Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 25(310) 11 декабря 2002 г.

Елена ТИЛИНА

ГОЛУБОЙ ЭКСПРЕСС

С юбилейным кубком Пушкинского общества. 16 февраля 1999 г.

амое главное в жизни - смелость. Как величественно я прошла мимо вахтера! Поступь, взгляд... Посмотреть бы со стороны. Он просто не посмел спросить, что у меня в рюкзаке. Ну, а спросил бы, - подумаешь! Спрашивал же этот белобрысый парень осенью. Сказала - щепки. Щепки же, правду сказала. Но самое главное, около его будки лежит целая куча дров, вытряхнутых из рюкзаков и сумок. На ночь хватит. Нужно быть психологом, - зачем же ему теперь на людей бросаться?"

Так, мысленно хвастаясь, иду от проходной к поезду. Конечно, его еще нет, но около станции уже собралась толпа.

Начинается поземка. Мелкий сухой снег штопором взвивается вверх и рассыпается, ударяясь о фонарный столб, единственный на перроне.

"А щепок масса. Дивные дрова, сухие, как стручки спелого гороха! Хватит минимум на три дня..."

Подтягиваю лямки, беру портфель с хлебом подмышку, - руки начали замерзать - и пробую втиснуться в помещение станции. Дверь изнутри подпирают очень решительно. Нажимаю сильнее, образовалась щелка.

- "Вы сюда хотите, гражданочка?" - голос явно издевается. - "Я бы, конечно, потеснился, но тут, знаете, какой народ..." - дверь захлопывается. Вырвавшаяся из темноты теплая волна быстро откатывается от меня куда-то дальше, очевидно, обогревать людей, напирающих сзади. Для успокоения обиженного сердца кричу басом, что мне нужно к дежурному. В ответ раздается смех.

Выхожу на платформу. Все к лучшему - здесь свежий воздух и, если бы не ночь, можно бы любоваться зимней степью.

- Но куда девались все наши? Неужели уехали товарным? Не нужно было ходить в столовую, - мучаю я себя, - знала же, что только суп будет, нет, жадность одолела. И, конечно, они в это время уехали. Именно тогда, когда я доедала этот ужасный суп, гудел товарный. И, может быть, цистерны с закрытыми тормозными площадками..."

Этого я уже перенести не могу. Oчень жаль утерянного "комфорта", и нужно рассеяться. Подхожу поближе к фонарю, там стоит компания из бухгалтерии. У Нефедовой мало дров, у Школьниковой совсем маленькая котомка. Бедняга Школьникова, у нее вообще очень робкий характер. Ее даже из лесопилки выгоняют, когда она приходит за щепками. Это просто смешно. Там прораб инженер, он-то великолепно понимает, что иначе мы не можем.

Снег уже сыплется сверху тоже. "Какой противный ветер, - мелькает в голове, - какой-то удивительно холодный".

А поезда все нет и нет. Ползет зловещий слух, что паровоз угнали на ТЭЦ, а вагоны стоят за третьей стрелкой в дальнем тупике. Я хорошо знаю, где он, дальний тупик. Ходила, искала. Больше не пойду.

Неожиданно там, где сноп света, начинающийся у фонаря, сливается с ночью, появляются знакомые фигуры из нашего отдела. Бросаемся друг к другу.

- Поезда нет?

- Нет.

Счастливый жилгородок!

У нас в отделе два разных мира: мы, горожане, мы ездим на работу поездом - Голубым экспрессом, они эвакуировались раньше, они живут в жилгородке рядом со строительством. Они уже давно дома, у них тепло, электрический свет и вода в квартирах...

Он все же прекрасен, наш Голубой экспресс. У него семь вагонов, все разные - польские, латвийские, эстонские. В двух вагонах топят печи. Вчера это были третий и шестой. Сегодня - неизвестно. В этом-то вся и прелесть, что неизвестно. Все зависит от счастья, и всегда остается возможность надеяться.

"Наши" - это горожане, двенадцать человек, но совсем "моих" - четверо. Они не ходили ужинать - сидели в управлении, пропустили и суп, и цистерны. Нет, решительно у меня сегодня удачный день.

А поезда все нет. Гиберт замерзла. Бедная Вера Гиберт - у нее какая-то маленькая городская шапочка. Говорили ей - носи ушанку. Не хочет. Говорит: "Мне не к лицу".

Люба уцепилась за мою свободную руку и молчит. Она вообще часто молчит, а если говорит, то очень медленно. Нo в такой мороз нельзя говорить медленно: холодно.

Отдаю мой рюкзак Семенцову. Он берет с приветливой улыбкой, потом мрачнеет: "Ого!" Очки у него совершенно запорошило, нос посинел, вероятно. Лицо в полутьме разглядеть нельзя, но это чувствуется по тому, как втянута шея в воротник.

Мы целый день вместе. Говорить необязательно. Это приятно, когда люди так близки, что можно вместе молчать.

Оля Тесленко - я ее люблю больше всех - вдруг исчезает. Очевидно, удрала флиртовать с этим Окунем из отдела главного механика. Удивительно неприятный субъект. Она соглашается, но кокетничает: "Просто, чтобы не разучиться", - так она говорит.

Гудит! Честное слово, гудит! Это он. Другого такого нет на свете. Он неподражаемо мощен, этот гудок, у него торжественно счастливая глотка! Еще бы, ведь его все так любят...

Попали в теплый вагон. Оля тоже прибежала. В поезде мы всегда вместе - так заведено. Заняли купе. Темно. Уютно.

У дверей собрались девчонки и мальчишки от пятнадцати до восемнадцати лет. Это кадры завода, который мы строим. Очень голосистые кадры поют не умолкая, но это, в общем, не мешает.

Борис Семенцов рассказывает сказку. Он всегда в темноте рассказывает сказки. Я подозреваю, что он сам сочиняет их. Это хорошо, когда инженер сочиняет сказки, это очень хорошо...

Мы приезжаем в одиннадцать часов вечера. Как поздно и как холодно. Поезд опоздал на два часа.

Бежим домой. Мы с Любой всегда бежим вместе, нам по пути. Ветер опять в лицо. "Почему он всегда дует в лицо? - мелькает в голове, - утром, когда бежишь на вокзал, и вечером, когда бежишь в противоположном направлении? Должно быть, ему весело, ветру, дуть в лицо, интереснее. Спины, они какие-то однообразные, скучные спины..."

"Как мы далеко живем. Сколько осталось спать? Часов пять, не больше. Любка повернула вправо, она уже дома. Черт, еще холоднее стало".

Я бегу теперь одна. Уже видно наше окно. Мама не спит. "Может быть, есть письмо от Мишки, не было уже два месяца".

Врываюсь в комнату. "Ну, конечно, есть письмо, какой замечательный день!"

Уже почти во сне вспоминаю, что завтра начнут строить третью галерею. Я ее проектировала. "Там нужно изменить балку в кровле, только бы не забыть... Что-то еще... Да, Мишка пишет: "Скоро мы всех фрицев перебьем". Это значит - будет когда-нибудь последний день войны..."

"Последний день войны, - бормочу я, - на нашем, на Голубом экспрессе мы, кажется, тоже едем к этому последнему дню..."

Засыпаю.

1943-1984

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 25(310) 11 декабря 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]