибший откупает у гибели другого. Может быть, мои двоюродные братики погибли, чтобы жил я…

Погромы и облавы уносили тысячи жизней. Люди стали делать в домах тайники, где можно было бы спрятаться. Такие укрытия назвали «малинами». Сооружение «малины» — это огромный труд, риск и изобретательность. Работали в основном по ночам. Если немцы или полицаи обнаруживали во дворе свежевыкопанную землю, тут же всех жителей дома расстреливали. Выбор варианта входа в «малину» во многом определял её надёжность. В нашем доме входом в «малину» был подпечник «русской» печи. Лаз под полом переходил в траншею, вырытую по периметру дома, вдоль траншеи стояли скамейки.

Немцы знали о существовании «малин», но найти вход в эти тайники зачастую не могли, поэтому, врываясь в дома, они простреливали пол, стены и потолок. Как ни прискорбно об этом говорить, но очень часто еврейские полицаи помогали немцам обнаружить «малины». Помню, в одной из «малин» произошла трагедия, ужасней которой трудно что-либо представить. Среди людей, прятавшихся в «малине», была молодая мать с грудным ребёнком. В то время, когда наверху были немцы, ребёнок заплакал. Это для всех означало смерть, и мать прикрыла ему рот подушкой. Когда немцы ушли, и все выбрались наверх, ребёнок был мертв.

Дети гетто… Мы были обречены на смерть. Одних запихивали в «душегубки», других вместе с родителями гнали к ямам на расстрел, третьих убивали на улицах и в домах. Если бы на мгновение ожили все убитые еврейские дети, и они издали бы крик отчаяния, наверное, содрогнулась бы Вселенная…

После второго погрома наша семья приютила 12-летнего мальчика Лёню, о котором можно сказать, что он вернулся «с того света». Колонну погнали за город, в поле, где уже были вырыты ямы. Всем приказали сесть на землю и ждать своей очереди. По 20-25 человек подводили к краю ямы, и немец из пулемёта их расстреливал. Лёня был с мамой и маленькой сестричкой. Мама держала её на руках. Когда раздалась пулемётная очередь, мама инстинктивно заслонила Лёню своим телом. Все рухнули в яму. Несколько мгновений Лёня слышал бормотание сестрёнки: «Головка болит, головка болит…» Затем он ничего не помнит. Очнулся и не понимает — жив или мёртв, пошевелил чуть-чуть рукой, ногой — вроде бы живой, но дышать тяжело, сверху давят тела убитых.

Каратели уехали, не засыпав ямы землёй. Лёня дождался темноты, с трудом выбрался наверх, направился в гетто, к нам, его единственным дальним родственникам. Вид мальчишки был ужасный: бледный, трясущийся, вся одежда пропитана кровью, которая стекала на него в яме с верхних трупов. Лёня по ночам кричал, метался, а днём был печален и задумчив. Вскоре его схватили во время облавы недалеко от дома и вместе с другими детьми втолкнули в «душегубку».

Самыми бесстрашными в гетто были дети. Они проникали через колючую проволоку в «русский» район, проявляя невероятную ловкость и находчивость. Многие поплатились жизнью за кусок хлеба, за одну картошину, за одну свеклу, и всё равно это их не останавливало. Они рылись на свалках, тащили с немецких автомашин — и всё до единой крошки приносили в гетто.

Считалось большой удачей, если кому-нибудь из узников гетто удавалось переправить по ту сторону колючей проволоки своего ребёнка или ребёнка погибших друзей и через надёжных людей устроить его под вымышленной фамилией в «русский» детский дом. Работники детского дома, которые непосредственно содействовали приёму еврейских детей, рисковали головой — за укрывательство евреев грозил расстрел. Немцы и полицаи часто устраивали проверки детских домов, придирчиво всматривались в лица детей, пытаясь разглядеть в них еврейские черты. Даже среди своих детдомовцев еврейским детям приходилось соблюдать невероятную осторожность, чтобы ни словом, ни жестом не выдать себя. Вот эпизод из воспоминаний бывшей детдомовки Лилии Градайс: «Мне тогда было три года. Дети в детдоме говорили, что у евреев кровь чёрная. Я боялась нечаянно порезать палец или разбить коленку. Вдруг потечёт кровь, и все поймут, что я еврейка».

Голодали в «русском» детском доме ужасно, но всё-таки там был хоть какой-то шанс уцелеть, а в гетто — никакого. Поэтому, о чём бы в гетто ни заводили разговоры (запретными считались только воспоминания о пище), они всегда завершались одной темой: как бы из этого ада спасти детей.

Член руководящего подпольного центра минского гетто Григорий Смоляр

Моя мама предавалась мечтам о встрече с семьёй Жуковских. Ей рисовалась такая картина: может быть, они не успели эвакуироваться и, проходя возле территории гетто, случайно, через колючую проволоку, увидят нас. «Вот им, — говорила мама, — я бы, не колеблясь, доверила Алика, они бы его сберегли. Это семья настоящих русских интеллигентов». И хотя маме никто не возражал, она горячо доказывала, что подлинно русскому интеллигенту антисемитизм отвратителен. С семьёй Жуковских нас связывала большая дружба, проверенная обстоятельствами и временем. В 1935-1937 годах мой папа работал секретарём сельского райкома комсомола, а Дмитрий Жуковский — председателем райисполкома. В 1937 году Дмитрия Жуковского арестовали. В те страшные дни никто, кроме моих родителей, не отважился по-настоящему поддержать его жену Варю. Она это помнила и очень ценила. Такое, наверное, не забывается, как и не забываются опущенные глаза пробегавших мимо знакомых, которые боялись тогда не только заговорить, но даже поздороваться.

Когда арестовали Жуковского, папа тоже ждал ареста. И вот приходит телефонограмма: первого секретаря райкома партии Николая Плетнёва и секретаря райкома комсомола Израиля Лапидуса вызывают на Бюро ЦК партии Белоруссии. Известная, хорошо отработанная схема: исключение из партии как врагов народа и тут же, при выходе из зала заседания, — арест. Николай Плетнёв в сильнейшем душевном волнении пишет письмо Сталину, в котором доказывает, что честно служил партии, с оружием в руках во время Гражданской войны отстаивал завоевания революции. Он, старый член партии, не может смириться с позорным клеймом врага народа. Поэтому кончает жизнь самоубийством, чтобы своей смертью обратить внимание великого вождя на разгул зла, который происходит в стране и о котором, он уверен, товарищ Сталин ничего не знает. Затем Плетнёв выпил изрядную дозу водки, поднёс к виску наган, но, будучи уже в нетрезвом состоянии, промахнулся — прострелил себе оба глаза, остался полностью слепым. Слепого, его уже не тронули. Приезд папы на Бюро ЦК был отменён, из партии его не исключили, не арестовали, но с занимаемой должности освободили.

Шло время, на календаре — 1939 год. Опубликована статья Сталина «О перегибах».Закончился период «ежовщины». В числе немногих выпущенных на свободу так называемых «врагов народа» был и Дмитрий Жуковский. Николаю Плетнёву дали работу преподавателя истории. Плетнёв часто вместе с сыном-поводырём или с женой приходил к нам в гости. Чувствовалось, что в душе и мыслях этого человека произошли серьёзные перемены. Однажды, сидя за столом, он вдруг обратился к папе: «Знаешь ли ты, Изик (он так ласково называл папу), что по приговорам испанской инквизиции за 300 лет — с 1481 года по 1809 год — было сожжено немногим более тридцати тысяч человек, да ещё около трёхсот тысяч было посажено в тюрьмы, так что в год страдало примерно тысяча подлинных и мнимых еретиков». Затем Плетнёв замолчал, задумался, и весь вечер больше не проронил ни слова. Ход его мыслей был предельно ясен: у нас в лагерях и тюрьмах погибли не тысячи, а миллионы невинных людей, и произошло это не за триста лет. Это было жуткое время, когда поощрялись донос и предательство, а совесть стала отжившим понятием.

Михаил Гебелев

Ужасы немецкого концлагеря, каким являлось гетто, несколько притупили остроту воспоминаний о кошмарах сталинских репрессий. Война явилась той объединяющей силой, которая помогла людям заглушить в себе личные обиды и думать теперь только об одном — о борьбе с фашизмом. За колючей проволокой, в зоне смерти, находилась не толпа, не масса безропотных людей, покорно ожидавших своей смерти. Там были мужественные, стойкие люди, которые в совершенно нечеловеческих условиях начали борьбу с оккупантами. Уже в сентябре 1941 года в гетто стала действовать подпольная группа, которая затем выросла в разветвлённую, тщательно законспирированную организацию. В руководящий подпольный центр вошли: Яков Киркаешто, Натан Вайнгауз, Григорий Смоляр. После гибели Якова Киркаешто подпольный центр возглавил Михаил Гебелев.

Ещё не зная о существовании подпольного центра, папа в начале декабря, практически через две недели после прихода в гетто, решил отправиться на поиски партизан. Дошли слухи, что в Руденском районе, в обширных лесах близ деревни Колодино, действует партизанский отряд Николая Покровского, которого папа отлично знал по совместной работе в этом районе. Папа сказал нам: «Когда найду партизан, вернусь за вами или пришлю связного, здесь я вас не оставлю». Мы отчётливо сознавали, насколько опасен его замысел: опять в путь, опять на каждом шагу подстерегает смерть. Нас одолевали мысли о самом страшном, что может произойти с ним в пути, а с нами — в гетто. Мне казалось, когда папа рядом, с нами ничего не случится, его безграничное самообладание успокаивало лучше всяких слов.

Рано утром четверо мужчин: папа, Абрам Гантман, Лев Гуревич и Давид Кантор — тронулись в путь. На улице — трескучий 30-градусный мороз. Они рассчитывали на то, что в такой лютый мороз на дорогах не будет большого движения гитлеровцев, и это должно помочь им с меньшим риском добраться до леса. Правда, ходить в такой холод невероятно трудно, ледяной ветер, забираясь под одежду, пронизывал до костей. К концу дня они добрались до Колодинского леса, от усталости едва держались на ногах. Всю ночь провели у костра, спать нельзя — замёрзнешь. Когда рассвело, отправились на поиски партизан. Мороз усилился ещё больше — ресницы, щёки, губы так обледенели от застывающего на воздухе дыхания, что под ледяной коркой не видно было лица; шли молча, сберегая дыхание для ходьбы. Первый день изнурительного блуждания по лесу не дал никаких результатов. На второй день нашли пустые землянки, партизан в лагере не было. Продолжать поиск было бессмысленно, решили возвращаться в гетто.

Вскоре папе удалось связаться с подпольным центром, и он активно включился в его работу. Ему было поручено создать из узников гетто боеспособную группу, которую в дальнейшем он должен будет вывести в лес. Подпольная организация состояла из так называемых «десяток». Руководитель «десятки» являлся членом подпольного комитета. Уже в первые месяцы 1942 года подпольная организация гетто насчитывала 12 «десяток». Этими боевыми ячейками руководили: Наум Брустин, Лев Гуревич, Михаил Каган, Израиль Лапидус, Роза Липская, Матвей Пруслин, Иоэль Рольбин, Наум Фельдман и другие. Знали друг друга только члены своей «десятки», этого требовали законы конспирации. В гетто была создана первая в Минске подпольная типография. В её создании принимали участие: Михаил Ароцкер, Нина Лис, Лена Майзелес, Зяма Окунь, Александр Туник, Михаил Чипчин (руководитель типографии). Там печатали листовки и информационные бюллетени о положении на фронте, подпольщики имели радиоприёмник.

Подпольный комитет призывал узников гетто готовиться к уходу в партизаны. Предпринимались невероятные усилия, чтобы добыть оружие. Некоторых евреев как специалистов немцы привлекали для работы в оружейных мастерских. С риском для жизни они выкрадывали там пистолеты, затворы к винтовкам и автоматам. Нескольких человек немцы поймали и тут же во дворе повесили. Подпольщики находили оружие и боеприпасы, предусмотрительно спрятанные кем-нибудь из горожан при отступлении наших войск. Иногда через посредников в «русском» районе сговаривались даже с полицаями и за часы, кольца, костюмы покупали у них наганы, пистолеты, гранаты. Гетто постепенно вооружалось.

Члены «десятки», которой руководил папа, часто собирались у нас дома. В таких случаях мне поручалось внешнее наблюдение. Я прохаживался возле дома и должен был предупреждать о малейшей опасности. Я очень гордился доверием и от усердия проявлял иногда даже излишнюю бдительность, поднимая ложную тревогу. Если мои функции были более чем скромными, то действия других, старших по возрасту ребят, отличались исключительной смелостью и отвагой. Достаточно вспомнить Давида Герцога, бесстрашного связного, замученного в застенках гестапо; Нонку Маркевича, у которого гитлеровцы при обыске нашли дома несколько ящиков патронов и радиоприёмник; Гришу Каплана, которого фашисты схватили, когда он шёл на связь с подпольщиками русского района; Вилика Рубежина, неутомимого связного в гетто и в дальнейшем отважного разведчика в партизанском отряде. Список имён юных мстителей можно было бы продолжить.

Действия подпольщиков не ограничивались сбором оружия, медикаментов, распространением листовок и подготовкой к уходу в партизаны. На принудительных работах выводили из строя оборудование, портили продукцию, уходящую на фронт. В ответ на эти диверсии немцы ужесточили слежку за работающими и расстреливали на месте при малейшем подозрении в саботаже.

Тяжёлыми выдались для гетто первые месяцы 1942 года. Стала привычной такая картина: измождённый человек, с трудом передвигая ноги, везёт на саночках покойника на кладбище. Рыть отдельные могилы уже не успевали, покойников укладывали в одну общую яму. В это время в гетто вспыхнула эпидемия сыпного тифа. Больница была не в состоянии вместить всех больных. Тифозные лежали не только в инфекционном, но также в терапевтическом и хирургическом отделениях, многих больных даже держали дома. Ситуация усугублялась тем, что гитлеровцы ранее предупредили юденрат: при возникновении эпидемии всё гетто подлежит уничтожению. Угрозу эту они бы, бесспорно, привели в исполнение - из опасения распространения эпидемии на их воинские части. Врачи больницы очень рисковали, когда при проверках указывали вместо тифа другие диагнозы: воспаление лёгких, дистрофию и т.п. Ни работники юденрата, ни еврейские полицаи не донесли фашистам об эпидемии тифа. Они понимали, что нужны немцам, пока есть гетто; если ликвидируют гетто, их тоже не оставят в живых. Персонал больницы делал всё возможное для лечения и спасения больных. Там работали врачи, у которых высочайший профессионализм сочетался с исключительной чуткостью и душевной добротой. Некоторые врачи и медсёстры, выхаживая больных, сами свалились в тифозной горячке. В этой битве за жизнь людей объединяло чувство братства и самопожертвования. Произошло чудо: без нужных медикаментов, в условиях невероятной скученности людей, вшивости, голода, холода и истощения удалось погасить эпидемию тифа и тем самым предотвратить тотальное уничтожение гетто.

Планомерное истребление евреев фашисты осуществляли по заранее составленному графику с присущей им пунктуальностью. Очередной, третий по счету, погром был 2 марта 1942 года. Во время этой акции гитлеровцы планировали уничтожить 5 тысяч человек. В 10 часов утра, после ухода из гетто рабочих колонн (работающих на предприятиях оккупанты временно хотели сохранить), началась немыслимая бойня. Первыми жертвами стали дети детского дома. Их построили в колонну и погнали на Ратомскую улицу, к огромному котловану. Детей расстреливали у края ямы, кого-то из них бросали в яму живьём. Душераздирающие крики малышей были слышны на других улицах. На эту экзекуцию прибыл сам гаулейтер Белоруссии Фердинанд Кубе. Перед казнью он бросал детям конфеты — большего кощунства вообразить невозможно. Всё это снималось для кинохроники.

Фашисты хватали всех, кто не смог спрятаться в «малинах». Увидев, что не удаётся набрать запланированное количество жертв, Кубе отдал приказ расстреливать возвращающиеся колонны рабочих. Весь день длилась эта чудовищная расправа, на улицах стояли лужи крови, промёрзшая земля не успевала её впитывать. Мы пересидели погром в «малине». Наш дом на Ратомской улице стоял прямо у края ямы. В течение нескольких дней после погрома туда сваливали трупы мужчин и женщин, стариков и младенцев. Всё происходило на моих глазах, этого я никогда не забуду. Мне до сих пор, то чаще, то реже, снится эта яма. Я просыпаюсь с мокрым лицом и долго думаю об этом сне, испытывая наяву острую физическую боль.

Сейчас в Яме установлен обелиск, готовится сооружение памятника. Каждый год 9 Мая сюда на траурный митинг приходят евреи Минска, чтобы почтить память погибших узников гетто. Вместе со всеми и я направлялся к этому месту скорби. Я шёл по улице и мне казалось, что высокие тополя, стоящие вдоль дороги, похожи на свёрнутые в знак траура знамёна.

Последний раз я был возле Ямы в 1992 году. Мне запомнились пронзительные стихи, которые тогда читал у обелиска Давид Симанович, один из немногих оставшихся в живых малолетних узников гетто:

Имею честь принадлежать
К тому гонимому народу,
Которого, лишив свободы,
Стремятся в яму затолкать.

Я часто ловлю себя на мысли: неужели это всё было с нами? И с искренним волнением думаю о том, удалось ли мне найти нужные и ясные слова, чтобы передать подробности увиденного и пережитого.

Возвратимся к марту 1942 года. Тогда фашисты не ограничились одной кровавой бойней. 31 марта был ещё один погром. Иногда казалось, что нет уже сил бороться за жизнь в этом аду. Но, наверное, в моменты смертельной опасности в человеке пробуждаются такие скрытые резервы, о которых в обычных условиях он даже не подозревает. Папа любил повторять: «Нужно стараться не думать о том, чего изменить не можешь». Человек сильной воли, он научился контролировать не только свои слова и поступки, но и мысли — качество, которое особенно важно для подпольщика.

Исай Казинец

Работу подпольного комитета гетто координировал подпольный горком в русском районе. Секретарём горкома был Исай Казинец, еврей по национальности, посмертно ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Постепенно начала налаживаться связь с некоторыми партизанскими отрядами. Оттуда в гетто стали приходить связные, которые вывели в лес несколько групп, сформированных подпольным комитетом. Но участились и случаи провалов — некоторые подпольщики попали в мясорубку гестапо. Самым серьёзным ударом для подпольной организации был арест её руководителя Михаила Гебелева. Фашисты делали всё, чтобы задушить подполье. Гестапо издало распоряжение: кроме жёлтых лат каждый еврей обязан носить на правой стороне груди белую нашивку с личным номером и с указанием улицы и дома, в котором живёт. Это давало возможность гестаповцам, войдя в любой дом, тут же установить, нет ли там посторонних людей.

Ещё одно новшество ввели фашисты: под угрозой смерти всё население гетто должно было по воскресеньям выходить на Юбилейную площадь на построение, как они называли, — на «аппель». Посреди площади устанавливался стол, на него влезал комендант гетто эсэсовец Гаттенбах (он сменил на этом посту эсэсовца Рихтера) и начинал запугивать узников гетто, чтобы не удирали в партизаны, так как в лесу они погибнут от голода и холода, а главное, партизаны ненавидят евреев и убивают их. Обещал, что массовых погромов больше не будет. Гаттенбах требовал, чтобы жители гетто сообщали о подпольщиках и о тех, кто собирается совершить побег. Затем начинался второй акт этого представления. Гитлеровцы выталкивали вперёд певца Горелика и заставляли его исполнять русские и еврейские песни. Из гамбургских евреев подобрали оркестр, который аккомпанировал певцу. У Горелика был изумительный тенор, его пение надрывало душу, люди стояли и плакали, а гитлеровцы хохотали. В июне 1942 года немцы повесили Горелика, и «аппели» продолжались уже без музыкальной части.

Ни угрозы, ни аресты не останавливали людей. Они бежали из гетто в партизаны. Часто такие побеги завершались трагически — пуля настигала смельчаков, когда они перелезали через колючую проволоку, или когда уже шли по городу, или в деревнях и на просёлочных дорогах. Чтобы как-то пресечь уход евреев в партизаны, фашисты установили круговую поруку: если из состава рабочей колонны исчезал человек, ночью уничтожали всех членов его семьи и соседей. Подпольная организация нашла выход из этой ситуации. Врачи больницы, связанные с подпольем, подготавливали безымянные справки, в которых указывалось, от чего умер больной, и передавали эти справки в жилотдел юденрата. Жилотдел возглавлял Борис Дольский, он поступил на эту работу по заданию подпольного центра. Подпольщикам очень важно было иметь в юденрате своего человека. До войны Дольский был актером и режиссёром театра имени Янки Купалы, был известным в городе человеком. В гетто он обрёк себя на великую муку: люди считали его предателем, презирали, а он делал всё возможное, чтобы их спасать. В медицинские справки вписывались фамилии людей, уходящих в партизанские отряды или перешедших на нелегальное положение, и эти люди вычёркивались из книг учета, их регистрационные карточки уничтожались.

Завершилась подготовка к побегу из гетто группы, которую возглавил мой папа. Трудно передать наше состояние, когда, оказавшись по ту сторону колючей проволоки, мы стали срывать с себя ненавистные желтые латы — долгожданная минута в жизни узника гетто. Со слезами на глазах люди улыбались друг другу. Помню слова наших мужчин: «Лучше погибнуть в бою, чем идти к яме». Но до леса ещё нужно было добраться. Я постоянно повторял: «Мамочка, я всё выдержу, я очень хочу жить». Как возликовали наши сердца, когда мы достигли Колодинского леса, на 43-м километре от Минска. В лесу мы почувствовали себя в безопасности, возникло забытое в неволе ощущение свободы. Но стоило кому-нибудь, сидя у костра, произнести: «А каково сейчас там?» — и все сразу мрачнели.

После мартовских погромов несколько месяцев в гетто было относительно спокойно, не считая регулярных облав и арестов, но в конце июля немцы устроили чудовищную бойню, которую в своих отчётах в Берлин они назвали «большой акцией». Эта кровавая акция длилась четыре дня: с 28 по 31 июля 1942 года.

Так как нас во время этого погрома, к счастью, уже не было в гетто, то сошлюсь на воспоминания очевидца, бывшего малолетнего узника гетто Феликса Липского: «Схваченных людей увозили грузовики и «душегубки». Немцы и полицаи входили в каждый дом, простреливали чердачные помещения, швыряли гранаты в погреба. На улице раздавались выстрелы, были слышны стоны умирающих. Наша группа, человек 18-20, забилась в тесное помещение в домике по Техническому переулку. Эта «малина», выгороженная из большой комнаты, была замаскирована и имела потайной лаз через кухонный шкафчик. «Малина» была рассчитана на 5-6 человек, там не было запасов воды и продуктов. В «малине» находились в основном женщины и дети. Мы, дети, понимали, что только в терпении и молчании наше спасение. Стояли жаркие июльские дни, мы задыхались от духоты и изнывали от жажды, наши сердца сжимались от страха близкой смерти. Взрослые, как могли, пытались облегчить страдания детей. На третьи сутки одна из женщин дала нам в стакане немного тепловатой, противного запаха и вкуса жидкости и уговорила выпить. Это была моча. К вечеру четвертого дня в гетто вернулись рабочие колонны. Из «малин» стали выбираться уцелевшие люди. Во дворах лежали сложенные штабелями трупы тех, кто был расстрелян на месте. На улицах раздавались крики и проклятья в адрес убийц. Тогда же мы узнали, что уничтожены почти все гамбургские евреи. Поздним вечером пошёл тёплый летний дождик. По брусчатке Танковой улицы стекала вода, окрашенная кровью».

Во время этого погрома погибло 13 тысяч человек. Их общей могилой стало место близ деревни Малый Тростенец. Последние 2 тысячи узников гетто были уничтожены 21 октября 1943 года. Минское гетто прекратило своё существование, которое длилось 820 трагических и одновременно героических дней и ночей.

В Минске, в музее Великой Отечественной войны, в феврале 1992 года открылась выставка «Трагедия еврейского народа Белоруссии в 1941-44 годах». Там имеется и портрет моего отца как активного участника подпольной борьбы в Минском гетто и командира партизанского отряда имени Кутузова 2-ой Минской бригады.

Продолжение следует.


[*] Продолжение. Начало см. «Вестник» № 2 (313), 2003г.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 3(314) 5 февраля 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]