Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 1(312) 8 января 2003 г.

Лидия ИОТКОВСКАЯ (Москва)

ПИСЬМО ИЗ ЛАГЕРЯ

Л.Иотковская

Мне было десять лет, когда началась война. В первые недели Ленинград еще не бомбили, но воздушные тревоги не давали спать: меня поднимали по ночам и вели в бомбоубежище. Через две недели мы с мамой уехали в эвакуацию, в город Казань. Житье там было нелегкое: скудное питание, холод, болезни. Зимой по углам убогой комнатенки к утру выступал иней; "буржуйкиного" тепла хватало ненадолго. Мама болела астмой, я - всем подряд. В третьем классе в школу почти не ходила, однако, годовые контрольные написала на "отлично ", перевели в четвертый. Лечить болезни было нечем: лекарств почти не было.

Мой папа, Александр Артурович Иотковский, был на фронте. Ушел добровольцем еще в августе 41-го, отправив нас в эвакуацию с семьей мужа маминой сестры, Юлия Борисовича Харитона, который тогда уже был крупным ученым-физиком, а впоследствии - научным руководителем атомного проекта, "отцом" советской атомной бомбы. Отец мой был человеком одаренным, писал с войны замечательные письма, полные любви и тревоги, иногда - стихи, хотя по профессии был экономистом, кандидатом экономических наук, доцентом ЛФЭИ - Ленинградского Финансово-экономического института, что на канале Грибоедова, напротив Банковского моста с крылатыми львами.

А стихи, посвященные моей маме, которую он всю жизнь нежно любил, были такие:

Я ушел по военной, суровой дороге.
Мне, как видно, надолго война суждена...
Ты осталась, родная, в тоске и тревоге,
Милая, далекая жена.

Оттого что ты ждешь меня - дышится легче.
Я вернусь, ты напрасно себя не волнуй.
На губах и сегодня тоскливо трепещет
Твой прощальный, в слезах, поцелуй.

Мне лицо твое стало особенно мило.
Неустанно и страстно прошу у судьбы,
Чтобы слабеньких узеньких плеч не сломило
Бремя тяжких забот и борьбы...

Мы ждали его, постоянно думали о нем, жили от письма до письма. Молиться, естественно , по тем временам, не умели, зато ждать умели, как все или "как никто другой", по словам поэта. После Сталинграда, с февраля 43-го ждать стало намного легче, пришла вера в победу.

В январе 44-го отец вдруг приехал на несколько дней в Казань. Это был один из самых счастливых дней всей моей, теперь уже можно сказать, долгой жизни. Немного поседевший, усталый, но с южным загаром (воевал на Северо-Кавказском фронте), с майорскими погонами и орденом Красной Звезды на гимнастерке - самый красивый на свете. Он для меня на всю жизнь остался эталоном того редкого в наше время мужского благородства, которое делает счастливыми и защищенными близких ему людей. Из гостинцев я запомнила необыкновенно вкусную американскую тушенку. Меня отпустили с уроков, ходила с отцом весь день по его делам, стараясь не отпускать его руки. Рассказал, что с некоторых пор, благодаря знанию немецкого, работает военным переводчиком в штабе фронта и что ему предложили еще до конца войны, в исходе которой уже никто не сомневался, переехать насовсем из Ленинграда в Москву для работы в Генеральном штабе. На следующий день он должен был отправиться туда, чтобы сообщить свое решение. Ночью я слышала, как родители обсуждали, соглашаться ли, и решили, что, хотя и жалко уезжать из Ленинграда, отказываться нельзя. Отец договорился с Ю.Б., что мы с мамой поедем в Москву и поживем у них до его окончательного возвращения. Институт Химической физики (ИХФ), где работал тогда Харитон, также переезжал из Ленинграда в Москву.

- Пап, а когда ты совсем вернешься?

- Теперь уже скоро, дочик. (Он любил так меня называть, в раннем детстве дразнил: "Дочик, где твой платочек? ") Вот добьем фрицев и будем жить в Москве.

Через много лет он вспоминал о своих тогдашних надеждах. Какая счастливая это будет жизнь, думалось ему. Без этого постоянного страха ареста, без непонятного и перманентного превращения вчерашних друзей и сослуживцев в опозоренных и беспощадно уничтожаемых "врагов народа", в лагерную пыль. Без этой свинцовой тоски, которая у многих сменила прежнюю эйфорию от событий семнадцатого года и уверенность в светлом будущем. Впрочем, додумывать до конца никто тогда не смел. Казалось, война очистительным огнем уничтожит всю эту скверну, и жизнь пойдет по-другому.

Прощание не было грустным. Родители верили, что расстаются ненадолго. Мама сразу помолодела и похорошела. Стали собираться в Москву, в феврале переехали. Жили на Воробьевском шоссе, на высоком берегу Москвы-реки, на территории ИХФ. Я пошла в школу, мама продолжала работать в институте машинисткой.

А потом отец пропал. Перестали приходить письма. На все запросы мама получала из действующей армии ответ: "Ваш муж находится в служебной командировке ". Родные старались успокоить маму, думали, что Сашу (так его звали в семье) заслали в немецкий тыл, очень за него боялись. Я весной переболела воспалением легких, разучилась смеяться, была невнимательна на уроках. Написала первое свое стихотворение. Там были такие строчки:

Так весело, так хорошо весною,
Природа ведь не знает, что война у нас,
Что папы нет родного, милого со мною,
Что жду его я каждый день и час.

И все-таки я верю: ты вернешься
И, приподняв меня с земли перед собой,
К лицу моему крепко так прижмешься
Небритою, колючею щекой.

А в июне пришло от отца письмо - уже из лагеря. Вот оно.

Мои дорогие, мои любимые, мои единственные Верочка и Лидочка! Вот уже второе письмо пытаюсь переправить вам с 3 июня, т.е. с момента получения права писать.

Я жив и здоров, и со мной случилось большое несчастье. 1 февраля 1944 года, на следующий день после возвращения из Москвы, я был арестован, и через несколько дней мне было предъявлено обвинение по статье 58.10 в том, что я с 1926 по 1937 годы состоял членом контрреволюционной шайки Дарагана, с которым мы в 20-х годах некоторое время работали в одном учреждении. Материалы обвинения: Показания жены Дарагана о том, что в 1926 г. я обещал ему помощь в печатании листовки(?!), а в 1936-м был у них один раз в гостях и вел с ним контрреволюционный разговор. И показание второй жены этого прохвоста о том, что я был у них 1-2 раза в гостях в 1938-40 г.г. и был другом Дарагана. Вот и все. Показаний самого Дарагана в деле нет. В очной ставке с ним и его женами, которых я совершенно не знаю, мне было отказано. Следствие велось наспех и кое-как. Ты, Веруня, знаешь, что все это клевета и что я ни в чем не виновен. В тюрьме я был тяжело и опасно болен. Следствие затянулось и кончилось 22.4.44. Трибунал дела моего не принял за недостатком улик, и следователь 2 мая переслал его в Особое Совещание (хотя имел право меня освободить). В это время наша армия вошла в Крым, следователь уехал в Москву, и меня посадили в Симферопольскую тюрьму, откуда еще до решения ОСО с этапом изменников Родины я был 21 мая отправлен в лагерь НКВД, где и нахожусь с 3 июня, ожидая решения Особого совещания. Я так подробно пишу для того, чтобы ты, Верочка, поговорила с адвокатом и что-нибудь сделала для меня, подав заявление куда надо от моего имени.

За жизнь мою не бойся - я еще держусь, но моральное состояние мое тяжелое. У меня очень, очень болит душа за вас, мои родные, за разбитую жизнь, от сознания своей полной невиновности. Я виноват только в том, что не разглядел в Дарагане прохвоста. Я написал заявление в ОСО и И.В.Сталину, которого прошу пустить меня на фронт. Но я боюсь, что заявление опоздает, а Ос. Сов., не разобравшись, осудит. Поэтому важны твои хлопоты. Сделай, что можешь, найди правду, спаси нас троих.

Немедленно напишите мне о вашем здоровье. У меня еще теплится надежда, может быть, я еще увижу вас, мои любимые, может быть, мы еще будем жить. Ведь я же, правда, ни в чем не виновен; два с половиной года был на фронте, дважды награжден. В армии я добровольно. Расскажи про это адвокату. Письма я могу получать без ограничений. Пишите мне чаще. Мне кажется, это могло бы немного поддержать мое моральное состояние и не дать мне спятить. Целую вас крепко, родные мои. Как я жалею, что мало целовал вас в Казани, детки мои, жизнь моя.

Надеюсь на правду и на то, что мы будем еще вместе. Помоги мне, Веруша, похлопочи. Я знаю, как это тебе трудно, и все же прошу. На карте вся наша жизнь. Целую тебя, Веринька, и тебя, моя родная дочурка. Не стыдитесь за меня, я ни в чем не виноват. Ваш Саша.

Доченька моя, Лидушенька моя черноглазая. Поддержи маму в эти страшные дни. Я надеюсь, что все разъяснится, и я опять буду с вами, мои ненаглядные. Учись, не приходи в отчаянье, береги свое и мамочкино здоровье. Целую тебя, дорогая моя деточка. Любящий тебя папа.

Позднее выяснилось, что Дараган был расстрелян еще в 37-м, а через много лет, как и все, реабилитирован. Почему же моего отца не взяли тогда, когда стряпали эту "контрреволюционную организацию "? А так, руки не дошли, машину, которая перемалывала миллионы, где-то заело или она на тот период норму свою выполнила. Но фамилия его в деле была. За нее и зацепились, когда в 43-м на партсобрании дивизии папа имел неосторожность сказать СМЕРШевцу: "Ты бы лучше с немцами воевал, а то всё своих ловите". Этого было достаточно. Его дело подняли и пустили в ход. И вот ордена и погоны сорваны, начались пыточные допросы, на ногах по несколько суток, под яркой лампой, без еды и питья; распухшие ноги, разрезанные сапоги - об этом написано много, да и отец после рассказывать не любил. Следователь, подполковник Фролов, с глазу на глаз сказал: "Дело у тебя, конечно, х...ое, однако, с божьей помощью пяток-то я тебе припаяю". Трибунал дела не принял? - Не беда! ОСО принимало любые фальшивки. Лагерь, куда этапировали отца - недоброй памяти Унжлаг с центром на станции Сухобезводное, Горьковской железной дороги. Приговор был объявлен уже там, в июле 44-го, - пять лет ИТЛ, как и обещал Фролов.

Перечитывая через много лет это письмо со следами наших слез, я поражалась, как сильна была вера в режим даже у интеллигентных, думающих людей поколения моих родителей. Как долго не понимали они механизма чудовищной сталинской репрессивной машины. Даже пережив пытки циничного, преступного следствия, мой отец считал несчастного Дарагана прохвостом и изменником родины, а невиновным - только себя и наивно верил, что хлопоты и жалобы могут помочь, что Сталин и "любимая Партия", конечно же, разберутся. К сожалению, основная масса оставшихся в живых жертв ГУЛАГа долго оставалась под гипнозом и прозрела только после ХХ съезда, да и то не до конца, отчаянно стремясь к восстановлению "в рядах" ВКП(б).

Жалость и страх за жизнь отца терзали днем и ночью. Но было и облегчение. Он жив! Он сильный и сумеет пережить это горе, а мы будем его ждать, как ждали с фронта. Будем часто писать, чтобы поддержать его морально. Если мама опять сляжет (что вскоре и случилось), тетя и дядя добрые, они не дадут нам умереть с голоду. (В этом я была права. Семья Харитонов помогала нам десять лет, до самого возвращения отца. Благодаря им мы могли и посылки посылать регулярно, и ездить к нему и в лагерь, и в ссылку. Это я помню всегда. Светлая им память).

Я ходила, как в тумане. Через несколько дней после получения письма меня послали в магазин-"распредели тель" получить по карточкам продукты. Магазин находился на теперешнем Ленинском проспекте, тогдашней Большой Калужской улице. Спрыгнув с подножки троллейбуса, я машинально обогнула его спереди и побежала через дорогу к магазину. Последнее, что запомнилось - звук непрерывного автомобильного гудка из мчавшегося наперерез грузовика, который уже не мог затормозить. Очнулась, сидя на дороге, на проезжей части. Автомобиль не остановился. Собрала драгоценные карточки, взяла сумку и пошла в магазин. Там ахнули. Из переносицы лилась кровь (шрам остался на всю жизнь), с бедра и предплечья была содрана кожа. Одежда перепачкана. Очевидно, меня задел только край бампера, и это спасло мне жизнь. Кто-то из служащих магазина отвел в находившуюся рядом Вторую Градскую больницу. Там перевязали раны, сделали противостолбнячный укол и... отпустили. Добралась до дома одна. Мама была на работе, тетя раздела, уложила в постель. Маме сказали, что я полезла на дерево и сорвалась оттуда. К вечеру начался жар. Долго болела. Раны зажили, но жар трепал целый месяц. Говорили - нервное потрясение.

Однажды, болея, увидела во сне отца. Он не был истощен и измучен. "Не плачь, дочик, - сказал с улыбкой, - все у нас будет хорошо". Стала поправляться. Жизнь пошла своим чередом, но я стала другой. Детство мое кончилось. А отец в тот месяц "доходил " на лесоповале, весил 45 килограммов и должен был умереть. Чудом выжил. Был переведен на более легкую работу. Считал дни и месяцы до освобождения. Держался изо всех сил.

Через год мы с мамой поехали на свидание. Теперь я знала не понаслышке, что такое "лагпункт ", "колючка ", вышки, грязная каморка для свиданий. Запомнила кишащий уголовниками сидячий поезд от Горького до Сухобезводного, где мы всю ночь дрожали, прижавшись друг к другу, не забуду острую боль при виде родного измученного лица. Папа посадил меня на колени, как маленькую, сказал: "Дочка, я стал жертвой страшной ошибки, но веры в светлые идеи коммунизма не потерял. И ты должна верить". Потом, еще через год, было второе свидание. Отец изменился: постарел лицом, но окреп духом. Было ясно, что он выдержит. Про "светлые идеи коммунизма" больше не говорил. А потом срок кончился. Но папа не вернулся, даже на "сто первый" километр. Без суда и приговора он был по этапу отправлен в вечную ссылку, в глухое село Венгерово Новосибирской области, далеко от железной дороги. Шел к концу 1948-й год...

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 1(312) 8 января 2003 г.

[an error occurred while processing this directive]