Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 25(310) 11 декабря 2002 г.

Иосиф БОГУСЛАВСКИЙ (Бостон)

ИСКУССТВО СОБИРАТЬ ИСКУССТВО*

2. Максим Каролик (1893-1963)

Город, в котором он родился, расположенный на берегу Днестровского лимана, недалеко от Одессы, - один из самых древних в Европе. Ровесник Рима и Афин, он видел многих завоевателей, от греков и гуннов до монгол и турок, которые и дали ему название Аккерман (Белый город). К концу XIX века он как часть Бессарабии уже почти сто лет принадлежал России, а немногочисленные евреи, появившиеся здесь еще с незапамятных времен, полной мерой вкушали все "прелести" черты оседлости. Пушкин, побывав в этих краях, чувствовал себя здесь превосходно, на него снизошло вдохновение "с высоких башен Аккермана" (поэма "Цыганы"), чего нельзя сказать о евреях, на которых с этих же башен "спустились" в 1905 году погромщики. Жертвы были похоронены на местном кладбище, и здесь же погребен оскверненный свиток Торы.

Максим Каролик 1941г.

Семья Кароликов принадлежала к ортодоксальному, хасидскому еврейству, в рамках которого Максиму всегда было тесновато. Рано проявившаяся тяга к сцене привела его в школу драматического искусства в Одессе, которой руководил ученик Станиславского, пожилой актер, дворянин Савинов, погибший в пореволюционной буре. На всю жизнь юноша запомнил его слова: "Есть люди, от которых исходит постоянное ощущение достоинства. Я имею в виду вовсе не внешнюю помпезность, высокую шляпу и прочее. Речь идет о достоинстве внутреннем, проявляющемся во взглядах и чувствованиях". Незаурядный природный тенор позволил Каролику стать студентом Петербургской консерватории, а затем и петь в Мариинском оперном театре (царские власти иногда позволяли себе сделать милостивейшее исключение для талантливых евреев).

Большевистский переворот заставил Каролика совершить кардинальный шаг. Если во времена бессарабских погромов он еще был мал для принятия поворотных решений, то теперь ему понадобился один год, чтобы осознать: его путь - эмиграция. Отвечая на вопрос своего будущего интервьюера, он скажет: "Я не могу передать вам, что я перевидел за тот год. Это было невероятно. Революцию можно хладнокровно наблюдать только в кино, да еще, желательно, после хорошего ужина". Он начал с оперных сцен Англии и Италии, а в 1922 году тридцатилетний певец появляется в Чикаго, где выступает в хоре и дает успешные концерты.

Имя Каролика становится знакомым любителям музыки, о чем свидетельствует такой факт: в 1924 году ему была предоставлена для сольного вечера одна из самых престижных концертных площадок Нью-Йорка с романтическим названием Aeolian Hall. Незадолго до Максима на этой же сцене выступал, например, Джордж Гершвин с премьерой своей знаменитой "Рапсодии в стиле блюз", а среди слушателей были Яша Хейфиц, Рахманинов и Стравинский. В репертуар Каролика входили теноровые оперные партии крупнейших композиторов: Верди ("Отелло", "Трубадур", "Сила судьбы"), Чайковского ("Пиковая дама"), Мейербера ("Африканка"). Чудом сохранилась до наших дней пластинка с записью его исполнения 20-х годов, на которой сквозь технические помехи различим необычный хрипловато-горловой голос. Увы, именно он-то и начал постепенно ему изменять, и вскоре Каролик вынужден был ограничиться домашними выступлениями.

Одно из них стало судьбоносным. 2 февраля 1927 года Каролик был приглашен украсить вечерний прием в богатом частном доме Вашингтона. Хозяйка Марта Кодман и гости были в восторге от его пения. В завершение вечера он получил приглашение посетить основную резиденцию мисс Кодман - ее усадьбу в Ньюпорте (штат Род-Айленд). Здесь наш герой и задержался на последующие три с половиной десятилетия. Спустя годы, Каролик вспомнит в одном из интервью: "В моем бессарабском детстве я слышал только о трех американских городах - совсем немного о Вашингтоне, о Нью-Йорке, якобы, населенном индейцами, и о Ньюпорте, где в своих замках проводят лето миллионеры". Теперь, встретив в Вашингтоне свою судьбу, а в Нью-Йорке счастливо "избежав" встреч с индейцами, он воочию убедился, что именно в Ньюпорте он попал в сказку, декорацией которой служили приморские дворцы Вандербильдов, Асторов и прочих магнатов.

Марта, числившаяся тогда среди богатейших женщин страны, родилась в Бостоне и имела безукоризненную родословную. Оба ее родителя восходили к старинным родам первопоселенцев, "бостонским браминам" - так называли нетитулованную аристократию, политическую и деловую элиту Северо-Востока США. Среди ее предков были высшие армейские офицеры периода Гражданской войны, законодатели и крупные бизнесмены. Особенно яркой фигурой был ее пра-пра-прадед, известный владелец парусной флотилии Элиас Дерби, чей каменный дом до сих пор стоит рядом с верфью в приморском городке Сейлем под Бостоном (кто не помнит печально -знаменитый процесс над "сейлемскими колдуньями"?) Корабли Дерби, возможно, самого первого миллионера в Новом Свете, в конце XVIII века пересекали Атлантику и не раз приходили в Петербург с грузом вест-индийских товаров.

Еще ребенком родители вывозили ее на лето в соседний Ньюпорт и уже тогда приобрели участок земли, на котором позднее, по специальному заказу Марты и по проекту ее кузена, популярного архитектора и дизайнера Огдена Кодмана, была построена очаровательная вилла в старо-английском стиле. Стены восемнадцати комнат украшали портреты предков, роскошная мебель предыдущих эпох напоминала о семейных традициях, и весь этот экзотический антураж оживляли двенадцать сиамских котов, любимцев хозяйки, никогда не выходившей замуж. После полугода пребывания здесь Максима (над этим периодом затянут плотный биографический занавес), стало известно о назревающей свадьбе. Родичи-"брамины" были в шоке.

Посудите сами. Она - наследница большого состояния, с "голубой" англосакской кровью в жилах; он - бедный иммигрант, да к тому же еврей. И еще одна немаловажная деталь: ей в ту пору было семьдесят, ему - тридцать пять. Жуткий мезальянс, - определили родственники. За своей спиной Каролик различал ядовитое шипение: "музыкальный жених", или того хлеще - "гнусная проделка Купидона!" А что же невеста? В архивных фондах сохранилось ее письмо родной тетке Мэри, единственной из клана не отвернувшейся от Марты. Вот фрагмент из него: "За время, что мой жених прожил под крышей моего дома, я хорошо узнала его. Он настоящий джентльмен до кончиков пальцев, умен, у него прекрасный характер, да к тому же он первоклассный певец. Я хорошо понимаю, что люди могут сказать, и тем не менее решаюсь не обращать на это ни малейшего внимания, а получать оставшиеся мне в жизни счастье и удовольствия. Ты, дорогая тетя, одна женщина в мире, которая поймет меня". Свадебный подарок от тети Мэри был единственным, полученным молодоженами.

На год они уехали в Европу, подальше от пересудов, и обвенчались во Франции. А по возвращении домой Каролики (они оба теперь носили эту фамилию) уже в качестве семейного тандема занялись тем, что и ввело их в ареопаг искусства - коллекционированием. Собственно, еще до встречи с Максимом Марта под влиянием отца, художника-любителя, увлеклась поиском наследственных реликвий XVIII века, переходивших от одного поколения к другому, зачастую без должного внимания к их сохранности. Тщательно перебирая листочки генеалогического древа, она находила родственников и убеждала их расстаться с сокровищами, подлинная ценность которых не всеми осознавалась. То, что удавалось разместить в собственной вилле, становилось частью домашнего интерьера, а остальное щедро передавалась Бостонскому художественному музею, одному из самых старинных и известных в стране. С этим музеем будет связана и вся дальнейшая жизнь Каролика.

Он сразу и безоговорочно разделил страсть жены к коллекционированию. Мало того, с его появлением география поиска существенно расширилась, охватив не только фамильные реликвии и не только Новую Англию, но и Пенсильванию, штат Нью-Йорк. Расширилась и тематика: к портретной живописи и мебели добавились полные изящества изделия из серебра и художественного стекла с печатями выдающихся мастеров. По понятным причинам доля участия стареющей Марты в собирательстве с каждым годом уменьшалась, но зато Максим был неутомим. Его высокая внушительная фигура, выразительное актерское лицо и экспрессивная речь с сильным русским акцентом были хорошо знакомы дилерам Массачусетса, торгующим стариной. С неистовством незабвенного Остапа Бендера он охотился за мебельными гарнитурами, отнюдь не с целью завладеть бриллиантами, спрятанными под сиденьями - "бриллиантами" являлись сами стулья и шкафы.

Сохранились воспоминания современников о его покупательском стиле, охарактеризованном самим Кароликом шутливым девизом: "Maximum Karolik of the Minimum Prices". К вожделенному предмету мебели он обращался в женском роде. Прежде, чем углубиться в тщательное изучение состояния каждого ящичка или полочки, он обходил его со всех сторон, причмокивая и бормоча: "Ах, какая прелесть, какие формы! Взгляните на эти волшебные изгибы..." Однажды Каролик прослышал, что две сестры по фамилии Куртис, дальние родственники упомянутого Элиаса Дерби, владеют каким-то необыкновенным "двойным" комодом красного дерева из реликвий судовладельца. Без промедления прибыв на место, Максим убедился, что перед ним действительно восхитительное произведение знаменитого американского резчика Сэмуэля Мак-Интайра, чьи работы представлены не только в домах богачей, но даже на стеновых панелях Капитолия в Вашингтоне. Однако самым потрясающим оказалось назначение комода: в его ящиках...дозревали груши из сестринского сада. Это был единственный случай, когда Каролик не торговался. Он тут же заплатил запрошенную цену - 17 тысяч долларов - и увез чудо-комод вместе с греческой богиней Победы Никой на его верхушке.

В 1938 году коллекция американского искусства XVIII века, состоявшая из 350 раритетов и оцениваемая по тому времени в полмиллиона долларов, была передана Кароликами Бостонскому музею, который специально для нее предоставил четыре галерейных помещения. Торжественная церемония открытия была освещена не только местной, но и общенациональной прессой, причем всюду отмечалось отсутствие "виновников", объяснивших это желанием сосредоточить "внимание зрителей на коллекции, а не на ее дарителях". Через два года музеем был выпущен полный каталог экспонатов с фотографиями каждого из них и научными пояснениями, составленными Максимом. До сих пор этот труд является ценнейшим пособием по прикладному искусству Америки колониального периода. В каталоге опубликовано примечательное письмо Каролика директору музея (1938 г.), в котором, среди прочего, говорится: "Моя жена и я, без ложной скромности, понимаем важность нашего собрания, ценность которого лежит в социальной, эстетической, культурной и учебной сферах. Хотя наша привязанность к подобным сокровищам чрезвычайно сильна, мы отдаем их людям - ведь люди, в большинстве своем, подсознательно тянутся к прекрасному".

Сделанное было лишь началом огромного собирательского замысла, который Каролик называл "Трилогией". Если первая часть отражала вкусы и традиции высших слоев американского общества предреволюционной поры, то следующая посвящалась живописи XIX столетия, а точнее конкретному его периоду - 1815-1865 годы. Это пятидесятилетие было довольно своеобразным в истории искусства этой страны. Многими специалистами оно рассматривалось, как "потерянное", "пустое". Создавалось впечатление, что после, скажем, выдающегося художника Гилберта Стюарта (1755-1828), чей прижизненный портрет Вашингтона воспроизведен на стодолларовой

банкноте, и до Уинслоу Хомера (1836-1910), гордости всех значительных музеев мира, - в истории живописи Америки зияет черный провал. Максим Каролик был с этим утверждением не согласен.

И у него имелись для этого веские основания. Прежде всего, некоторые имена, известные современникам, были с годами забыты. Например, группа художников- пейзажистов, принадлежавших к так называемой "школе реки Гудзон", на берегах которой и написано большинство их работ: Томас Коул, Эшер Дюран и Томас Дафти. Некоторые живописцы добились славы в иных областях деятельности, заслонившей их достижения в искусстве. Так случилось с талантливым художником Самуэлем Морзе, бывшим одно время даже президентом Национальной академии художеств. Он изобрел в 1838 году релейное устройство для телеграфа и кодовую азбуку, получившую его имя, и именно в этом качестве был избран в Галерею славы США. Большинство же талантливых мастеров-самоучек, не получивших классического образования, зачастую анонимных, оставили после себя разве что жанровые сцены, натюрморты или пейзажи на стенах домов тех, для кого они и создавались - представителей нарождавшегося среднего класса. Властвовали над умами тогда Фенимор Купер и Вашингтон Ирвинг, а их современники, живописцы, доносили до зрителей свое видение реалий, в которых жили литературные герои.

Поиском именно подобных работ и занялся в 40-е годы иммигрант Каролик. Что двигало им? Почему он решил вернуть своей новой родине утерянное ею? Можно предположить, что, как всякий прозелит, он становился в чем-то более "патриотичным" патриотом, чем окружающие. Кроме того, ему весьма импонировало, что картины из его новой коллекции создавались не элитарными художниками и не для элиты. Он предпочитал не многофигурные помпезные полотна, не библейские сюжеты с придуманным в угоду композиции фоном, а "малоформатные" работы, которые он называл "реализмом с романтическим оттенком": нежные пейзажи Новой Англии, суровые и вдохновенные чудеса природы дикого Запада, жанровые сценки очаровательной провинциальной жизни. По его собственным словам, "прелесть коллекции проистекает из корней американской нации и выражает их некую идиому, являющуюся, в свою очередь, заявкой на универсальность".

Никакого идолопоклонства перед крупными именами в искусстве Каролик не испытывал никогда. Его излюбленным выражением, которое он часто повторял, было: "Я отвергаю девиз знатных коллекционеров - "Назовите мне имя художника, и я скажу вам, хороша ли картина". Мой девиз другой - "Скажите мне, хороша ли картина, а имя художника значения не имеет"". Вооруженный этим принципом, Максим за шесть лет (1942-48) собрал беспрецедентную коллекцию, представляющую 230 полотен 84 живописцев. Нельзя не заметить, что время, выпавшее на этот период, было непростым. С одной стороны - трудности военной поры, а с другой - взрыв патриотических настроений, ностальгический интерес к прошлому страны, в том числе - к эпохе, предшествовавшей Гражданской войне и волновавшей Максима. Немаловажным обстоятельством для собирателя являлось и то, что цены на произведения искусства были в эти годы достаточно низкими. Известно, например, что только в одном 1943 году Каролик приобрел 68 картин на общую сумму 48 тысяч. Нетрудно посчитать, что на каждую "единицу" приходилось в среднем менее тысячи долларов.

Некоторых художников он попросту вернул из забвения. Сегодня за обладание их шедеврами сражаются престижные музеи. В первую очередь это относится к такому имени, как Фиц Лейн, тончайший маринист, возглавивший целое течение в американской живописи - люминизм. Будучи инвалидом с детства, на всю жизнь привязанный к костылям, он, не получивший никакого образования, сумел воспринять светлые лики природы, волшебную игру красок небес и морских волн. Совершенно иная фигура - Альберт Берштат, родившийся в Германии и ребенком привезенный в Америку. Его впечатлили космические панорамы далеких западных территорий с их непривычным для европейского ока фантастическим нагромождением скал и уникальной фауной. Сегодня американские пейзажисты старых времен востребованы и за пределами отечества. Совсем недавно (2002 г.) их большая выставка прошла в чопорном Лондоне в знаменитой галерее Тейт, где обычно хранятся работы британских мастеров. На сей раз британцы "потеснились", дабы принять заокеанских "родственников", среди которых немало любимцев Каролика.

Случались и неожиданности, когда проницательность коллекционера выступала на первый план. Однажды редактор журнала "Американское наследие", сам многолетний собиратель, привез прелестную гравюру Уильяма Беннетта с видом Бостона. Каролик, давно знакомый с этим художником, незамедлительно согласился на приобретение при условии, что гравюра будет самым тщательным образом отделена от массивной доски, на которой была закреплена. Когда это с превеликими осторожностями было сделано, под первым слоем обнаружилось еще четыре первоклассных пейзажа.

Одним разделом своей коллекции Максим гордился особо. Это были так называемые "примитивисты", стиль которых близок к народному лубку. Оказалось, что за пятьдесят лет до того, как француз Анри Руссо (конец XIX века) основал это направление в живописи, в Новом Свете уже существовала большая несвязанная между собой группа мастеров, трудившихся в этом, на первый взгляд, безыскусном жанре, и которых "открыл" именно Каролик.

В октябре 1951 года экспозиция второй части "Трилогии" - 232 картины - распахнула свои двери для публики все в том же Бостонском художественном музее. И снова этому предшествовал выпуск иллюстрированного двухтомного каталога с пояснительным текстом Каролика. Хотя Марта не дождалась этого события (она скончалась в 1948 году в возрасте 90 лет), во всех материалах фигурировали оба Каролика и использовалось только местоимение "мы". Заключительные строки введения звучали так: "Передавая нашу коллекцию музею, мы не совершаем величественный жест. Мы не являемся меценатами или общественными благодетелями. Мы категорически отказываемся от подобных титулов и с благодарностью принимаем лишь звание полезных граждан ". Один из видных искусствоведов Джеймс Соби писал: "Теперь невозможно представить себе мало-мальски серьезное изучение живописи Америки XIX века без этого выдающегося собрания".

А Максим Каролик снова был в пути. Его ждала завершающая часть задуманной им миссии, и называлась она "Рисунки американских художников, 1815-1875". На сей раз его дороги пролегали по всей стране, через городские и провинциальные галереи и выставки -продажи, через старые архивы, семейные стеллажи и чердаки. Его интересовали любые имена, лишь бы находку отличал талант. Это могли быть мастера, уже вошедшие в предыдущие собрания, но также и вовсе неизвестные и даже анонимные. Он прекрасно понимал разницу между полотнами, выполненными кистью и масляными красками в результате многодневного труда, и беглыми рисунками, когда инструментами художника были лишь карандаш, белый лист бумаги да походный этюдник. Однако именно эта "сиюминутность" зарисовки при краткой остановке в пути, ночлеге или просто отдыхе, создавала ту атмосферу непосредственности, которая более всего свойственна этому жанру. Глядя на рисунок, зритель как будто бы подсматривает из-за плеча автора за событием или сюжетом, увлекшим его.

За десятилетие коллекция составила три тысячи (!) "единиц хранения", впечатляет один только перечень ее разделов: портреты, пейзажи, жанровые сцены, Гражданская война, народное искусство... "Ожили" нарисованные с натуры метким карандашом такие славные имена, как писатели Хэрриет Бичер-Стоу и Натаниэл Готорн, юрист и политический деятель Дэниэл Уэбстер, легендарная героиня Войны за независимость Молли Питчер. В 1962 году грандиозная коллекция стала собственностью гостеприимного музея в Бостоне, где отныне нашла постоянное место жительства вся "Трилогия".

Имя Каролика приобрело всеамериканскую известность. Его приглашали в популярные программы телевидения, и он своим актерским умением держаться, остроумием, юмором превращал их в персональные шоу. Многое занимало его: патронаж маленьких оперных трупп, записи русской народной музыки... На лекциях Каролика по искусству залы были всегда полны и он очень дорожил этим живым общением. Аудиторию составляли, как правило, пожилые дамы, постоянные посетительницы "культурных мероприятий". Они забрасывали лектора вопросами, часто не имевшими прямого отношения к теме. Его, например, однажды спросили: "Было ли у вашей жены чувство юмора?" на что Каролик, не задумываясь, ответил: "Разумеется. Она ведь вышла за меня замуж".

Он скончался в 1963 году в Нью-Йорке, куда его позвали лекторские и коллекционные заботы. Свое миллионное состояние он завещал, разумеется, любимому музею. Но не забыл и близких людей - верных работников виллы в Ньюпорте. Газета "New York Times" откликнулась статьей, в которой содержался такой абзац: "Вне сомнения, он был одержимым коллекционером, выдающимся филантропом. Эта страна создала его, и он в ответ одарил ее многим. Разве может человек иметь лучшую эпитафию?" У главного входа в Бостонский художественный музей посетителей встречает бронзовая доска с именами самых видных жертвователей. Во главе списка - семейная пара "M. and M. Karolik".

 


*Окончание. Начало см. "Вестник" #24(309), 2002 г.

ЛИТЕРАТУРА

1. Amory, C. The Last Resorts, New York, 1948

2. M. and M.Karolik Collection of Eighteenth-Century American Arts, Cambridge, 1941

3. M. and M.Karolik Collection of American Paintings 1815-1865, Cambridge, 1949

4. M. and M.Karolik Collection of American Watercolors & Drawings 1800-1875.2 vols. Boston: Museum of Fine Arts, 1962

5. O'Doherty, B. Maxim Karolik.Art in America,v.50, #4, 1962

6. Sack, H. American Tresure Hunt, Boston, 1986

7. Troyen, C. The Great Boston Collectors. Boston, 1984. 33-40p.

8. Troyen, C. Maxim and Martha Karolik. Architectural Digest, December 1992. p.74-80

9. Troyen, C. The Incomparable Max. American Art, v.7,Summer, 1993.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 25(310) 11 декабря 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]