Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 2(313) 22 января 2003 г.

Эдуард РОЗЕНТАЛЬ (Бостон)

ДОБРОЕ ДЕРЕВО ОЦАЦАКО

«У папы Кло»

Маленький самолетик авиакомпании «Лина Конго», чиркнув по взлетной полосе аэропорта «Мая-Мая», пушинкой взвился в воздух и сделал круг над Браззавилем. Под крылом проплыли чаша футбольного стадиона, здание пивоваренного завода, на крыше которого огромные буквы — «Кроненбург». Белые виллы в купах деревьев, некоторые с голубыми озерцами бассейнов, улицы с букашками-автомобилями, это — центр. А по окраинам бурые, без зелени, прямоугольники черных кварталов с одноэтажными домиками барачного типа, обычная планировка старых колониальных городов. На другой стороне полноводной и широкой реки Конго вырисовывается небоскреб алмазной компании Де Бирса. Это уже территория другого государства, в то время — Заира. Вскоре и он тает в туманной дымке. Самолетик берет курс на север, к экватору.

Внутри нашего летательного аппарата две параллельные скамьи, на которых бок о бок сидят пассажиры с сумками и мешками на руках. Входя в каждое облачко, самолетик нервно подрагивает, а в облаках что погуще подпрыгивает или ныряет вниз. Толстый пилот — конголезец, кабина которого не отделена от «салона», при каждом таком прыжке похохатывает и, оборачивая к пассажирам свою лоснящуюся физиономию, поднимает кверху большой палец, все, мол, о‘кей. В разрывах облаков массивы леса, едко-зеленые заболоченные пространства, красно-коричневые пятна саванны, которую в Африке именуют брусом. Притиснутый ко мне сосед тычет пальцем в иллюминатор: внизу, в лесной прогалине мелькает ряд хижин. Кричит мне на ухо, перекрывая гул мотора: «Это деревня Эду, родина нашего президента!» Я бесстрастно киваю головой, спасибо за информацию; знай я, что год спустя родившийся здесь президент Дени Сосу Нгесо будет вручать мне орден «Преданности Конго», присмотрелся бы повнимательнее. Сейчас же у меня на уме конечная цель путешествия: другая деревня, затерявшаяся где-то в глубине джунглей.

Полет нескорый, с посадкой и дозаправкой горючим. Постепенно свыкаюсь с обстановкой и предаюсь раздумьям. Самолет, в котором всегда чувствуешь себя беззащитным, — место, очень для этого дела подходящее. Что было — знаешь, а что будет — оставляешь до того, как снова окажешься на твердой земной почве. А было вот что…

Мы сидели с приятелем-французом Жюльеном Гренье на террасе кафе «У папы Кло» в черном квартале Браззавиля Пото-Пото. Несмотря на довольно поздний час, было душно, что, впрочем, не смущало конголезцев, которые танцевали под надрывные магнитофонные записи. На обочине улочки светились красные язычки мангалов, на которых жарились и тут же продавались сочные куски мяса со специями. Воздух был насыщен запахом чеснока и прогорклым дымком, пощипывающим глаза.

— Присмотрись к ней, — Жюльен кивнул в сторону молодой статной конголезки, — ты заметил, она весь вечер танцует почти без перерыва? Красотища! — Зрелище и в самом деле было не ординарно. Плотно обтянутое пестрой тканью тело молодой женщины четко следовало музыкальному сопровождению, переводя его ритмы на язык танца. Некоторое время мы наблюдали за ней молча. Потом Жюльен сказал: — Обрати внимание на ее лицо. Маска. Ни один мускул не дрогнет. Ты не прочитаешь на нем ни одной мысли. Такова Африка: это душа, страсть, только не разум. Противоположность нашей Европе, рациональной и бездушной.

Мы снова, в который уже раз, вернулись к теме судеб нашей цивилизации. Коренастый, синеглазый, с густым ежиком волос и черной бородой, пронизанной нитями седины, Жюльен был прелюбопытнейшим экземпляром. В свое время он отказался от службы во французской армии и в качестве альтернативы ей подрядился в тропики. Этнограф по специальности, он преподавал историю в одном из лицеев Браззавиля и был моим соседом по лестничной клетке. До того работал в Камеруне и Габоне, а когда пришел срок возвращаться во Францию, предпочел обосноваться в Конго и на родину только наведывался. Мы с ним довольно быстро сошлись и до одури спорили на самые разные темы. Особенно же о судьбах мироздания. Он был яростным противником западной цивилизации с ее научными и техническими достижениями, опустошающими, по его словам, душу. И брал себе в союзники Свифта и Ницше, утверждавших, что наука принижает человека, обедняет его воображение. А из более современных — французского философа Роже Гароди, который считал, что пришло время положить конец индустриальной культуре и заменить ее «симфонической концепцией». Обратясь к мудрому духу нецивилизованных наций и, в первую очередь, к Африке — матери всех рас, где три миллиона лет назад началась история человечества и откуда должно прийти спасение, «заря новой жизни». Я же защищал рацио нашей цивилизации, так же прибегая к мнениям авторитетов, сторонников научно-технического прогресса. И даже нарочно «заводил» своего собеседника, чтобы лучше понять его доводы, а заодно и саму Африку, которую он знал намного лучше, чем я. В чем я ему и признался.

Жюльен кликнул гарсона, и тот принес нам две бутылки с пивом. Мы выпили по стакану, помолчали, наблюдая за танцующими, потом Жюльен снова заговорил, отвечая на мою последнюю реплику:

— Ты прав, Африку я знаю хорошо, и Гароди не открыл мне ничего нового, но утвердил в том, о чем я не раз думал сам. И о том, что слышал от африканцев. Вот послушай легенду, которую мне рассказал один старик в Камеруне… У Бога было два сына. Старший — с черной кожей и младший — с белой. Подросли сыновья, обзавелись семьями. И однажды Отец призвал их к себе, сказал: вот вам, дети, два топора, один из камня, другой из металла, выберите себе тот, что каждому по душе. Старший отдал предпочтение каменному, младшему достался металлический. «А теперь, — сказал им Отец, — сделайте вот что: завтра на рассвете вы должны переправиться через реку, что орошает нашу землю, на противоположный берег. От того, как вы это сделаете, будет зависеть все ваше будущее». Отпустил их, и они повели себя по-разному…

Под созвездием Южного Креста

Через два с лишним часа наш лайнер-лилипут приземлился в областном центре Овандо, который оказался небольшим поселком. Однако, с собственным водопроводом и электростанцией, хотя без воды и электричества, воду и свет в те годы давали по большим праздникам. Правда, надо сказать, что красные даты конголезского календаря были чрезвычайно многочисленны и весьма эклектичны — туда входили и мусульманские праздники, и католические, и пролетарские. А в будни топлива хватало лишь на переносные нефтяные лампы, которыми и пользовались по вечерам жители. Была в Овандо и ретрансляционная телевизионная станция, принимавшая передачи из Браззавиля и Киншассы в цветном изображении. Естественно, если давали электричество. В этом городке мы, небольшая группа транзитных пассажиров, провели ночь, божественную тропическую ночь: черную с серебряной инкрустацией из ярких звезд, бесстрастное и холодное электричество загубило бы эту красоту. И сами звезды здесь были необычные, незнакомые жителю северного полушария. Среди них выделялось созвездие Южного Креста, а на самом горизонте — ковш Большой Медведицы, только перевернутый вверх дном.

Утром наш самолетик полетел дальше, в районный центр Макву. А я снова вернулся в мыслях к нашей беседе с Жюльеном в кафе «У папы Кло», которая, собственно, и послужила мне импульсом для этого путешествия в африканские джунгли…

«Запад есть Запад, а Восток есть Восток…»

— Итак, Бог-Отец распределил топоры и озадачил своих сыновей. Что же было дальше?

— Дальше? — Жюльен посмотрел на танцующих, улыбнулся. — А дальше старший сын делал то же, что и они: танцевал всю ночь напролет. А младший сразу же пошел к реке, подыскал самое высокое дерево, и когда первые лучи солнца зажгли небо, начал работать топором, повалил его. Да так ловко, что оно упало точно поперек реки, и верхушка его легла на другом берегу. Перебрался белый брат вместе с семьей через реку, а старший в это время только начал просыпаться после утомительной ночи. Вспомнил о наказе отца и побежал с топором к реке. И только принялся лихорадочно рубить дерево, как противоположный берег вместе с младшим братом и его семьей начал вдруг быстро удаляться и вскоре исчез за горизонтом, река превратилась в океан. — Жюльен сделал глоток пива и продолжал. — Прошло много времени, манговые деревья плодоносили и умирали. Ливни умывали джунгли, а солнце сушило землю. И вот однажды черный брат увидел далеко в океане белый парус корабля, он быстро приближался к берегу. Это был его белый брат, который привез ему много диковинных подарков. Как положено в семье, он раздал их своим черным родственникам, но остаться жить с ними уже не мог, за морем он приобщился к «знаниям», источнику колдовства. Да-да, традиционные африканцы считают белых колдунами. — Жюльен умолк и, видя, что я жду продолжения, сказал: — Это все. Конечно, легенда примитивна, но смысл ее глубок. Бог дал человеку возможность сделать свой собственный судьбоносный выбор: остаться дома и жить в гармонии с природой или покинуть дом ради авантюры и обогащения, но отказаться от естественных радостей жизни.

— Мне понятна мораль этой легенды, но тут есть одна заковыка. Ведь даже если бы оба брата начали рубить деревья одновременно, белый сын подрубил бы свое первым, металлический топор — это не каменный.

— Хороший вопрос, я тоже над этим думал в свое время.

— И нашел ответ?

— Да. Он очень прост: Богу было угодно, чтобы в мире существовало и то, и другое: прогресс техники и первозданная природа, индивидуализм и узы родства, труд и танец…

— Иными словами, он отделил душу от плоти?

— Именно. Между прочим, многие традиционно живущие африканцы полагают, что белые обитают где-то в царстве мертвых. Для них человек, потерявший душу, мертв. Белый цвет у них — цвет смерти. Когда африканец умирает, кожа его бледнеет, выбеливается, и это для них знак того, что белые и черные произошли от одного Праотца. Но затем пути их разошлись и, хотя они могут встречаться и даже жить вместе, понять друг друга им трудно.

— Прямо по Киплингу: Запад есть Запад, а Восток есть Восток, и вместе им не сойтись.

— В этом есть рациональное зерно. Видишь, даже непроизвольно я подхожу ко всему с позиции «рацио», научно, и этим я в корне отличаюсь от африканца, живущего в мире чувств и образов. Я, например, уже не могу и не хочу отказываться от благ цивилизации, которые убивают нечто ценное, данное мне от природы. Африканец, — я, конечно, имею в виду традиционного жителя, — слит с Космосом, чувства его не раздвоены, как у нас. Он целен, его не терзают страсти. А наш разум разрывает психику и чувственный мир, мы все пребываем во власти чудовищных страстей. У нас с ними разное мировоззрение, разные методы познания действительности: аналитический и интуитивный.

«Я танцую, следовательно, существую»

Леопольд Сенгор

Все, что говорил Жюльен, мне было знакомо по трудам поэта и философа Леопольда Сенгора, бывшего в описываемое мной время, — это конец 70-х — начало 80-х годов — президентом Сенегала. Будучи автором «негритюда», теории африканской исключительности, он писал: «Африканец кожей своей, подобный первозданной ночи, не видит предмета, он его чувствует. Мир открывается ему в обнаженном нерве его чувств. Перефразируя формулу Декарта, я бы сказал: не «мыслю», а «чувствую». — Я чувствую, танцую, — следовательно, существую. Танцевать — это создавать, и это лучшая форма познания реального мира».

Я напомнил это высказывание Жюльену, и он сказал, что Сенгора искренне уважает:

— Уверен: если бы лидеры Запада вникли по-настоящему в суть сенгоровского мировоззрения, многое бы изменилось к лучшему в этом лучшем из миров.

— Что, стали бы танцевать под там-тамы?

— Это лучше, чем враждовать друг с другом и со своей совестью. Не согласен?

— Я согласен с другим африканским философом, который сказал: «Когда горит твоя хижина, там-тамы в беде не помогут. Он не танцевал, а боролся и звал к борьбе, за что его и убили.

Амилкар Кабрал

— Амилкар Кабрал. Фанатик!

— Он самый. Только никакой не фанатик. Фанатики как раз отдаются игре чувств, а Кабрал мыслил трезвой головой и считал, что главный недостаток освободительного движения в Африке — это отсутствие ясного теоретического сознания. То есть, как раз то, что Сенгор провозглашает главным ее достоинством.

— Сенгор прав, классовая борьба Африке противопоказана. Мы с тобой, Эди, друзья, и не обижайся на то, что я тебе скажу: ты и твои преподаватели зря тратите время и силы, пытаясь обучить своих студентов марксизму, никакие наши европейские «измы» не привьются в Африке, поверь мне.

— Я не обижаюсь, Жюль, просто думаю, ты ошибаешься. Но если ты все-таки прав, то мир пребывает в полном тупике.

— То, что в тупике, согласен. Но я оптимист, и оптимизм мне внушил тот же Сенгор. Ты, я думаю, не все понял, читая его. А ведь в отличие от Киплинга, он вовсе не думает, что Запад с Востоком никогда не сойдутся. И он не отрицает силы Разума, а только считает, что Разум, не подкрепленный Чувством, становится разрушительной силой. Все идеи Сенгора предполагают достижение высшей формы познания, призванной вывести мир из тупика путем «вторжения иррационального, магического в сферу разума», это его дословное выражение. То есть, не раздвоение, а соединение «белого» с «черным», Запада с Востоком.

— Ага, значит Праотец, отделив душу от тела, дал им нечто вроде испытательного срока, чтобы, помыкавшись по свету, они, наконец, осознали, что друг без друга им жизни нет, так?

— Я понимаю твою иронию, однако ты действительно близок к истине. И если наш Запад, погрязший в эгоизме, не захочет понять Востока, то я убежден, что в будущем мир ждут великие беды. Ты, к сожалению, еще недостаточно знаешь Африку. Познать по-настоящему душу Африки можно не в Браззавиле, а в глубинке, где еще живы ее традиции.

Теплая луна над джунглями

В районном центре Маква, что расположен точно на нулевом градусе географической широты, наш самолетик приземлился на полосу жухлой травы, которая и была аэродромом. В сравнении с Овандо, Маква оказалась просто небольшой деревушкой. Здесь, как было договорено заранее, меня встретил мой бывший ученик по Высшей административной школе Ги Нганга. Сейчас он преподавал в лицее Овандо и однажды прислал мне в Браззавиль трогательное письмо, в котором сообщил, что 20 декабря 1978 года в 15 часов 58 минут у него родился первенец, и он дал ему имя Эдуард Розенталь. В знак уважения и приязни к своему бывшему профессору. И значит, Жюльен не совсем прав, все-таки я оставил какой-то след в душах своих африканских студентов. В жизни я расстался со многими документами, но это письмо сохранил.

В Макве у меня случилась неприятность. Я хотел сфотографировать симпатягу-пилота, но фотоаппарат отказался работать. Это меня опечалило. Тем более, что Жюльен просил запечатлеть для него эти места, в которых побывать ему не доводилось. Починить аппарат было негде и некогда, надо было отправляться дальше, чтобы успеть добраться до цели засветло. Впрочем, вскоре мне лишний раз довелось убедиться в том, что нет худа без добра, но об этом чуть позже.

Мы двинулись на лэндровере в брус; в Макве цивилизация, даже взятая в кавычки, кончалась. Ехали вдоль берега реки Ликвала, которая несла свои воды по оси экватора. Недавно закончился короткий сезон дождей, и дорога кое-где была покрыта огромными лужами, тогда приходилось продвигаться почти шагом, чтобы не угодить ненароком в глубокую рытвину, их по пути было предостаточно. Через какое-то время дорога отошла от реки, и мы углубились в джунгли. Ехали по местам, которые, наверное, выглядели такими же и миллионы лет назад. Не так давно здесь побывало несколько американских ученых-палеонтологов, разыскивавших живого бронтозавра, которого, якобы, видели местные жители. Доехали до места, где лесная тропа, сужаясь, превращалась в тропинку, и, оставив машину на небольшой вырубке, дальше пошли пешком. До деревни добрались уже в сумерках.

И вот — первая ночь в деревне племени аква. Теплая луна над джунглями, причудливые пирамиды термитников, живописные хижины под соломенными шапками, белозубые улыбки аборигенов — короче, обычный тропический стереотип со всеми его прибамбасами, который не раз все видели по телевидению. Я и сам сейчас нередко в холодную зиму с ностальгией вспоминаю теплую луну и белозубые улыбки, таково, видно, свойство памяти сохранять хорошее и доброе. А тогда проворочался почти всю ночь на жестком топчане в канзе, просторной хижине, принадлежащей удачливому охотнику Мбембе, дальнему родственнику Нганги. Две шкуры на топчане особой мягкости не прибавляли, и я томился на них, ворочаясь и прислушиваясь к звукам джунглей. Время от времени оттуда доносились тоскливые вопли и гомерический хохот, там разыгрывались свои трагедии и комедии. Гнусавили комары, в подавляющем большинстве малярийные, которые пытались, и не без успеха, прорваться сквозь защитную сетку штопанного-перештопанного мустикёра. Я обливался липким потом и по-черному завидовал Нганге, мирно посапывавшему в темноте. В голову лезли все известные мне тропические болезни, которых здесь уйма. И в основном от укусов летающей и ползающей твари.

«Глосина»

Африканская марка с изображением мухи це-це

Вспомнилась муха це-це, гроза тропиков, которая «достала» меня в Мали, где я работал в шестидесятые годы. К счастью, она оказалась здоровой, а сколько африканцев погибло от трипаносомоза, страшной сонной болезни! Уже в Конго, во время коротких каникул, я напросился к врачам-французам из Центра эндемических заболеваний взять меня в места, где свирепствовала моя старая знакомая Глосина, таким красивым именем нарекли муху це-це. И сейчас не могу сказать, чем она приворожила меня. Наверное, человеку вообще свойственно стремление к вещам, которые щекочут нервы: кто-то переплывает океан в утлой лодчонке, кто-то карабкается по отвесным скалам, кто-то сигает с трамплина, а вот меня тянуло к этой Глосине.

В тропиках свыше 15 миллионов африканцев живут в страхе перед поганой мушкой, ежегодно регистрируется более десяти тысяч случаев заболевания сонной болезнью. А сколько не регистрируется? Болезнь действительно страшная. Я разговаривал с пожилым конголезцем, который после нескольких фраз засыпал, дни его были сочтены. Беседовал с мальчиком одиннадцати лет, он тоже был неизлечим, болезнь зашла слишком далеко. Она вылечивается на стадии, когда возбудители ее, трипаносомы, находятся еще в крови, тогда серия инъекций ломидина спасает. Запущенная болезнь прогрессирует и поражает центральную нервную систему, и на этой стадии в мозгу наступают необратимые процессы, клонит в сон, отсюда и название «сонной болезни».

В кабинете директора браззавильского Центра, французского полковника медицинской службы, Франсуа Манони, — на стене огромная карта Конго. На ней жирными, полужирными и тонкими штрихами отмечены очаги болезни — очень активные, умеренные и малой активности. Особенно затушеван коридор вдоль реки Конго между поселками Нгабе и Мпуя, примерно в двухстах километрах северо-восточнее Браззавиля. Вот в этот коридор мы и отправились с группой медиков, возглавляемой капитаном медицинской службы Пьером-Ивом Жинуксом, после того, как я дал подписку, что примкнул к ним добровольно. Внешне все выглядело буднично и прозаично. В Нгабе насчитывалось две тысячи жителей, около четырехсот из них были больны сонной болезнью. Врачи и медсестры брали пункции из спинного мозга и шейных желез больных, анализы крови, проверяли повторных пациентов. Смотрели до ряби в глазах в окуляры микроскопов, вакцинировали здоровых, проверяли действие прежних прививок. Особо тяжелых направляли для лечения в Браззавиль. Мне тоже разрешали взглянуть в микроскоп, где я лицезрел извивающиеся спирали трипаносом.

Несколько раз на заходе солнца, когда мухи укладывались спать, мы ходили на места их становищ (как правило, это были опушки леса вблизи от маленьких озерец и ручейков), и подвешивали к деревьям ловушки, матерчатые мешочки из темной ткани со светлой марлей вверху. Муха, попавшая в такой открытый в основании мешок, летит кверху, к свету и бьется о марлю, как о стекло. Так мы выловили несколько десятков особей для проверки их на зараженность.

Жители Нгабе и ближайших от поселка мест приходили в становище медиков на профилактические прививки охотно. Дни шли, а народу не убывало. Мне особенно запомнилась группа, вызванная из довольно отдаленного селения. Впереди всех шествовал грийо, колдун-врачеватель. Он оказался словоохотлив. Одна из медсестер перевела мне его слова:

— Он говорит, что верит белому доктору, который умеет спасать от заколдованной мухи. А он сам лечит своих сельчан от всех остальных болезней. Рассказывает, как удачно он выгнал злого духа из племянника тетки Мананги. И теперь просит, чтобы ему первому сделали прививку. Хочет показать пример остальным.

Что же дикость, а что — цивилизация?

— А бывало, не дозовешься, — заметил Пьер-Ив, оторвавшись от микроскопа, — приходилось самим ездить по деревням в джунглях, буквально вылавливать больных. Иногда приезжаешь в деревню, а она пуста, только куры бегают, да котлы еще дымятся. Грийо стращали односельчан, говорили им, что белые наводят на африканцев порчу. Ослушаться грийо нельзя, напустит на тебя злых духов. Вот и убегали в джунгли. Прихватив и старых, и малых.

Я наблюдал за работой медиков, за неутомимым Пьером-Ивом, и этот по-военному подтянутый, еще довольно молодой человек, заядлый охотник и рыбак, любитель конного и парашютного спорта, профессионал высокого класса, абсолютно безразличный к политике, становился мне все более симпатичен. Вечерами мы с ним беседовали на самые разные темы, но постоянно возвращались к его африканской практике. Как и полковник Франсуа Манони, он изучал военную медицину в Бордо, а потом окончил в Марселе институт тропической медицины, эта отрасль осталась от времен колонизации.

С обоими я близко познакомился, бывал у них дома. Они не были сентиментальны, и чувств сострадания к аборигенам тропиков, присущих доктору Швейцеру, я у них не заметил, они просто любили свою профессию и свое дело.

Пьер-Ив рассказал мне, что, несмотря на продолжительную историю сонной болезни, изучение ее все еще находится на стадии эксперимента… Почему? Да потому, что в процентном отношении она не представляет опасности для человечества. Ее сфера ограничена зоной от 15 градусов северной широты, до 15 градусов — южной, то есть тропиками, где живут и умирают люди, как правило, очень бедные, которые не могут платить за лекарства. А лекарства относительно дорогие. В Германии, например, давно уже открыто очень эффективное средство от шистозоматоза, еще одной опасной тропической болезни, но из лаборатории оно тоже еще не вышло. По той же самой причине.

— Да что там говорить, у нас частенько не хватает денег даже на бензин, из-за чего срываются запланированные поездки по стране. Ты, наверное, удивишься, если я тебе скажу, что в сравнении с колониальным периодом цифра заболеваний сонной болезнью не только не уменьшилась, но даже прогрессирует, тогда была более строгая программа борьбы с ней.

Перед сном я слушал транзистор: музыку и новости от радиостанции «Франс интерн». Комментатор говорил о политике нового президента Франции Миттерана, о раскрытии заговора в республике Бангладеш, о катастрофе алжирского самолета, об увеличении на 26 миллиардов долларов военного бюджета Соединенных Штатов и о растущей гонке вооружений в Советском Союзе… Все это я сотни раз слышал с теми или иными нюансами и отстранённо воспринимал как привычные новости. Но тут, на фоне девственной природы и страдающих африканцев, те же события предстали в иной, жестокой конкретности. Я остро ощутил всю несуразность реальной действительности.

Здесь, в тропиках, врачи с риском для жизни спасают людей от паразитов, а где-то, за пятнадцатой параллелью северной широты, в лабораториях искусственно выращивают других паразитов, предназначенных для массового истребления людей.

Невольно напрашивается вопрос: что же такое дикость, а что — цивилизация?

Стоящая колоссальных расходов милитаризация пагубно отражалась на жизни всех народов, но особенно болезненна она была для бывших колоний. Банальная, но справедливая сентенция: насколько выиграли бы эти страны, где свирепствует нищета и болезни, будь хотя бы малая часть этих средств направлена на сокращение той пропасти, что существовала и существует по сей день между «Севером» и «Югом».

«Черная точка»

Пуэнт-Нуар. Второй по величине город Республики Конго. Крупный порт на Атлантическом побережье Африки. Пуэнт-Нуар — в переводе «Черная точка», остается в истории черным памятником прошлого. Именно он служил одним из основных пунктов Африки, откуда в Новый Свет вывозили живой товар, черных рабов. Миллионами душ.

С Шарлоттой Сузой меня познакомила хозяйка гостиницы, в которой я останавливался, когда наведывался в Пуэнт-Нуар. Как-то она пригласила меня, сказав, что к ней придет ее подруга, профсоюзная активистка нефтяной компании «Эльф-Конго», очень, по ее словам, «интересная женщина, к мнению которой прислушиваются даже мужчины», характеристика для Африки весьма лестная. Вечером я поднялся на второй этаж и когда, постучавшись, вошел в квартиру, меня остановил властный голос, потребовавший на чистом русском языке: «Гони деньги, сволочь!» Из стоявшей на столике клетки на меня, не мигая, нагло смотрел выцветший от времени попугай. Я опешил от неожиданности, а он, видимо, довольный произведенным эффектом, добавил уже вполне мирно: «Нахааал!»

Хозяйка рассмеялась: «Это ваши русские рыбаки оставили мне его, уезжая в Россию. Они не успели получить лицензию на его вывоз, у нас с этим строго. Очень потешная птица, говорит на четырех языках, но предпочтение отдает русскому». По лексикону попугая было видно, что его хозяева-рыбаки тоже были с юмором. Вскоре пришла Шарлотта Суза, и когда мы, удобно расположившись за журнальным столиком, начали нашу беседу под чашечку местного кофе, попугай не преминул вставить: «Жоррра, рубай компот, он жиррный».

С первых дней существования совместной компании «Эльф-Конго» Шарлотта включилась в работу профсоюза этого предприятия. И тут по-настоящему поняла, что провозгласить политическую независимость — еще не значит стать действительно независимыми.

— Мы, конечно, понимали, что сами не в силах ни в техническом, ни в финансовом плане поднять открытую в океанском шельфе нефть. Понимали также, что компаньоны из Франции, взявшиеся за разработку промысла, поставят нас в нелегкие условия, это была плата за нашу отсталость. Но мы пошли на это, надеясь, что доходы от продажи нефти помогут стране выйти из затяжного кризиса. И надо сказать, что поначалу все шло нормально, только за два года добыча выросла с 14 тысяч до 2,5 миллионов тонн. Но на этой цифре и остановилась, причем надолго. Дело в том, что, по соглашению с компанией «Эльф», доля каждого партнера определялась количеством добытой нефти: при 3 миллионах тонн в год доля Конго составляла 20 процентов; от 3-х до 10 миллионов наша доля увеличивалась до 25 процентов, а с 15 миллионов уже до 40 процентов.

Шарлота помолчала, помешивая ложечкой кофе, и попугай тут же заполнил паузу, безапелляционно заявив, что будет гроза, на сей раз по-французски, правда, без артикля: «Оранжера». И снова по-русски: «Вася добрый», это его имя — Вася. Хозяйка накрыла клетку плотной тканью, и Вася, свистнув пару раз, затих. А Шарлотта продолжала:

— Вопросам нефти уделял много внимания президент Мариан Нгуаби, он часто приезжал в Пуэнт-Нуар. Ему же принадлежала идея строительства здесь завода по переработке нефти, с тем, чтобы продавать ее производные продукты. Это значительно выгодней, чем продажа сырой нефти, к тому же новое предприятие давало возможность увеличить количество рабочих мест и сократить безработицу. Завод построили по технологии, разработанной во Франции. Я знаю, что вы посещали его. Не правда ли, солидное сооружение?

— Впечатляет. Только почему оно не работает? Я видел, как служащие, не зная, чем себя занять, высаживают во дворе цветы.

— Все просто: завод не работает, технология оказалась порочной.

— Ошибка в расчетах?

— Если бы ошибка, саботаж. Эксперты изучили документацию и обнаружили, что в ней пропущено несколько важных звеньев процесса переработки нефти, например, извлечение из нее примесей морских солей. В довершение всего оказалось, что технология была рассчитана на нефть другой структуры, на ту, что добывают в Саудовской Аравии.

— Может быть, все-таки непроизвольная ошибка?

— Исключено. Завод, построенный теми же французами в соседнем Габоне, прекрасно работает. А наш за эти годы не переработал и капли нефти. И дело тут не только в том, что им выгоднее самим продавать продукты нефти, но и в политике. Габон копирует западный путь развития, а мы выбрали другую социальную ориентацию.

— Вы хотя бы пытались протестовать?

— Больше того, подали в международный трибунал апелляцию с требованием судебного разбирательства. Да и сами поумнели, пригласили для разработки шельфа еще и итальянскую компанию «Аджип», пусть конкурируют друг с другом. Французы сразу забеспокоились, и добыча нефти начала быстро расти. Но сначала мы пережили тяжелые годы. Не без участия зарубежных суфлеров против нашего президента был организован заговор, и его убили. Чудесный был человек, Нгуаби, ваши инженеры и рабочие строят ему сейчас гробницу.

Я забирался в Браззавиле на верхушку этого мавзолея — башни высотой за сто метров. Грандиозное сооружение. Вот только, при всем уважении к убиенному президенту, к чему такая роскошь? Колоссальные средства, пошедшие на эту усыпальницу, могли помочь многим живым конголезцам выбраться из нищеты и болезней. Я знал Мариана Нгуаби и уверен, он не одобрил бы эту затею с мавзолеем. Работая в Мали, Конго и Анголе, я был свидетелем того, как легко советское правительство, не ставя в известность свой народ, разбрасывало народные средства на всякие сомнительные предприятия, чтобы привлечь аборигенов к социалистической ориентации. Не считаясь с их традициями, обычаями, психологией, подражанием образу жизни бывших колонизаторов. Да и на нас, грешных, преподавателей-гуманитариев, немало валюты было израсходовано. Теперь, задним числом, я понимаю, что мой друг Жюльен был прав: не привился марксизм в Африке.

Но в те уже далекие годы мы свято верили в свою идеологическую миссию, в то, что служим делу исторического прогресса. И, возвращаясь самолетом из Пуэнт-Нуара в Браззавиль, я, рассеянно глядя в иллюминатор на проплывавшие облака, снова и снова возвращался в мыслях к беседе с Шарлоттой и возмущался кознями расистов-французов, обманывавших бедных конголезцев.

Из этих раздумий меня вывела странная картина: я увидел, что из правого двигателя нашего турбовинтового «Фоккера-28» струится легкий дымок. Наблюдая, как он на глазах разрастается и темнеет, я обратил на это внимание своего соседа, сидящего в кресле у прохода. Зрелище его впечатлило, и он тут же отправился сообщить об этом пилотам. Они были в курсе дела, и вскоре из кабины в салон, где уже попахивало гарью, вышел второй пилот. Бодро улыбаясь, он доложил, что случилась маленькая неприятность с одним из моторов, но что «Фоккер» вполне надежная машина, которая прекрасно ведет себя и на одном моторе. Тем более, что до Браззавиля осталось всего каких-нибудь десять минут лета. И попросил пассажиров пристегнуть ремни.

Естественно, что все мои мысли о кознях «французов-расистов» моментально испарились, и я думал совсем о другом. О чем? Стыдно признаться, но признаюсь: я глядел на сплошь черные лица пассажиров, и мозг сверлила идиотская мысль: насколько мне было бы легче грохнуться на землю, если бы в этом самолете, летящем с креном на левое крыло, присутствовал хотя бы еще один белый! И откуда только такое выползает? Впрочем, впоследствии я себя утешал тем, что с моей стороны это было не проявлением расизма, а чувством солидарности и с белолицыми братьями.

Примерно двадцать минут спустя, наш славный «Фоккер» благополучно приземлился в аэропорту Браззавиля, где его уже ждали пожарные машины. Когда все пассажиры и экипаж вышли на летное поле, оказалось, что первым пилотом был, хотя и смуглый, но вполне белый португалец.

Однако пора бы и вернуться в деревню, забытую в джунглях.

Охота

Первый день в деревне аква прошел в ознакомлении с их бытом и с ними самими. Друг Нганга, знакомя меня со взрослыми и молодыми аква, говорил им обо мне самые добрые слова, и, хотя я не понимал языка, чувствовал это по интонациям его голоса. Однако они принимали меня очень настороженно. Поначалу. Потом все изменилось. Но в тот день я был явно не в своей тарелке, и время тянулось страшно медленно и утомительно. Зато заснул я вечером моментально и не слышал ни гнусного писка комаров, ни голосов джунглей.

Нганга разбудил меня на рассвете и сообщил новость: Мбембе предложил нам отправиться с ним и его соплеменниками на охоту. Мы наскоро перекусили — кусок холодного мяса, маниок со сладковатым привкусом подмороженного картофеля, чай из термоса. Из сумки я достал кеды, грустно взглянул на бесполезную фотокамеру, вот когда она бы пригодилась, и мы присоединились к группе охотников. Увидев нас, они оживленно заговорили, зажестикулировали, речь шла явно о моей персоне и явно не в дружеских тонах, из всего я понял только одно слово, которое хорошо знал: «мондоле», белый. Однако Мбембе пресек диспут каким-то резким выражением и жестом пригласил меня следовать за ними.

Мы шли гуськом по узкой тропе. Я вздрагивал от любого шороха в траве, мне все мерещились змеи, фаланги и прочая нечисть. Кожа зудила от комариных укусов, на лбу и теле проступал пот. Не от жары, — мы шли в тени высокого леса, — от страха. Потом, подустав от быстрой ходьбы и от нервного напряжения, расслабился, страх притупился, и сразу полегчало. А они передвигались легким, пружинистым шагом, большинство босиком, безбоязненно ступая дубленой подошвой по траве. Фаталисты от природы, они не думали о змеях, коль укусит, значит, так хотят недобрые духи, а добрые, видно, на тебя за что-то в обиде, и тут ничего не поделать.

Шли долго. Внезапно лес огласился пронзительным воплем. Потом еще и еще раз. Охотники ускорили шаг, и вскоре мы подошли к небольшую полянке, где среди других возвышалось высокое дерево, охотники называли его «оценги». На полянке нас ждали еще трое охотников, они тоже оглядели меня без особой приветливости. Но тут же обо мне забыли, начиналась охота. Накануне несколько охотников обнаружили на этом дереве обезьян, лакомившихся сладкими плодами. Мбембе тут же собрал короткий совет, и было решено устроить охоту, несмотря на то, что по календарю племени это был день «цоно», что-то вроде нашего воскресения, когда все отдыхали.

Где-то около трех часов ночи трое ушли в лес к дереву, один из них залез на него и привязал к гибкой выдающейся ветви длинную лиану, ниспадавшую до земли. Затем все трое отошли от полянки и притаились в зарослях. Когда взошло солнце, появились обезьяны, сначала разведчики, за ними — остальные. Пристроились в кроне дерева и принялись за еду. Определив по солнцу приблизительное время, когда должна была подойти основная группа, охотники подали сигнал, три пронзительных крика, копировавших голос какого-то зверя.

Конго сегодня: беженцы

Теперь предстояло главное. К дереву приблизились двое и спокойно, без суеты, воткнули в землю вокруг него несколько шестов, обтянули их сетью. Обезьяны были явно встревожены, но дерева не покинули. И тогда на полянку с гиканьем выбежали остальные, начали стучать древками копий по стволу. Животные обратились в бегство, перепрыгивая с ветки на ветку на соседние деревья. Некоторые прыгали на ветвь-ловушку, к которой была привязана лиана. И в тот момент, когда обезьяна касалась этой ветви, стоявшие внизу резко дергали лиану, и бедное животное, промахиваясь, летело вниз на свою погибель. Некоторым все же удавалось спружинить от ветви-ловушки и перебраться в безопасное место. И тогда раздавались неодобрительные возгласы в адрес тех, кто работал на лиане. А я про себя радовался за спасшихся. Тех же, которые падали на землю и запутывались в сетях, добивали копьями. Жестокое зрелище.

Нганга заметил мое состояние: — «Чего ты хочешь? У них нет ни денег, ни магазинов, их супермаркет — джунгли, лес их кормит и одевает. — Достал из кармана плоскую фляжку: «Глоток виски тебе не повредит».

Охота прошла удачно. И Нганга с явным облегчением поведал мне, что аква очень суеверны, присутствие чужака на охоте может, по их понятиям, отпугнуть животных и даже принести несчастье. Ранение от случайного копья, клыков хищника или яда змеи — все это приписывается на счет постороннего, очевидно, он не пришелся по душе мистическим силам. И никто не имеет права в этом случае защитить его. Как бы там ни было, но никаких инцидентов на «моей» охоте не случилось, и отношение ко мне сразу изменилось к лучшему. Только вечером аква никак не могли понять, почему за общей трапезой иностранец отказывается откушать вкусное обезьянье мясо, хотя ему предлагают самые аппетитные куски. А я вспоминал глаза наших несчастных меньших братьев, в которых видел по-человечески осмысленный ужас, и знал точно, что кусок застрянет в горле.

Так говорил Обемба…

Старый Обемба, уважаемый старейшина деревни, тоже отказался от угощения и вообще не участвовал в пиршестве, это был своеобразный протест против нарушения традиции — охота в день цоно, в этом он был убежден, могла принести только оскверненную пищу. Он сидел с детишками у костра, курил длинную изогнутую трубку и рассказывал малышам сказку про Братца Кролика и Тетку Черепаху. Мы с Нгангой тихо подсели к ним. Обемба кивнул нам и продолжал, не спеша, свой рассказ. Детишки глядели завороженно в его морщинистое лицо, на котором играли яркие блики костра. Когда из джунглей доносились тоскливые вопли, старик прерывал свое повествование, как бы соблюдая минуту молчания в память о чьей-то лесной душе, отлетевшей в мир иной.

А в моей памяти оживали картинки из чудесного далекого детства, когда мама читала мне «Сказки дядюшки Римуса», цепкая память сохранила иллюстрации из той книжки с потрепанными страницами и бордовым переплетом. Теперь я видел те же картинки наяву и ловил себя на мысли, что мне очень уютно среди этих, таких не похожих на меня, людей. Старик закончил сказку, и детишки стали просить его задать им какую-нибудь загадку. Он подумал немного, улыбнулся: «Разбойник убил сто аква, а я не могу наказать его. Кто он?». — «Огонь, огонь», — хором закричали дети, видно было, что они слышали эту загадку не раз. Обемба потрепал всю в мелких жестких завитках головку девочки, прислонившейся к его колену: «Ну, молодцы, а теперь поиграйте немного».

Детишки разбежались, давая выход застоявшейся энергии и затеяли игру, напоминавшую наши «салочки». А старик принялся выбивать пепел из давно погасшей трубки. Не спеша набил ее табаком из растертых листьев. Нганга протянул ему зажигалку, но он вынул из костра дымящийся прутик и прикурил от него. Сделал несколько затяжек и посмотрел на меня слезящимися от табачного дыма глазами:

— Нганга сказал, что иностранец — наш друг, и я верю, что он не из тех белых, что привезли в нашу страну вредные вещи.

Я попросил Нгангу узнать, что значат эти слова: о каких вещах идет речь? И Обемба объяснил, что главными врагами аква он считает такие глупые изобретения, как бумага и ружье. Бумага разъединяет людей. Когда-то люди общались между собой, глядя в глаза друг другу, и сразу узнавали, кто друг, а кто враг; теперь же знаки на бумаге заменяют слова и неизвестно, с кем ты беседуешь. Какой-то чиновник пишет другим, как им надо вести себя. Но по какому праву? Может быть, сам он в жизни — трусливый охотник, который трепещет от одного рыка пантеры. И когда аква должны слушаться какой-то бумаги с круглой печатью, это глупо и смешно. И уже совсем непонятно, как можно отдать шкуру леопарда или бивни слона за какие-то бумажки, которые называют франками. Так старый аква выразил в переводе Нганги свое понимание отчуждения, отнимающего у человека его человеческие качества, подменяемые искусственными предметами, той же бумагой.

А ружье? Нет, он не мог отнять у него его достоинств. Лук или копье, конечно, уступают ружью, делающему охоту более легкой, но у лука и копья есть свои более серьезные достоинства. Они соединяют людей племени, помогают им сохранить братские отношения. Попробуй выйти один на один с пантерой, имея только копье! Был у них в племени когда-то охотник-гордец Окебе, которому духи затмили рассудок. Пятнистая пантера унесла из его загона свинью. Охотники пошли по ее следу, это было несложно сделать, капли крови свиньи отчетливо проступали на траве. Но еще раньше пошел по следу, не дождавшись товарищей, сам Окебе. Охотники нашли незадачливого героя с распоротым животом и выпущенными наружу сизыми кишками, над которыми роились зеленые мухи. Недалеко от трупа, в зарослях бамбука, затаилась пантера, отяжелевшая от обильной трапезы.

Охотники натянули «оанга», сеть с крупными ячейками, исполнили танец охоты, «иканго» и выгнали зверя на открытое место, где была сеть. Один из смельчаков первым бросился на пантеру и вонзил в нее «ндуле», копье с зазубренным наконечником. Раненая пантера, зарычав от боли, присела для прыжка, но сзади в тело ее вонзилось еще несколько копий. И охотники снова танцевали уже вокруг мертвой пантеры, кричали ей: «Очнись. Попробуй еще задрать кого-то из нас! Это тебе, гадина, за Окебе, за наших свиней и собак, которых ты сожрала!»

Опасная охота сплачивала людей, которые понимали, что без общей поддержки они бессильны. И они помогали друг другу не только на охоте: кормили соседей, когда те заболевали, ухаживали за детьми, помогали готовить пищу. Дух солидарности царил в племени.

— А теперь? Молодой и совсем еще глупый охотник может взять ружье, уйти один в лес, убить леопарда и продать его шкуру белым. Многие аква перестают уважать традиции племени, им нравится жизнь мондоле с их высокими домами, не понимают, глупые, что эти дома строятся с верхними этажами, чтобы возвыситься над теми, кто внизу. А есть и такие, что с гордостью нацепляют на себя медали, которые им дали мондоле за участие в своих войнах. Ходят как клейменые быки-«нгоя», тьфу на них. А в деревнях, где сохраняются традиции, остается все меньше народа, рушатся многие семьи.

Так говорил Обемба, хранитель этих традиций.

Ветви оцацако

А мой друг Нганга очень удивлялся тому, насколько старик был словоохотлив и откровенен со мной. Он и прежде привозил сюда иностранцев. Но никогда Обемба не раскрывал перед ними своих чувств. Всегда был замкнут и осторожен. Нганга поинтересовался у него, чем я привлек его симпатии? И оказалось, что старый аква проникся ко мне уважением потому, что я приехал к ним без фотоаппарата! Все другие мондоле, объяснил он, приезжали сюда, чтобы запечатлеть самих себя на фоне аква и потом показывать у себя дома: вот, мол, с какими дикарями я общался. Этот же хочет узнать нас и наши обычаи, ему интересны мы, а не он сам. А я подумал: спасибо моему фотоаппарату, он оказался умнее меня.

На прощанье гостеприимные аква устроили нам торжественные проводы. Танцоры образовали круг и, притоптывая, сперва медленно, а затем все быстрее и быстрее передвигались под звуки там-тамов. По очереди в середину круга выбегали солисты и исполняли свои танцевальные па. Зрители одобрительно прихлопывали в ладоши. На головах некоторых из них возвышалась «кема», парики из шкуры обезьян. Нганга объяснил мне, что носить кему имеют право только «торе», наиболее знатные члены племени.

Им же при разделе добычи достаются лучшие куски мяса. А игуану называют даже «животным торе», это мясо высшего качества, а потому лакомиться им достойны только избранные. Все важные решения племени принимаются на собраниях торе, которые из своей среды избирают нескольких «мбаре», самых-самых. Вроде нашего ЦК и Политбюро с их усиленным питанием, подумал я, однако это сравнение оказалось поверхностным: Нганга пояснил, что торе и мбаре можно стать только благодаря большим заслугам перед племенем, и в оценке этих заслуг участвует все племя.

Когда мы с Нгангой покидали деревню, направляясь к вырубке, где несколько аква все дни охраняли наш лэндровер, самые красивые женщины племени выплюнули нам вслед кашицу из разжеванных веточек оцацако, этой чести аква удостаивают тех, кому желают добра. Дерево оцацако скрепляет узы дружбы, в нем живет душа племени, это известно любому аква.

Я сохранил самые теплые воспоминания о старом Обембе, молодом Мбембе и других аква, которые приняли меня с открытой душой. И желаю им, хотя это далеко не всегда совпадает с их собственными взглядами, побыстрее цивилизоваться и избавиться от традиционной отсталости. Не заразившись при этом болезнями нашей цивилизации. А нашей цивилизации неплохо бы «заразиться» той душевностью, которая еще сохраняется в тропиках Африки.

Возможно ли это? Слишком уж далеко раздвинулись берега цивилизаций. И не растет на нашей жесткой почве доброе дерево оцацако.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 2(313) 22 января 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]