Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 26(311) 25 декабря 2002 г.

Капитолина КОЖЕВНИКОВА (Балтимор)

Белые снега Малеевки

К.В.Кожевникова в Малеевке.

Наступал декабрь, и где-то во второй половине месяца Иосиф уезжал в Малеевку, в нашу любимую зимнюю Малеевку, где мы много раз встречали Новый год. 31 декабря я вставала почти затемно, ехала на Белорусский вокзал. Приходила можайская электричка, и я садилась в холоднющий вагон. Стучали колеса, вагон нагревался, и меня сковывала сладкая дрёма. Почему-то на память приходили истории, рассказанные Чеховым, чаще - про мальчиков-беглецов, которые хотели увидеть Америку.

Господи, какая там Америка, если впереди у меня праздник. А название этому празднику - Малеевка.

За окном мелькали снега, снега, засыпанные ими деревушки, маленькие полустанки, садовые домики и сараюшки садоводов, которые густо высыпали по весне на подмосковную землю. Недвижно стояли березы, плакучие наши березы, похожие на принарядившихся в белое невест, готовых пройтись в медленном хороводе.

И вот, наконец, знакомая станция Дорохово. Надо очень быстро выскочить из вагона, чтобы успеть занять место в небольшом автобусе, который специально высылали к этой электричке из Дома творчества. В канун праздника пассажиров набиралось много. Если не поторопиться, стоять тебе все пятнадцать километров. Ехали жены, дети, друзья. К своим, на встречу Нового года.

Автобус останавливается около большого дома с колоннами - между прочим, когда-то он принадлежал роду помещиков Лавровых, из которого происходил знаменитый народник Петр Лавров. Нас уже ждут. На крыльце стоят в ряд мужчины в меховых шапках, теплых пальто. Настоящие Деды Морозы. А вон в сторонке - Ося в своем дубленом кожухе. Его подарили тюменские нефтяники, спасибо им, в таком никакой мороз моему мужу не страшен.

Шум, суета, радостные возгласы. Мы входим в вестибюль и сразу же ощущаем острый запах хвои. Мохнатые зеленые ветви развешаны тут и там, а наверху, конечно, уже стоит украшенная игрушками большая ель.

Мы идем в комнату, где поместили Осю. На письменном столе, рядом с пишущей машинкой, я вижу коробку конфет, бутылку нашей любимой молдавской "фетяски" и горку апельсинов. Их аромат наполняет жилище. На фоне окна, причудливо разрисованного морозными узорами, эти яркие плоды выглядят очень к месту. Странно даже, что они выросли и созрели в далеких тропических странах. Их вид, их запах навсегда связан у меня с малеевской зимой, с новогодними праздниками.

А сейчас, в американском супермаркете, они выглядят так буднично, так тускло и даже малоаппетитно. Ну, совсем не похожи они на те, что лежали на столе в Малеевке. И запах у них был более сильный, более терпкий. Почему? Да ведь не так уж часто мы видели эти тропические фрукты. Их надо было "достать" или выстоять большую очередь. Писателям апельсины подбрасывали с какой-то "спецбазы" к празднику.

А когда они лежат на прилавках, как картошка или капуста... Ну, что говорить, в эпоху всеобщего советского дефицита человека осчастливить было куда легче, чем теперь. Апельсинчики, банка растворимого кофе, триста граммов "салями"...

Мы были счастливы потому, что впереди виделись еще годы интересной работы, поездок по стране, а иногда и за ее пределы. Ничто так не увлекало и не радовало нас, как возможность увидеть новые места.

Мы радовались, когда приезжали в "непохожую" Эстонию, на Золотые Пески Болгарии. А уж если подальше, то и вообще. Прошедшей весной я побывала в Испании. Половину нашей группы составляли москвичи и петербуржцы. Я поразилась, когда узнала, что отнюдь не богачи, а простые люди объездили всю Европу и половину экзотических стран. В Турцию россиянину попасть сейчас легче, чем когда-то в Польшу. Не надо заполнять длинных анкет, не надо проходить сквозь сито райкомовских комиссий. Скопил деньжат, получай визу и - вперед. Совсем другие времена на нашей Родине.

Но каждый проживает свою жизнь в своем, отведенном ему судьбой отрезке времени. И в нем свои радости и свои драмы. Только теплота человеческих сердец согревает всегда, и ничего нет важнее на этом свете.

Мы пили легкое сухое вино, потрошили апельсины и говорили, говорили с моим самым важным, самым интересным собеседником. "Сейчас я тебе все объясню", - произносил Ося свою любимую фразу. Она широко гуляла среди наших друзей и знакомых, над этим часто подтрунивали. Но он же действительно все мог объяснить, чудаки! Только надо было его уметь слушать.

Как тепло, как уютно было нам в Малеевке! Мы шли в столовую, где стоял неумолчный гул от прибывшего народа, выпитых напитков, предвкушения праздника. Это предвкушение, ожидание мне всегда нравилось больше, чем сами праздники. В этом было что-то детское. Казалось, вот-вот произойдет нечто такое, что невероятным образом изменит все вокруг. Если сказки слагались именно об этом, значит, люди всегда ждали никогда не сбывавшегося чуда. Но все-таки мечтали о нем, ждали его. Нельзя ходить по земле и видеть только кочки да придорожный мусор под ногами. Есть еще небо, облака, деревья, птицы или вот эти потрясающие подмосковные снега, которые преображали землю, укрыв ее на долгое время своими ослепительно-белыми одеждами.

- Привет, старик!

- Здравствуй, дружище! - то и дело раздавались громкие восклицания. Mалеевкa - это встречи. Разговоры "за жизнь", новые знакомства.

Вот подходит к нам Сережа Северцев, обнимает Осю, галантно целует мне руку. Сережа - переводчик с хинди, урду и еще каких-то мудреных восточных языков. Кажется, он в тот же приезд и подарил нам книгу со своими переводами. Да, вот она, стоит на моей книжной полке. По счастью, попала со мной в Америку. Небольшого формата книга с красным переплетом, на котором жар-птицы и диковинные цветы. Видьяпати, "Песни любви", перевод с майтхили С.Северцева. Открываю и читаю надпись: "Дорогим друзьям Капе и Осе с самыми добрыми пожеланиями на весь приближающийся и - дай бог - счастливый 1978 год. С.Северцев".

Сергей познакомил нас там же, в Малеевке, со своей матерью, известной переводчицей с японского Верой Марковой. Молчаливая, даже, пожалуй, суровая женщина с широким лицом, похожая на крестьянку. Думаю, есть немало людей, которые помнят вот эту крохотную изящную книжицу с изображением сосны на обложке - Сайгё, "Горная хижина". Я часто открываю ее и перечитываю удивительные стихи японца, жившего в двенадцатом веке, которые перевела для нас Вера Маркова.

Я жду того, кто придет
В поисках аромата,
Пока в нашем горном селе
До конца не осыплется
Слива возле плетня.

Совершенно особая поэзия, особое видение мира, тонкость, изящество, от которой исходит тихий-тихий звон.

Когда-то, одним поздним зимним вечером нас привели в самый дальний коттедж. Привели "на Александра Галича", запрещенного поэта-барда. На столе стояли бутылки с водкой и большой эмалированный таз с дымящимися пельменями. Шутили-хохмили, пили-ели. А потом Галич взял свою гитару, ударил по струнам, и все сразу затихли. Остались только его могучие, бьющие по нервам песни. Позже я несколько раз слушала Булата Окуджаву. Они, конечно, абсолютно разные, а вот по силе воздействия на человеческие души стоят где-то рядом. Вехи нашей жизни.

Однажды большая малеевская столовая так и встрепенулась. "Вон она, вон, сейчас выйдет из-за колонны", - пробежал громкий шёпот. По залу легко шла женщина. На плечах ее - белая ажурная шаль, на ногах - золотистые туфельки. Какая-то загадочная улыбка освещала ее лицо. Она была ни молодой, ни старой. Она была прекрасной. А когда мы услышали ее имя - Елена Сергеевна Булгакова, то так и ахнули. Это же Маргарита, возлюбленная Великого Мастера. Сколько же было ей тогда лет? Думаю, далеко за семьдесят. Сама женственность...

Приезжал Роберт Рождественский с женой Аллой и дочкой Катей, Аркадий и Георгий Вайнеры, преуспевающие авторы широко читаемых публикой детективов. Это преуспевание ярко отражалось на их довольных, лоснящихся лицах. Писатели прозвали их "братья-разбойники".

Позже в Малеевке появился Александр Проханов, романист-специалист по национально-освободительным движениям, в которых, как известно, существенную роль выполняли советские спецслужбы. Проханов держал себя героем. Афганистан, Кампучия, Вьетнам и прочие "горячие точки" были для него местом сбора материала для книг. Тогда еще никто не предполагал, что он станет редактором самой одиозной, черносотенной газеты "Завтра".

В трудные времена, когда рушился Советский Союз, ломались политические стереотипы, некоторые всеми уважаемые писатели вдруг оказывались совсем не теми, какими мы их знали и любили. К примеру, Валентин Распутин, Василий Белов. Из этой плеяды выделялась мощная фигура Виктора Астафьева. Такой истинно национальный русский писатель, живший в сибирской глубинке, не замарал себя сомнительными публикациями, сохранил порядочность и честь.

Если уж я заговорила о писателях-почвенниках, как их называли, кто с иронией, кто с уважением, не могу не вспомнить большого друга Иосифа - Фёдора Абрамова, не дожившего до наших революционных переворотов. Архангельский мужик стал доцентом Ленинградского университета, потом - известным писателем, сломавшим стереотипы о якобы благополучной жизни советского крестьянства. Описывая все время свою родную северную Верколу, он поднял огромный пласт трагической правды о деревне эпохи "развитого" социализма.

Так вот Федя Абрамов, как его называли в нашей семье, всю жизнь говоривший на "о", сохранивший крестьянские привычки и манеры, никогда не позволил себе выпадов против "инородцев" ни на словах, ни на бумаге. Можно быть настоящим патриотом своей страны, нации и не унижать, не топтать достоинство других. На это способны не просто подлинные интеллигенты, но люди высокой духовности, высокой чести. Много ли мы таких встречаем? Часто патриотизм (неважно - чей) вырождается в мелкий национальный эгоизм - мы самые, самые, и чёрт нам не брат...

Как только мы приезжали в Малеевку, то сразу же бежали на склад за лыжами. Их расхватывали быстро. Надо было успеть захватить что получше, да подобрать нужный размер ботинок. В солнечные дни все высыпали на лыжню. Скрип снега, свист обжигающего ветра. Брали налево от главного корпуса, через лесок - в поле. Можно пройти до деревни Глухово, а лучше свернуть еще раз налево - там замечательные спуски, кати себе. Однажды я с размаху наехала на дерево и сломала левую руку. Случилось это, на беду, в воскресенье. Много было со мной мороки. Возили в районный город Рузу, разыскивали хирурга. Он с такой неохотой взялся за дело, что неправильно сложил кости. В Москве потом все ломали да заново складывали. Но это маленькие издержки наших больших зимних удовольствий.

В будничные дни в доме стояла тишина. Наши писатели трудились в поте лица. За всеми дверями стучали машинки. В коридорах висели предупреждающие таблички: "Шум мешает работе".

Зато во время обеда, который длился часа два, а иногда и дольше, с обильными возлияниями (тут же работал буфет), с овощным шведским столом (впоследствии, в связи с общим упадком продовольствия в стране, он исчез), все расслаблялись. В Малеевке вообще
было много смеха, шуток. Серьезный человек Сергей Островой как-то решил почитать в кинозале, перед сеансом, свои стихи.

Я в России рожден, родила меня мать... - начал он.

Поэт в этом месте некстати закашлялся, и чей-то басовитый голос закончил: "Тётке некогда было в то время рожать". Зал, конечно, грохнул от хохота. Эта шутка долго жила в писательских домах.

Островой вообще был предметом для разных шуток, да и сам давал к тому множество поводов. По несколько раз он звонил в Москву жене Наде (Надежда Толстая - из знаменитого рода, была, кстати, известной арфисткой). В фойе стояла единственная будка с телефоном-автоматом, и около нее была постоянная очередь.

- Надя! - кричит Островой в трубку, - сегодня написал стихи о любви, закрыл тему.

Стоявшие рядом тут же подхватили фразу, которая стала буквально крылатой.

Случались тут и романы, - писатели - тоже люди! Одна моя приятельница как-то сказала:

- Ты не боишься за Осю? А я своего провожаю в Малеевку, как на фронт.

Нас-то Бог миловал, а она словно в воду глядела. Ее мужу понравилась одна писательская дочка, и он оставил ради нее двоих сыновей.

У нас были "свои" официантки, медсестры. Вот только диетсестра в столовой, маленькая старушка с добрым лицом и столь же добрым сердцем, всеобщая любимица Елизавета Ивановна была много лет одна на всех и одна для всех. Она пеклась о здоровье наших детей и внуков, заваривала травки, успокаивала и лечила своей заботой и добротой.

"Единственным и неповторимым" был киномеханик Володя, еще молодой, вечно пьяный человек. Частенько он показывал фильмы вверх ногами. Зрители начинали свистеть, топать ногами, кричать: "Сапожник! Володю на мыло!" Впрочем, никто всерьез не сердился. Просто еще один повод для шуток. Гас свет, и через несколько минут можно было нормально смотреть фильм.

А еще в дни школьных каникул из соседнего колхоза приезжал мужичок в валенках, в полушубке на розвальнях, с лошадкой. Начиналось катание. В этих удовольствиях успел поучаствовать наш внук Дениска с его дружком Алешей Интоя, внуком Александра Борщаговского. Отцом его был выходец из Индонезии, человек из знатной семьи.

Малеевка вместила в себя, пожалуй, не менее тридцати лет жизни нашей семьи, если учесть, что впервые я приехала туда, когда мне было двадцать восемь.

В первый раз я попала в Малеевку одна, без мужа. Мы жили тогда в Кишиневе, и я очень скучала по настоящей зиме с обильным снегом, а не тем, что падал и таял через неделю-другую. У Иосифа, не так давно принятого в Союз писателей, родилась идея - отправить меня в Подмосковье. Он свой отпуск уже использовал, и у нас не получилось поехать вместе.

И вот я очутилась среди белых снегов Малеевки. Иду на первый обед. Мне указывают на большой овальный стол. Я сразу оробела. За ним сидело шестеро мужчин. При моем приближении все, как по команде, повернули головы и внимательно посмотрели, я бы сказала, осмотрели меня. Я смутилась совсем. Обед начался в полном молчании. Потом один из моих новых соседей по столу спросил:

- Так это вы - Гершенбаум Каве?

Я молча кивнула головой и тут заметила табличку со списком всех участников трапезы. И какие же имена были на той табличке! У меня просто перехватило дыхание. Виктор Некрасов, Даниил Гранин, Владимир Тендряков, Александр Яшин. Еще две фамилии я сразу не запомнила. Последней стояла моя.

- А вы знаете, - не унимался мужчина, - мы полагали, что сейчас к нам придет старый, ...старый такой человек с большим носом. И вот сюрприз - вместо него является молодая симпатичная особа...

За столом воцарилось тяжелое молчание. Всем стало явно не по себе от подобной бестактности. А позволил ее не кто иной, как большой литературный начальник, директор издательства "Советский писатель" А.И.Владыкин.

З.Д.Блисковский и автор в Малеевке.

Самый пожилой из сидящих за столом мужчин низко опустил голову и густо покраснел. Это был старейший сотрудник газеты "Правда", один из последних ее "могикан" Зундель Давидович Блисковский, с которым мы вскоре и подружились. Очень умный, много знающий, хорошо воспитанный человек. Позже, когда я стала собкором "Комсомолки", всякий раз, приезжая в Москву, заходила к нему, и мы подолгу говорили о нашей профессии, о "Правде" прежних времен. Зундель Давидович дал мне множество дельных советов, как собирать материал, как беседовать с людьми, какие заголовки давать к своим статьям.

А с моей фамилией было так. Выходя замуж, я, девятнадцатилетняя девчонка, и думать не думала, что она причинит мне неудобства. А она-таки причинила. Да еще какие! Года три нас терзали-мучили. Мужу придумали псевдоним - Герасимов. Меня заставили подписываться под материалами девичьей фамилией. Наконец, редактор в категорической форме предложил мне поменять и документы. Мы тогда возмущались, а теперь думаю, что он, опытный человек, зла нам не хотел. Просто понимал, что нас ждало впереди. Хотя и пригрозил тогда строго: "Иначе вам в газете не печататься. Хватит с нас Литвака, Канера, Хайкина..."

Когда я приехала в Малеевку, у меня был еще старый паспорт. А тот обычай с табличками впоследствии в Доме творчества исчез.

Я очень стеснялась своих знаменитых сотрапезников и в общую беседу вступала редко и робко. А ведь это было время, когда уже вышли в свет две нашумевшие тогда вещи: рассказ Даниила Гранина "Собственное мнение" и рассказ Александра Яшина "Рычаги". Они произвели прорыв в советской литературе того времени, когда свирепствовала цензура, беспощадно вымарывалось все, что могло бы побудить читателя иметь свое собственное мнение и суждение на окружающий мир. В стране было одно-единственное мнение - партийного руководства. А люди - только винтики, только приводные ремни мощных рычагов, которые всеми нами крутили. Суровые стояли времена.

Самым живым и непосредственным человеком мне показался Виктор Некрасов. Лет десять спустя, я встречалась с ним в Киеве. Он узнал меня, познакомил со своей матерью, с которой всегда появлялся в обществе.

Гранин уже тогда был сдержанным, немногословным. Позже мы с мужем часто видели его, дружили, были знакомы с его женой Риммой, перезванивались. Говорил он действительно мало, но всегда интересно. Образованный человек, он прекрасно знает историю, искусство, хорошо разбирается в разных областях науки.

Однажды я сказала ему: "Даниил Александрович, а ваш очерк "Австралия вверх ногами" мне нравится больше, чем роман "Иду на грозу". Он внимательно посмотрел на меня, промолчал, кажется, даже обиделся. Муж потом отругал меня за бестактность. Ведь Сталинскую-то премию (по-моему, ее тогда еще не переименовали в Государственную) он получил именно за тот роман.

В моей библиотеке сохранилась только одна гранинская книга с дарственной надписью - "Дождь в чужом городе". Всегда радуюсь, когда читаю, слышу о нем. Из всех сидевших тогда за малеевским столом он один здравствует - долгих лет вам полнокровной жизни, Даниил Александрович!

Останки Виктора Некрасова покоятся на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем. Рано ушел из жизни Тендряков. Давно умер Александр Яшин. У него была трудная судьба литератора, человека - большая семья, душевнобольная жена, многолетняя любовь к известной поэтессе. Сплетен да разговоров разных вокруг него было предостаточно. Люди любят копаться в чужой жизни.

Мы бывали в Малеевке весной, когда все окрестные луга покрывались цветущими незабудками, будто кто-то их посеял. Иосиф с Гришей Гориным ловили в озерце по соседству рыбешек, а потом мы варили из них уху в стеклянном кувшине при помощи электрического кипятильника, ели ее и веселились, как дети. Осенью в лесах собирали боровики, лисички, сыроежки.

В любое время года Малеевка была хороша. И все же ее зимы, ее белые снега - вот что запомнилось навсегда. И когда приближается очередной Новый год, в моем сознании возникают эти видения - снег, узоры на оконном стекле, запах елки и апельсинов. Запах счастья.

Вот и сейчас случилось то же самое. А тут еще неожиданный для побережья Атлантики большой декабрьский снег. У меня под окном растут то ли три ели, то ли три сосны - не разберешь. Стоят они в снегу и так настойчиво напоминают прежние дни. Ничего не оставалось, как сесть за стол. Можешь ведь и не успеть. Время не просто летит, а мчится с бешеной скоростью. Вот и еще один год миновал.

Что ж, с Новым нас всех годом. Забудем ненадолго о войнах, которые бушуют вокруг и которые неумолимо грядут в будущем. Забудем о жестокости, о ненависти и злобе, которые накопились на этой, в общем-то, не такой уж большой планете.

В Новый год хочется чуда. Дети ждут Деда Мороза и Санта-Клауса с подарками, взрослые - немного радости и тепла. Без этого нельзя. Всюду - жизнь и всегда жизнь, пока глаза наши видят свет небес.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 26(311) 25 декабря 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]