Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 2(313) 22 января 2003 г.

Капитолина КОЖЕВНИКОВА (Балтимор)

БЕССМЕРТНИКИ

Коктебель

—А почему бессмертники? — спросила меня шестилетняя дочь. — Они что, никогда не умирают?

И не дождавшись моего ответа, она побежала по степи, усеянной мелкими сиренево-розовыми цветами, которые шуршали своими сухими листьями с седым налетом, может быть, даже тихо позванивали на горячем крымском ветру.

Таня собирала в кулачок бессмертные эти цветочки, и мы плели из них тоже бессмертные венки, потому что они висели в своем первозданном виде до самого отъезда в нашем домике под названием «Голубок». Стоял он дальше других от моря и считался самым непрестижным в писательском поселке. Именно тут и разместили семью не так давно вступившего в Союз писателей Иосифа Герасимова.

Это уже позже мы подвинулись к аристократической части городка. А тогда и скромный «Голубок» нас вполне устраивал. Мы приехали из Кишинева с нашим другом, поэтом Юрием Черновым и его женой Валей. Мы работали с ней в газете «Советская Молдавия». Юра был человек остроумный, родом из Одессы. Он так и сыпал своими стихотворными экспромтами. Смех в нашем «Голубке» не смолкал.

…А потом мы бежали с Таней к морю, долго плескались в теплой, ласковой воде, после блаженно лежали на берегу и смотрели, как катятся и катятся синие волны и с шипением отползают назад.

Вот и опять вопрос:

— Почему море называют Черным, если оно вовсе голубое?

А вокруг кипела, искрилась своя, особая, коктебельская жизнь.

— Ой, я нашла агат! — кричала упитанная девочка из семейства Вадима Кожевникова, тогдашнего «классика».

— А я — куриный бог! — вторила ей Аленка Борщаговская. — Смотри — дырочка.

И дети, и взрослые — все искали среди гальки обкатанные морем кусочки полосатых агатов и рыжих сердоликов. Знаменитые коктебельские камни. Злые языки пустили слух, что иногда по пляжу ползает сама Мариэтта Шагинян, у которой была здесь собственная дача. А почему бы и нет? «Каменная болезнь» поражала всех, кто приезжал на этот удивительный берег вблизи Кара-Дага. Одна из бухточек так и называлась — Сердоликовая.

Пляж тогда делился на две половины: мужскую и женскую. Этакая строгость нравов. С нашей, женской стороны подходила к «мужскому» забору эффектная блондинка и громко вопрошала:

— Юра, передай мне полотенце.

Еще минут через двадцать:

— Юра, когда мы уходим? Смотри, не перегрейся. Ты сидишь на солнце уже два часа.

Женщина была не кто иная, как звезда советского кино Людмила Целиковская. А взывала она к Юрию Любимову, в то время — актеру. Таганка — бессмертное дело жизни выдающегося режиссера — была еще в отдаленном будущем.

По аллеям, усаженным кустами акаций и тамарикса, запросто ездила на велосипеде уже тяжеловатая Тамара Макарова, еще одна наша кино-любимица.

Что же касается коктебельского пляжа, то мы услышали тут о нем такую байку. Приехал сюда Михаил Светлов, автор не только прекрасных стихов, но и знаменитых афоризмов, вышел к морю, оглядел загоравших писательских жен и произнес: «Тела давно минувших дней»…

А еще были вечера у старенькой Марии Степановны, вдовы Максимилиана Волошина. Его двухэтажная вилла, которую он завещал коллегам-писателем, и положила начало знаменитому Дому творчества ССП. Поэт «Серебряного века», художник, своеобразная личность, он жил свободным в том месте, которое любил и похоронен на высоком, открытым всем ветрам холме. Иногда и поэтам выпадает счастливая судьба.

А вот великому русскому поэту Марине Цветаевой была уготована страшная Елабуга в тяжкие военные годы, да крюк, да веревка. Ее плата за бессмертие…

Марина Цветаева подолгу жила здесь, в гостеприимном доме Волошина в счастливые дни своей молодости, первой любви. Впервые об этом мы узнали от Марии Степановны. Ведь тогда еще Цветаева была в нашей стране запрещенным поэтом. Что Цветаева, в те годы даже Сергея Есенина не издавали.

Когда солнце клонилось к закату, мы смотрели направо, в сторону Кара-Дага. Дотошные романтики нашли в горных очертаниях и профиль Волошина, и самого Александа Сергеевича. И навсегда вписали их в местный географический атлас.

Словом, Коктебель — это не просто Дом творчества писателей, а целая страна со своей историей, легендами и преданиями. Древние греки, освоившие эти берега, назвали страну Киммерией. Под этим именем она и проходит в волошинских стихах.

Неподалеку отсюда, в городке Старый Крым писал свои, ни на какие другие непохожие книги Александр Грин. В приморском городе Зурбагане жили смелые мужчины и прекрасные, верные в любви женщины. Высокие помыслы, благородные поступки, настоящие чувства. Девушка Ассоль стояла на берегу, вглядываясь в морскую даль, и ветер шевелил ее выгоревшие на солнце волосы.

Наивно, смешно с точки зрения современного человека? Не скажите. Эти алые паруса, блистающие облака — кто бы мог подумать! — волнуют читателя до сих пор. И наверняка долго еще будут волновать. Ведь книги-то его в России издаются и расходятся.

Когда окружающая действительность буднична, жестока, ее хочется, хотя бы в мечтах, осветить солнечным лучом, омыть морской волной. Это и сделал Александр Грин, живший много лет в маленьком, убогом домишке в пыльном городке под названием Старый Крым.

А еще из Коктебеля можно съездить в соседнюю Феодосию. В городском музее — солидное собрание работ плодовитого нашего художника-мариниста Айвазовского, который здесь родился и писал это море. Море на картинах, живое море — по соседству. Это была моя первая настоящая встреча с морем. Его завораживающий мир обволакивал, покорял. Ощущение этого колдовства останется в душе надолго, да что там — навсегда. Как оказалось, только Черное море так на нас действовало. Около него чувствуешь себя так, будто ты когда-то уже был здесь, а теперь вернулся после долгой и трудной разлуки. Ты покидаешь его с неодолимым желанием вновь и вновь оказаться на его берегах, ощутить на лице этот солнечный ветер, остро пахнущий йодом, водорослями, дальними странами.

На языке у нас так и вертелась Турция. Ведь она же была на противоположном берегу Черного моря, как бы по соседству. Вечером на пляж выходить было нельзя — тут же появлялись пограничники и брали под козырек. Писатели шутили: «Боятся, что мы в Турцию уплывем».

А теперь в Стамбул с его прекрасной Айя-Софией российские торговцы-челноки едут, как в Тулу или Калугу, запросто, по-будничному. Едут не ради архитектурных красот и восточной экзотики, а ради товаров. Так неожиданно, с начала 90-х годов Турция стала местом, которое давало россиянам возможность выживать. Турецкие товары первыми хлынули на пустой рынок нашей Родины.

А в те годы близкая и такая недоступная для нас Турция будоражила воображение.

Развлечений тогда в Коктебеле было мало, да — почти никаких. Два раза в неделю в маленьком летнем кинотеатре показывали старые-престарые фильмы типа «Веселых ребят» да «Путевки в жизнь». Мы были рады и этому. И вот нашлась дама-затейница, которая решила поставить с детьми какую-то сказку. Прискакала Таня и радостно сообщила:

— Ура! Мне дали роль Божьей коровки! И костюм есть. Буду совсем как настоящая Божья коровка.

Однако, радость ее была недолгой. Через некоторое время приплелась дочка в слезах. Мы с расспросами. Успокоившись, она рассказала грустную историю. Упитанная девочка из семейства Кожевниковых (тех, настоящих!) стала ее с пристрастием расспрашивать: «А кто твой папа? А что он написал? А где он живет?» И после сбивчивых ответов растерявшейся Тани безапелляционно заявила:

— Девочки, да ее папа вовсе не знаменитый писатель и вообще они не из Москвы. Нет, для роли Божьей коровки будем искать другую.

— Она отняла у меня костюм, — зарыдала Таня, — красный, в белый горошек.

Так моя дочка, можно сказать, впервые столкнулась с социальной несправедливостью. Впрочем, вскоре прибежала Аленка Борщаговская и торжественно объявила:

— Таня, пойдем, ты будешь Божьей коровкой.

Оказывается, в дело вмешались чьи-то мамы. Много лет спустя Алена будет жить по соседству с нами на Ленинском проспекте, в Москве, а ее сын и наш внук Денис подружатся.

Мужчины наши развлекались по-своему. После ужина, сбившись в небольшие группки, они как-то незаметно исчезали из глаз. Их путь лежал в одно «злачное» местечко, кстати, единственное в наших окрестностях. По этому поводу Юрий Чернов разразился стихотворной строкой, которая так и засела с тех пор в мозгу: «Наша цель конечная: шашлычно-чебуречная». Чебуреки там были малосъедобны, а горячительных напитков хватало.

Однажды я с подругами, с детьми отправилась в кино. Вначале не волновалась. Ну, ушел муж со своей мужской компанией выпить крымского вина, поболтать «за жизнь» с друзьями-собутыльниками. Не впервой же. Но вот и сеанс кончился, и огни погашены, а его нет и нет. Тут еще приятельница подначивает: «Не следишь за мужем, не знаешь, где он и с кем». Да уж, и впрямь, слежкой никогда не хотела и не умела заниматься.

Однако, время движется к полночи. Видно, что-то неладное случилось. Волнуюсь не на шутку. Ходим мимо домов, скамеек, кустов. Ничего. Вдруг заметили какое-то шевеление. Видим на земле очертания человеческих тел. Одна фигура, поднявшись, оказалась моим мужем. Но в каком же он был виде! Взлохмаченный, рубашка порвана, весь в пыли-грязи.

— Что случилось?

Ося наклонился и показал на то, что распростерлось на земле:

— Тащу это тело от самой чебуречной.

Господи, да это же километра полтора! А тащил он здоровенного мужика об одной ноге. Другую Валерий Дементьев, литературный критик из Москвы, потерял на фронте. Выпил, не рассчитал свои силы. Вот и пришлось Осе, который не отличался богатырским сложением, совершить маленький подвиг во имя товарищества и фронтового братства. Не бросать же человека в беде…

— Как же ты смог? — допытывалась я позже.

— Забыла, что я на войне разведчиком был? Привык «языков» таскать. А немцы-черти, в основном, откормленные верзилы были. Немало с ними повозился.

— А пограничники вас не останавливали?

— Останавливали. И не один раз. Я просил даже помочь мне. Отказались: мы при исполнении, не имеем права. Поняли ребята, что в Турцию мы с Валеркой уж точно не поплывем.

Успокоившись после пережитых волнений, мы много смеялись над этой историей. Она так и осталась в наших семейных анналах. Шашлыки и чебуреки были с тех пор начисто забыты.

В следующий раз мы приехали в Коктебель через два года. Жили возле дома Волошина, на втором этаже. С нашей террасы хорошо видна была просторная, еще не застроенная коктебельская степь.

Мы подружились тогда с ленинградским поэтом Вадимом Шефнером и его женой Катей. Наша дочка и их сын Дима вместе играли, искали ежей, которые по вечерам выползали из своих норок на охоту. Вадим был по-настоящему интеллигентным, немного застенчивым человеком. Он беззаветно любил свою веселую Катю, которая была заметно моложе его. К несчастью, она рано ушла из жизни. Вадим очень страдал.

К ним заходил их ленинградский приятель, поэт Сергей Орлов. Наверное, многие помнят такую его строку: «Меня зарыли в шар земной…» Он горел в танке, много раз был на волосок от смерти. Его лицо было изуродовано шрамами, кое-где прикрытыми светло-рыжей бородкой.

Чудом вышел живым из фронтовой мясорубки и мой муж. Это было поколение тогда еще молодых мужчин, которые считали, что родились дважды. Поистине — так и было. Как говорится, тут не убавить — не прибавить.

Поскольку Иосиф пережил ленинградскую блокаду (их часть держала оборону на Невской Дубровке), он был очень привязан к этому городу, к его людям, на чью долю выпали большие невзгоды. Дружил с Даниилом Граниным, Федором Абрамовым, с известными театральными деятелями — Павлом Хомским, Ильей Ольшвангером, Диной Шварц, Иосифом Корогодским.

Помню, как одной холодной зимой Роза Сирота, завлитчастью у Товстоногова в БДТ, показывала нам Петербург Достоевского, все эти старые дома, мрачные дворы, казалось, созданные для описанных им событий.

Но сейчас перед нами сверкало, переливалось прекрасное Черное море. После года больших трудов, спешки и всяческого мельтешения оно умиротворяло нас, снимало все стрессы и переживания, заряжало, как теперь говорят, своей энергетикой.

А еще мы встретились в Коктебеле с Сергеем Баруздиным, тогда еще просто детским писателем. У него была чудесная жена, эстонка по имени Лиесма. Впрочем, все звали ее Люсей. Они познакомились на фронте, очень были привязаны друг к другу. Люся умерла лет на десять раньше Сергея, мужественно перенося страшные боли.

Но тогда еще ничто не предвещало будущих трагедий.

Баруздин впоследствии был много лет главным редактором журнала «Дружба народов», одного из лучших изданий того времени. Лояльно относясь к властям, которые дали ему большой пост, Сергей Александрович, тем не менее, печатал на страницах своего журнала многих прогрессивных писателей из разных республик Союза: Гранта Матевосяна, Юстинаса Марцинкявичюса, Василя Быкова, Иманта Зиедониса. Многим журналам предлагал свой роман «Тяжелый песок» Анатолий Рыбаков. Опубликовал его Сергей Баруздин.

Баруздин очень внимательно относился к трудам своих коллег, часто присылал письма (телефонным звонкам он предпочитал эпистолярный жанр) на публикации Иосифа. Многие ли замотанные суетной жизнью москвичи могли похвастаться таким качествам, как внимание к ближнему?

Промчались годы. И вот, после долгой разлуки с Коктебелем, в поезде Москва-Феодосия мы везем к морю маленького внука. Соседнее купе занимает друг нашей семьи Юнна Мориц с мужем Юрой и сыном Митей. В Мелитополе, сойдя на перрон, мы накупаем абрикосов и жадно набрасываемся на южное лакомство.

К.Кожевникова (крайняя справа) с дочерью в обществе среднеазиатских писателей.

Коктебель очень изменился за эти годы. Поселок стал большим и многолюдным. Он всегда привлекал массу народа: хороший пляж, романтические байки, да и хотелось вблизи увидеть живых писателей. На обратном пути в Москву я услышала в вагонном коридоре разговор двух женщин:

— Я недовольна своим отдыхом. Думала, что Евтушенко или Ахмадулину увижу. Никого не было…

Сам Дом творчества тоже увеличился в размерах. Появились новые корпуса, вместительные комнаты с холодильниками. Небольшой пляж был буквально нафарширован отдыхающими. Писатели возмущались. Наконец, решили, что вход должен быть по пропускам. Люди, желавшие поглазеть на советских «классиков», не солоно хлебавши, поворачивали обратно. Возникали маленькие бурные сценки, достойные пера хорошего юмориста. Народ, несмотря на запреты, искал всяческие лазейки, чтобы проникнуть в вожделенное место.

Однажды мужчина средних лет уговаривал стоящую у входа на пляж сотрудницу:

— Я имею полное право пользоваться пляжем.

— На каком основании?

— Понимаете, я бывший муж жены Леонида Жуховицкого.

Писатели долго потешались потом над ни в чем неповинным Леонидом Жуховицким.

Да, место под солнцем найти было уже не так-то просто, что в Коктебеле, что в Ялте, что в Гаграх или Сочи.

Скоро мы столкнулись с проблемой куда более существенной. В писательском Доме стали скверно кормить. Разносолов тут никогда не было, но теперь… В стране победившего социализма не хватало продовольствия. Украина, эта житница, эта родина галушек, вареников и жирных колбас, увы, исключением не являлась.

Ходоки отправились к директору Дома творчества. Тот развел руками: на базах нет хороших продуктов. Из перемороженного минтая хорошего обеда не приготовишь. Так еда нашего кота Эдика досталась нам на благословенных берегах Понта Евксинского. Куда подевалась черноморская камбала и скумбрия, бычки, так вкусно описанные Валентином Катаевым? Наивные вы, писатели, люди, а куда девалось все остальное при родной советской власти? Зря вас, право же, называют инженерами человеческих душ…

Однажды Юнна Мориц извлекла из тушеной капусты, которую ей подали на гарнир, металлический болт! Она завернула его в бумажную салфетку, и та тут же пожелтела. Болт был ржавый. Юнна отправилась на кухню.

— Где главный повар? — грозно спросила она.

Тот, увидев разгневанное лицо известной поэтессы и содержимое салфетки, ничуть не смутился, а, напротив, радостно воскликнул:

— Огромное вам спасибо, Юнна Петровна. А мы с утра мучаемся, не можем пользоваться овощемоечной машиной. Это ж как раз от нее болт-то. Еще раз спасибо. Вы нас просто спасли.

Наша неукротимая Юнна, которой, обычно, палец в рот класть не рекомендуется, растерялась под напором такой неожиданной вежливости и вернула злополучный болт.

Писатели потом ее дружно ругали: это же было вещественное доказательство! Надо было болт сберечь, отвезти в Москву и положить на стол председателя Литфонда. Может, был бы толк.

Мы обегали все местные лавчонки в поисках дополнительной пищи. Все напрасно. Когда «выбрасывали» колбасу, тут же возникала огромная очередь «дикарей» — им, бедным, вообще негде было поесть. На маленьком базаре покупали персики, которыми и заедали свои невкусные обеды. А продавали их красивые, не похожие на местных жителей, черноволосые люди. Сначала мы думали — азербайджанцы. Но они оказались крымскими татарами, которые нелегально, еще тогда малым ручейком возвращались на исконные земли, с которых были изгнаны Сталиным.

Одним жарким вечером до нашего домика донесся упоительный запах жареного мяса.

— Шашлыком пахнет, — догадался наш Дениска, — деда, как шашлычка хочется!

— Ну, где же я тебе его возьму здесь? Вот вернемся, пойдем в Дом кино…

Не дослушав, Дениска исчез в кустах. Вернулся, доложил:

— Армянские писатели шашлык жарят. Шашлыка хочется!

Дед начал его уговаривать. А я сжалилась над мальчонкой и тихонько шепнула: «Подойди к людям, скажи «добрый вечер» и очень-очень вежливо попроси палочку шашлыка».

Воодушевленный неожиданной поддержкой бабушки, Дениска скрылся из глаз. Прибежал сияющий, в руках — три деревянных палочки с ароматными мясными кусочками. Пир на весь мир!

— Что же ты им сказал? — спрашиваю внука.

— Я сказал, добрый вечер, армянские писатели. Простите, пожалуйста, не могли бы вы мне подарить одну палочку шашлыка? Они почему-то засмеялись и дали целых три.

И заключил:

— Армяне добрые.

А на пляже, как в старые времена, раздавались крики:

— Ой, я нашел сердолик!

— А мне такой агат попался…

Только теперь уже камни собирал наш внук. И свои разборки были у детей. Как-то Дениска толкнул мальчика, который оказался сыном уже известного тогда актера Никиты Михалкова. Тут же к нам подскочила михалковская тёща.

— Виноват ваш мальчик. Он первый начал.

— Вот и неправда, он первый плюнул мне на ногу.

— Пусть дети сами разберутся, без нас, — миролюбиво предложила я.

Тёща недовольно вскинула голову, хотела что-то сказать еще, но все-таки сдержалась. А мне припомнилась при этом история с Божьей коровкой. Всё повторяется.

Да, Коктебель изменился, во многом стал походить на обычный южный советский курорт. Степи больше здесь не было. На ней стояли новые дома, гаражи, сарайчики. Только по-прежнему можно увидеть профиль Волошина и самого А.С. Карадагские отроги всё так же спускались к Сердоликовой бухте с чистейшей водой цвета бирюзы.

Вот примчался Дениска, зажав в кулачке какие-то растения.

— Ты не знаешь, как называются эти цветы? — спрашивает он.

Еще бы мне не знать! Мой внучёк держал три сухих цветка с розовато-сиреневыми лепестками.

— Это бессмертники. Их любила собирать твоя мама, когда была такой, как ты. Где же ты их нашел? Я так давно их не видела…

— Вон там, у забора нашел… А почему их так назвали? Они, что, никогда не умирают?

Степь исчезла, а бессмертники упорно держатся за свою исконную территорию. И впрямь — бессмертные, не умирающие, стойкие цветы. Как наши воспоминания.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 2(313) 22 января 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]