Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 2(313) 22 января 2003 г.

Юня РОДМАН (Бостон)

Похороны Сахарова

...Спала плохо. Тягучие, бессмысленные кошмары. Разбудил Акива. Вскочил к телефону, но опоздал. Поставил телефон около тахты, лег снова. Закрыла глаза. Звонок. Нашарила трубку. Юра Мартынов. «Вы уже знаете?» — «Что?» — «Как, Андрей Дмитриевич»… Положила трубку, наверное, изменилась в лице. Папа с тревогой спросил, что случилось. Страшно очень Акива плакал. Но недолго. Шквал телефонных звонков. Наспех позавтракали. Я сбегала за хлебом. (Относительно съедобный хлеб бывает у нас теперь только с утра). Приехали на улицу Чкалова. У дома толпа. Вез на левой машине какой-то молодой человек. Увидел толпу: «Что это тут стряслось? Сахаров? Не может быть!» Вытаращенные глаза, разинутый рот. На стене дома портрет А.Д. в очках, с наушниками, спокойное лицо, внимательный взгляд. Цветы. Две свечи прилеплены к стене. Горят. На лестнице люди. Трудно пройти. Толпа корреспондентов у двери. Вспышки, как только дверь приоткрывается, видна Елена Георгиевна, Люся. За пять дней, что мы ее не видели после похорон Софьи Васильевны Калистратовой, она стала старухой. Вчера, 14/XII, А.Д. вернулся домой после заседания межрегиональной группы. Поел. Сказал, что хочет поспать, попросил разбудить в 10.30. В 8.30 спустился этажом ниже в свою квартиру из Люсиной (вернее бывшей квартиры Люсиной матери). Когда в 10.30 Люся зашла к нему, он лежал на кровати с ключом в руках (видимо собирался встать, открыть дверь и выйти). Лежал мертвый. Люди на лестнице, в нижней квартире. Много знакомых. Еще больше незнакомых. Старик в вытертой меховой шапке, на ногах — валенки с галошами, в руках хозяйственная сумка. «Мне письмо отдать. Письмо отдать… Не может быть. Тогда жене. Где жена? Нет. Только в собственные руки! На лестнице рыдает в голос какой-то мужчина. «Уходите! Уходите! Хватит! — истошно кричит Люся корреспондентам. В нижней квартире в первой комнате все перевернуто вверх дном. Саша Лавут рассказывает: «Это Андрей сам сделал. Вон в коридоре, видите? Он сам строил книжные полки. Сам. Никому не давал. Очень гордился именно этой своей работой. Поэтому в комнате такой разгром. Так он жил». Выходим. У подъезда стоит пожилая женщина. Рядом молодая, очень нарядная и красивая, с блокнотом в руках. В блокноте — короткие английские фразы. Пожилая женщина: «Он один такой. Другого такого нет. Он был выше всех нас. Чище. Мы все осиротели». До метро Курская шли пешком. В подземном переходе торгуют фотографиями голых красоток в соблазнительных позах. На Октябрьской площади мы расстались. Я поехала домой, папа — в институт организовывать и проводить траурный митинг.

А.Д.Сахаров и Е.Г.Боннер

16/XII. Семь часов вечера. Вчера ездила на занятия в автошколу. Пришла с мыслью, что тут тоже будут говорить о Сахарове. Ошиблась. Здесь этого события как не бывало. Кто-то принес календарь на 1990 год с полуголыми советскими актрисами. Бурное обсуждение. Жизнь продолжается. Пришла домой. Очень было неуютно и одиноко, хотя телефон звонил, не переставая. Акива провел митинг в институте и поехал в Дом ученых, где проходил давно назначенный вечер памяти его учителя А.Н. Колмогорова. Пришел поздно. Выпили чаю, завели будильник на 8.30 и легли спать. Утро сегодня было на редкость солнечное. Заказанное накануне такси пришло вовремя, к 10 утра были уже в Доме архитектора, где происходило траурное заседание «Московской трибуны». Записывала бестолково. Сагдеев (он вел заседание) сказал, что присутствуют американцы, борцы за права человека. Они сидели в наушниках, им переводили. Они выступали, произвели очень хорошее впечатление. Выступали ученые, друзья Сахарова. Альтшулер говорил, что для Сахарова наука и нравственность были неразделимы: «А.Д., как атлант, держал на своих плечах нравственность всей страны. Сахаров — нравственный идеал целой эпохи». Волькенштейн: «Христос. Ганди. Толстой. Сахаров — один ряд людей. Забота о судьбах человечества поразительно сочеталась в нем с заботой об отдельных людях». Волькенштейн предложил присвоить «Трибуне» имя А.Д. Сахарова. «Трибуна» — его детище», — сказал он. Лев Тимофеев. Диссидент, сидел. Ветхие джинсы, мятая куртка, седая борода. Говорил о готовности А.Д. идти на любые муки ради истины, о его противостоянии злу. «А.Д. был христианином. Заповедь: возлюби ближнего, как самого себя, была его заповедью». Деловые предложения: провести год Сахарова в СССР. 14/XII-1990 г. провести Международный сахаровский конгресс. Обратиться в ООН с просьбой провести год Сахарова. День похорон объявить Днем всенародного траура. Почтить смерть А.Д. минутой молчания. Вести прямую трансляцию похорон. Сделать то, на чем так настаивал Сахаров: освободить всех политзаключенных. Создать фонд Сахарова и его орган — газету «Совесть» с девизом: «За мир, прогресс и права человека». В день рождения Сахарова присуждать премии борцам за права человека. (День рождения) А.Д. — 21 мая, год — 1921, они с Акивой ровесники). Выступал представитель «Общества социальной защиты», невзрачный, средних лет человек. На очень корявом русском языке рассказал много интересного и дельного. «Общество» помогает всем, кто отчаялся найти справедливость в официальных инстанциях. «Огонек» — это, конечно, хорошо. Ну, там все эти прошлые дела, история, чтобы правильная была, да только зачем история, когда беззакония сейчас, каждый день и никто, кроме нас не поможет». Сухо, по бумажке, сколько людей обращались, скольким помогли. «А сделать надо прежде всего — дом ночлежный построить. Люди приезжают, ночью деться некуда, вокзалы все в ночлежки превратили. И психиатрией командуют все те же, кто раньше, и пора уже кончать сажать в психушки. Сажают. Сейчас сажают». На сцену с большим трудом поднялся Слободской, рослый, грузный еврей с палкой. Сахаров помог ему выбраться из психушки, куда взяли его здоровым, а там переломали руки и ноги. Дело не закрыто. Добиться справедливости не может и потому уезжает. В знак протеста против ст. 6 конституции (руководящая роль партии), отмены которой требовал Сахаров, в понедельник, 18/XII, отдает с соответствующим заявлением свой партбилет. Выступал Золотухин — адвокат, один из первых защитников диссидентов, за что был изгнан из адвокатуры и много лет сидел без работы. Он рассказал, что на первой сессии Верховного Совета была принята поправка к ст. 34 Уголовного кодекса, позволяющая без суда держать обвиняемого в тюрьме 18 месяцев, т.е. человека, чья вина не установлена судом, можно на полтора года посадить в тюрьму! Чтобы протащить это решение, в стране проводилась кампания запугивания, без конца кричали о росте преступности, создавали добровольные отряды по борьбе с преступностью и т.д. Золотухин привел данные, опубликованные в советской прессе, из которых видно, что весь этот рост — липа. Предложил добиваться отмены этой поправки, о чем ратовал Сахаров.

После «Трибуны» поехали домой. Завтра — прощание с Сахаровым во Дворце молодежи. Это чудовищное по своему уродству здание построено рядом с метро «Фрунзенская». Акива записался в почетный караул от «Московской трибуны». Я поеду с ним. Очень тяжкие это для него дни. В понедельник утром панихида в ФИАНе, где работал Сахаров. Потом — прощание в Лужниках, потом — похороны (только для близких) на Востряковском кладбище. Кладбище А.Д. выбрал сам. Официальных торжеств он не хотел, поэтому Колонный зал отвергла Люся. Вчера по ТВ передавали интервью с ней. Она говорила, что похороны будут снимать для ТВ и уговаривала пожилых людей не стремиться в Лужники. (Страшно, что там скопится слишком много людей.) 9 вечера. Очень устала. Мечтаю через час лечь в постель. Завтра тоже трудный день.

Похоронная процессия. На пути в Лужники. 12.18.1989 г.

17/XII. По дороге к«Фрунзенской» встретили в троллейбусе женщину, составлявшую накануне список участников «Трибуны», выразивших желание стоять в почетном карауле. Вокруг Дворца молодежи — пустыня. Редкие цепи милиционеров. Благодаря списку, легко прошли внутрь. Огромный зал. В потолке большой стеклянный купол. В центре купола сходятся узкие черные полотнища, противоположные концы которых укреплены по окружности купола. В одной стене — глубокая ниша. Там, на фоне красных и черных полотен, — большой портрет Сахарова. Тот же, что был на стене дома, только увеличенный, на полу в нише — венки. Перед нишей — помост, на нем — гроб с телом, приподнятое изголовье обращено к нише. Лицо у А.Д. спокойное, задумчивое и, как всегда, отрешенное — человек глубоко погружен в собственные мысли. Только глаза, всегда пристальные и внимательные к тому, что здесь и сейчас, глаза А.Д., закрыты. Глаз нет, поэтому сразу понятно, что смерть, что Сахарова нет. Справа от гроба (если стоять у изножья лицом к лицу А.Д.) несколько рядов стульев. В первом ряду сидит Люся, еще кто-то. Люся то встает, то снова садится. Обнялась с Акивой. Оба заплакали, расцеловались. Рядом со стульями толпятся люди, кучка людей по другую сторону гроба. Много репортеров. Мужчины увешаны фото- и киноаппаратами. Вспышки и жужжание кинокамер. У нескольких репортеров в руках еще небольшие металлические стремянки. Они ловко расставляют их, влезают на последнюю ступеньку и снимают. Снимают, лежа на полу, сидя на корточках, положив пушку на плечо того, кто стоит впереди. Особенно изощрялся один удивительно верткий толстяк. Брюки сползли почти до колен, огромный живот кое-как прикрывает белая майка, ворот расстегнут, волосы торчат во все стороны. Люсю снимают непрерывно. Не помогают никакие просьбы. Как она это выдерживает, непонятно. Стою рядом со стульями у изголовья гроба. Снисходя к моему малому росту, пропускают вперед. Какая-то женщина в черном останавливается рядом с Акивой. «Не могу вас узнать. Кто вы?» — «Яглом Акива Моисеевич». — «Яглом… Акива, это вы? Я — Таня Янкелевич» (Т.Янкелевич — дочь Е.Г.Боннер, жены А.Д.Сахарова). Слезы, короткие объятия. Играет музыка, запись. Рядом со мной — рояль. Когда умолкает запись, за рояль садится пожилая женщина. Иногда к ней присоединяется другая женщина, скрипачка. Час дня. Тишина. Машинально читаю надписи на лентах венков у гроба. «От ветеранов войны в Афганистане». Даже от них, оскорбленных тем, что Сахаров первый сказал, что это была позорная война. Даже от них. Поняли. Передо мной в цепи мужчин с траурными повязками — молодой парень в комбинезоне десантника с приколотой визитной карточкой общества «Щит». Входят люди, те, кто стояли в очереди. Очередь растянулась на 2,5-3 км. Она начиналась в районе Пироговки, петляла по переулкам и выходила к метро «Парк культуры». Вход в зал — по диагонали от меня. Из глубины зала люди подходят к гробу, отходят назад и выходят в двери напротив входа. На улице — 12 градусов С. Не знаю, сколько часов стояли первые. Идут молодые и пожилые. Многие с детьми. Детей поднимают на руки, чтобы увидели лицо, дети кладут цветы к изножью гроба, маленькая девчушка положила цветы и замахала двумя ручонками, болтаются варежки на резинке. Встают. С цветами почти все. Сейчас в Москве гвоздику продают по 1р. 30к. штука. Несут по одному цветку, по два, букеты. Многие крестятся, крестят покойного, кланяются в пояс, молча наклоняют головы. Какой-то мужчина подошел к гробу и поднял сжатый кулак. Беззвучная клятва. Громкий всхлип: «Заступник ты наш!» Священник в черной рясе, с серебряным крестом на толстой серебряной цепочке, негр, мужчины с палочками, на костылях. Смена караула. У гроба стоит молодой мужчина. Обрубок левой ноги едва виден из-под пиджака. Акива стоит у гроба. Лицо искажено до неузнаваемости. Плачет или нет, не вижу. Пианистка и скрипачка играют траурный марш Шопена. Музыка разрывает душу. Люди идут неостановимым потоком. Шепот сзади меня: «Подсчитали. 3 тысячи в час». Глаза идущих: в слезах, изумленные, неверящие, испуганные, полубезумные, провалившиеся, гневные… Пожилая женщина, вязаная шапка-колпак, пальто колоколом, в руках — горшок с какими-то красными цветами. Истошный крик: «Весь мир знает, кто убил Сахарова! Диктатура и узурпация!» Кричит много раз, пока ее не выводят. Цветы уносит с собой. Идут с горящими свечами. Недалеко от меня стоит человек и держит в руках горящую свечу. Акиву сменили. Он подходит ко мне. Объявили, что прощание будет происходить, пока будут желающие. (Предполагалось, что оно закончится в 5 часов вечера). Нет сил больше стоять. Что поделаешь, нет больше сил. Уходим домой. Пообедали. Писать тоже больше нет сил. Семь часов вечера. Завтра с утра Акива с делегацией своего института идет в ФИАН. Вход по спискам. Пойти в ФИАН я не могу.

19/XII. В один из этих дней позвонил из Франции Уриэл Фриш, давний знакомый Акивы, известный ученый-гидромеханик. Выражал соболезнование, просил передать мадам Боннер, что вся Франция… Обрадовались, что он позвонил. Ощущение, что не одни, как-то помогает. Сегодня встали в 8 утра. Акива ушел в ФИАН. За ночь мороз сменился оттепелью. Температура плюсовая. На тротуарах вода, под водой — лед, идти очень трудно, многие падают. Пока стояла в очереди в сберкассу (уплатила квартплату), Ленинский проспект преобразился. На той стороне, где «Москва», на дорожке рядом с тротуаром — колонна людей квартала на два. Пошел крупный снег. Стоят под зонтами, к пальто приколоты портреты Сахарова в целлофановых обертках, черные банты.

Очень тихо. Бросаются в глаза белые флаги. Их много, некоторые с голубыми и синими полосками. Самодельные плакаты: «Общество «Мемориал», «Народный фронт», «Мемориал» во главе колонны. Очень большой портрет А.Д. в черных лентах поднят высоко вверх. Плакат: «Мы уже не толпа, но еще не народ». Режут уши просительные интонации милиционеров. Из милицейских машин, медленно проезжающих мимо колонны, доносится: «Товарищи, пожалуйста, соблюдайте порядок! Постройтесь в колонну по шесть человек! «Мемориал», помогите нам, попросите колонну сдвинуться вправо! «Народный фронт», попросите свою часть колонны отойти назад!» В подземном переходе листовка: «Они травили Сахарова… сослали в Горький… люди, объединяйтесь»… Москва, декабрь, год 1989. Говорят, что из ФИАНа гроб с телом Сахарова понесут в Лужники на руках.

Б.Ельцин и Г.Старовойтова у гроба

20/XII. Дальше рассказ Акивы. В ФИАНе происходило прощание с Сахаровым сотрудников АН СССР. В самом конце прощания выступило несколько физиков, до этого люди просто проходили мимо гроба. После этого гроб перевезли в Лужники (нести нельзя было из-за очень плохой погоды — скользко) и установили на площади перед стадионом. Здесь состоялся грандиозный митинг. (Считают, что было около 100 тысяч человек.) Первым выступил академик Лихачев, потом — Евтушенко (его стихи были вполне уместны). Выступало много народных депутатов: Афанасьев, Попов, двое из Прибалтики, от Украины. Депутат Армении Зорий Балаян объявил, что сейчас в Ереване происходит траурный митинг на площади им. Сахарова. Выступали представители «Мемориала», «Московской трибуны». Очень хорошо говорили С.Ковалев и Т.Великанова (от диссидентов). Митинг сильно затянулся, мы еще полтора часа ждали его начала. От других стран выступили представитель правительства Италии и польский сенатор, который сообщил, что Лех Валенса вылетел в Москву, но из-за плохой погоды самолет посадили в Ленинграде. Задержка началась еще в ФИАНе. Дело в том, что перед ФИАНом тело доставили в Президиум АН СССР, где с Сахаровым прощались Горбачев, Рыжков и др. начальство. Горбачев спросил Люсю, что он может для нее сделать. Она ответила: «Освободите оставшихся политзаключенных — этого так хотел А.Д.» (Об этом говорил и С.Ковалев, который объявил, что политзаключенных осталось очень мало, но все-таки выпущены не все). Вечером позвонили и сказали, что поминки состоятся в ресторане гостиницы «Россия», и нас внесли в список. Огромный ресторан был полон самым разнообразным народом. Выступали Примаков (председатель Верховного Совета, кандидат в члены Политбюро), Юрий Марчук (президент АН СССР), Ельцин, Лех Валенса (в ресторан он успел), Лариса Богораз, Леонард Терновский (известный правозащитник, отсидевший три года) и др. Чистые и нечистые. Лучше всего выступила Евдокия Гаер, народный депутат от Дальнего Востока, немолодая женщина, младший научный сотрудник, представитель одного из малых вымирающих народов дальнего Севера. На выборах она победила генерала, начальника Дальневосточного военного округа, а на съезде, когда кто-то из «афганцев» обвинил Сахарова в предательстве и зал разразился воплями против А.Д., первая бросилась его защищать. Гаер говорила очень по-женски и очень от души. Какое чудо, что среди этих вымирающих народов встречаются такие люди. В конце поминок Люся мне сказала, что кончает читать корректуру мемуаров А.Д. и что в начале года в журнале «Звезда» будет печататься публицистика А.Д. Кстати, на поминках выступила Таня Сахарова (дочь А.Д. от первого брака). Она сказала, что уверена, что Елена Георгиевна была очень хорошей женой А.Д., именно такой, какая ему была нужна в это время. Таня сказала: «Я очень любила свою маму, но ведь тогда было другое время, поэтому и жена А.Д. нужна была другая». Это выступление меня очень обрадовало.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 2(313) 22 января 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]