Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 24(309) 27 ноября 2002 г.

Михаил ХАЙКИН (Массачусетс)

МУЗЫКАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ (рассказ)

(Истории Гончарной улицы)

Порой на Гончарной происходили непредвиденные и непредсказуемые истории. Взять хотя бы случай с петухом тётки Катерины, который, если бы не Гирш Двоскин, неизвестно, чем бы закончился. А началось всё с того, что Катерине срочно понадобилось зарубить петуха. За этим она пошла к Гиршу. Гирш был мясник и резал всё, даже свиней, делая колбасы, ветчину, грудинку и другие вкусные вещи. Но каждое утро он надевал кипу, накручивал на левую руку и укреплял на лбу тфилин, прикрывался талесом и молился на Восток. Это не мешало ему порой, опрокинув рюмку водки, закусить хорошей свиной отбивной. "Если мясо жирное, - говорил Гирш, - значит, животное было здоровое". Вот такой он был человек. Когда Катерина принесла к нему петуха, хозяина дома не оказалось. "Ох, як жаж мне тяпер быть, - запричитала она. - Вот бяда дык бяда. Ка мне ж мой Лявон прыходзить. Я ж хатела злодея гэтага на суп пустить. Сягодня ж такий дзень, такий дзень".

В это время к Двоскиным заглянул дамский мастер Иче Лэйб с женой. А ему всегда до всего дело. "Успокойтесь, уважаемая Катерина. Где Ваш петух?" Но жена схватила его за руку: "Исак, их бэт дых, мис зих нит (я прошу тебя, не вмешивайся). Ты же этого никогда не делал". Но на него нашло: "Что я, какому-то петуху голову не отрублю? Это для меня пичеха", - добавил он по-русски. Тут вступила и тётка Катерина, которая как и все гоим (неевреи), жившие на Гончарной, не только понимала, но и говорила на идиш. "Рахилечка, ба дыр из а гутэ нишоме (у тебя добрая душа), не замай яго. Няхай ён зарубиць. Ну нияк ня можно маёму Лявону, ды не так як яму, як яго жонке, трясця ейнай матке, не зварыць суп. А я тябе яек прынясу. Зол их азой лэбун (чтоб я так жила)". Рахиль только рукой махнула, и её Исак пошёл за топором.

Ох, не надо было ему браться за это, ох, не надо было. Конечно, сделать даме модную причёску - это не петуха зарубить. Но и отрубить петуху только голову без шеи - это тоже, я вам скажу, не фунт изюма. А какой из Иче Лэйба рубщик? Недорубленный петух вырвался из его рук и, разбрызгивая кровь, перелетел через забор прямо в окно к соседу Шмыру на стол, за которым, вернувшись из церкви, сидела вся его семья, празднуя день Троицы. Вы представляете, во что этот петух превратил их стол?

Сказать, что Спиридон Шмыр просто не любил евреев, - всё равно, что ничего не сказать. Он поднял такой кейлэс (истерический крик), что собралась небольшая толпа любопытствующих. Размахивая петухом как флагом, он кричал, что евреи, эти христопродавцы, нарочно всё подстроили, чтобы сорвать святой праздник. И вы знаете, таки нашлись горлопаны, которые его поддержали. Всё это могло обернуться большими неприятностями. Но, к счастью, домой пришёл Гирш. Иче Лэйб попытался ему что-то обьяснить, но Гирш посмотрел на него с прищуром: "Гей авэк, онгештоптер нар! (убирайся прочь, набитый дурак)". Прихватив пару колец краковской колбасы и порядочный кусок ветчины, Гирш поспешил со двора и вскоре вернулся с отцом Иннокентием, который успокоил свою паству.

А петуха Шмыр тётке Катерине не отдал. Петуха, которому Гирш тут же снёс голову, принесла ей, скрепя сердце, из дома Рахиль, устроив Иче Лейбу зибичик ёр (весёлую жизнь). Но эта история - ничто по сравнению с той, что произошла с Ентой Гуревич. Это было вообще...

Ента была рослая, полная молодая женщина. Её можно было даже назвать красивой, если бы не её коровьи с поволокой глаза, которые смотрели на мужчин с обещанием. Пышная, как французская булочка, она не ходила, а плыла, не говорила, а пела, не делала, а созидала. Ента всё время находилась в романтическом состоянии. Она мечтала о возвышенной любви, о красивой, как в кино, жизни, о мужественных брюнетах, совершающих ради неё безрассудные поступки. Ента говорила всем, что принесла в жертву свою молодость, выйдя замуж за Моню. А Моня был на голову ниже её. Энергичный, худой, с большим висячим носом, он только что не молился на неё и делал всё, чтобы у неё не было проблем. Но одна проблема у Енты всё же была: накормить их двойняшек, брата и сестру, Бубу и Бэбу. А чтобы их накормить, я вам скажу, нужны были не только железные нервы. Буба и Бэба были до невозможности раскормленные и ленивые создания с такими же, как у их мамы, коровьими глазами и таким же, как у их папы, висячим носом. Несмотря на все Ентины усилия, они напрочь ничего не хотели есть. А если Енте всё же удавалось запихнуть им что-нибудь в рот, то они тотчас переправляли это за щеку и весь день ходили со вздутой щекой. Благодаря Моне, их дом был, как говорят, полная чаша. Эта "чаша" не была бы такой полной, если бы он не работал на мясокомбинате. А на этом мясокомбинате воровали все, разве что кроме начальства и охраны. Им приносили. Воровство на мясокомбинате было настолько само собой разумеющимся делом, что для практикующих это древнее ремесло, дабы не травмировать их некрасивым клеймом "вор", придумали даже специальное слово - "несун".

Моня был несуном. Но однажды, а это случалось на мясокомбинате очень редко, он попался. И попался он, смешно сказать, из-за пустяка, из-за пуговицы. А дело было так. Моня, отрезав порядочный кусок коровьего вымени, запихнул его в штаны и спокойно пошёл домой. А на проходной как раз стояла новая молодая вахтёрша. Так какое тебе, спрашивается, до неё дело? Ты идёшь домой, так иди гезунтер гейт (по добру, по здорову). Так нет, Моне надо было остановиться и заговорить с ней для знакомства. Тары-бары, а он был мастер заливать уши, отпустил ей пару комплиментов, рассказал солёный анекдот, от которого она покраснела и опустила глаза. Она опустила глаза и вдруг закричала: "Нахал, хулиган, бесстыдник! За кого ты меня принимаешь?" - и прочее. Собрался в недоумении народ. Вышел всегда находившийся под градусом начальник охраны, Шпак.

- Что за шум? - спросил он, покачиваясь.

- А вы посмотрите, что этот еврей мне нагло показывает, - продолжала визжать вахтёрша. - Я честная девушка!

Шпак посмотрел.

- Цыц, дурёха! - рявкнул он. - Это не то, что ты думаешь.

И Шпак ткнул пальцем в сторону Мониных штанов. Когда народ глянул туда, куда указывал палец Шпака, раздался такой хохот, что бродячие собаки, постоянно рыскавшие около, бросились кто куда. Из Мониных штанов нахально торчал коровий сосок. Что говорить, Моню подвела одна из пуговиц, а тогда штаны застёгивались только на пуговицы, которая не выдержала натиск коровьего вымени.

"Из-за какой-то пуговицы потерять такую работу!" - сокрушался Моня, когда его уволили. Но вскоре он нашёл работу на базаре. Моня стал рубщиком мяса, и рубил его так, чтобы дома у него опять было не только мясо.

Хотя Ента говорила всем, что Моня - это трагедия её жизни, она всё-таки любила его, и никаких конфликтов между ними никто не замечал. На Гончарной считали, что у них так и будет, но вышло иначе. Всё началось после того, как в жизнь многих женщин с Гончарной вместе с кинофильмом "Музыкальная история" вошёл знаменитый в то время тенор, Сергей Лемешев. Премьера этого фильма состоялась в кинотеатре "Спартак", который раньше был Большой хоральной синагогой. Синагога стала "Спартаком" благодаря ВОЖДЮ, который на каком-то слёте, или съезде, или ещё на чём-то сказал, что "Из всех искусств для нас самым важным является кино". И попробуй не среагируй на его слова, если на весь город - один старый, оставшийся от прошлого времени кинотеатрик "Арс". Это теперь ничего не стоит наплевать даже на слова президента. А тогда... Тогда можно было потерять не только работу, но и голову.

Первой у нас этот фильм посмотрела жена Залмана Бэра, Ривка. Она с таким восторгом рассказала о нём своим подругам, что и они загорелись желанием его посмотреть. Но когда они подошли к "Спартаку", то увидели такую толпу, как у магазина, когда "выкидывали" ситец, обувь или ещё какой-нибудь дефицит. Они туда, они сюда - омзист (напрасно). Все билеты распроданы на два дня вперёд. Когда об этом узнали остальные наши дамы, то они решили во чтобы то ни стало достать-таки эти билеты. И вы думаете, что они их не достали? Авадэ (как бы не так). Это было бы совсем не похоже на наших женщин. Правда, при этом многие потеряли не только пуговицы, но и обувь. "Музыкальную историю" аж два раза посмотрела и Ента, которой Моня на свою голову с трудом достал билеты на два сеанса, конечно, не за спасибо.

Так после этой картины на Гончарной и началось настоящее кино. Наши дамы просто потеряли свой сэйхул (разум), если он, как говорил алтэр бохер (старый холостяк) Шнеер Фабрикант, у них когда-нибудь был. Вы представляете? Они стали наперегонки писать герою этого фильма, Сергею Лемешеву, любовные письма. Раньше наши дамы при встрече хвастались, на сколько килограммов они поправились за лето, теперь же только и было слышно: "Я написала этому лапочке уже четыре письма". "А я - семь!"

Но если у остальных всё ограничилось только письмами, то у Енты - нет. Знаменитый тенор вдребезги разбил её тоскующее сердце. Енту нельзя было узнать. Целыми днями она плакала и писала ему послания, полные отчаяния и любви. Работа валилась у неё из рук. Дом, в котором всегда были чистота и порядок, превратился в сарай. Некормленные Буба и Бэба, голодные как волки, потеряно бродили по дому и съедали всё, что попадалось на глаза. А несчастный Моня, который проклинал тот день, когда он достал Енте билеты, был изгнан из супружеской кровати и спал уже две недели на кухне, на полу. Ни на какие уговоры и мольбу Ента не отвечала, а только смотрела на него с упрёком и горестно вздыхала.

Наконец, Моня не выдержал. Я вообще удивляюсь его терпению, тем более, что работа у него такая нервная. А что вы думали? Это шутка ли, на глазах у покупателя так отрубить для него кусок мяса, чтобы и себя не обидеть? А как можно так рубить, если с женой не спишь уже полмесяца? И Моня пошёл к нашему мудрецу, часовому мастеру, Соломону Рудерману. Не стесняясь слёз, Моня рассказал ему, в каком положении он оказался. "И всё из-за этого проклятого певца, а маке им ин галдз (чтоб у него горло опухло), - сквозь слёзы говорил Моня. - Я в ужасном расстройстве, и только вы, уважаемый рэб Соломон, можете мне помочь". Соломон перестал ковыряться в часах, молча надел субботний костюм и сказал только: "Кум шейм!" (пошли). И они пошли.

Ента сидела за столом и, всхлипывая, писала своему кумиру очередное письмо.

- И что это вы себе позволяете, уважаемая Ента? - поздоровавшись, спросил Соломон, строго смотря на неё через очки. - Что это вы себе позволяете, хочу я у вас спросить?

- Что я себе позволяю? - еле слышно переспросила Ента, подняв на него заплаканные глаза, в которых уже не было обещания, а лишь одна безысходная еврейская скорбь.

- А то, что вы, уважаемая Ента, - и Соломон сделал многозначительную паузу, - забыли, что написано в Торе. А там написано, что оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей. А что, ответьте мне, делаете вы? Вы, извините за выражение, нахально от него отлепливаетесь. Это для вас не "что вы себе позволяете"?

- Но что я могу поделать, если Моня совсем не похож на Него.

- Да, Моня не актер. Ну и что с того?

- А с того, - с вызовом сказала Ента, - что он не может так хорошо петь и вообще...

- Вы правы, - сказал Соломон, - Моня не может так хорошо петь, но он, если посмотреть на ваших двойнят, дай Бог им вырасти здоровыми, может хорошо делать другое. А что касается вашего "вообще", то ещё надо посмотреть, у кого оно лучше.

- Но что мне делать, - в смущении сказала Ента, - если Он всё время приче'пливается к моим глазам?

- А Вы, - посоветовал Соломон, - когда ляжете вместе спать, закройте глаза. А Моня уж постарается, чтобы Он от вас отче'плился ...

Пошёл ли в прок совет часового мастера, или ещё что - этого никто не знает. Но только через два дня Моня принёс Соломону Рудерману хороший кусок говяжьей вырезки...

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 24(309) 27 ноября 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]