Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 23(308) 13 ноября 2002 г.

Вера ЗУБАРЕВА (Пенсильвания)

ДОМ-КОРАБЛЬ: ПОЭЗИЯ СКВОЗЬ ПРИЗМУ ЖИЗНИ

Я не сторонник того, что искусство отображает жизнь. Я также не сторонник того, что жизнь подражает искусству. Для меня жизнь и искусство также неразрывны как форма и содержание, поскольку жизнь есть постоянное сотворение форм на всех уровнях, от микро- до макрокосма, и всё во вселенной направлено на создание причудливо меняющегося полотна мироздания. Бог ли, человек ли, камень ли, птица ли - всё, хотя и в разной степени, вплетает свой узор в канву вечности.

Поэт и художник делает то же, что и остальная природа - создаёт собственный мир отношений между всем сущим и не-сущим, мыслимым и немыслимым. И моя поэзия не является исключением. Порой она переносится в мир житейских отношений, но и тогда не превращается в фотоальбом, лишь делается ближе и доступней по замыслу тем, кто не уносится мыслью в безначальность космоса.

В дождь сильнее привязанность к дому,
Дольше улицы вьются к теплу,
Придается значенье подъему
И разрытой трубе на углу.
В дождь все земли приходят к единству
По слезе, по струе, по реке -
По земному размазавшись диску -
И молчат на одном языке.
Как с педали не снятая нота,
Резонируют капли в окно.
В дождь всегда вспоминается что-то,
Что, казалось, просохло давно.

...Жизнь в маленькой кухне с окном на соседнюю пятиэтажку, похоже, подходила к концу. Тетрадь уже несколько дней задумчиво лежала на кухонном столе и смотрела на лампу своими пустыми страницами. Комнаты были почти разобраны, а чемоданы почти собраны, но лёгкость комнат всё равно перевешивала пузатость чемоданов, потому что в комнатах обитала вся прошлая жизнь. Всё уже решено, но от этого не становится понятнее, как переступить, переплыть, перелететь через то, что навсегда слито с тобою.

Где-то тихо движется отец - никогда, никогда он так тихо не пересекал комнат! - и буйно бегает по освободившемуся пространству ребёнок - и он так никогда не разыгрывался раньше. Мы покидаем отца, который приедет позже, всего через год, но этот год будет уже не годом, а вехой, эпохой... Время меняется на глазах вместе с пространством, лопается по швам, и сквозь него прорезаются звёзды, совершенно не те, к которым мы привыкли. Отцу не страшно - он знаком со всеми звёздами в разных частях земного шара. Так мне хочется думать, иначе - никогда не оставить этой кухни и навсегда прирасти к табуретке у стола с побледневшей тетрадью.

Звоню Ахмадулиной. Книга моих стихов с её предисловием, готовившаяся к печати, уже никогда не выйдет в Одессе. Она поднимает трубку.

- Я попрощаться.

- Верочка, всё будет хорошо, - без лишних вопросов тут же отвечает она. - У вас всё будет замечательно, - повторяет она уже с другой интонацией, как будто знает то, чего не знаю я.

Ну, всё. Теперь только нужно пережить глаза отца в момент прощания. Одиннадцать вечера. Собираются друзья. Приходит Елена Куклова, ведущая актриса Одесской Филармонии, наша добрая приятельница. Вместо традиционного прощания - чтение стихов. Лена открывает мою рукопись с предисловием Ахмадулиной и читает. Ночь медленно наполняет комнаты чёрными чернилами. Ребёнок уснул на чемоданах в ожидании автобуса.

1.

Дом начинён до отказа друзьями.
Три часа ночи. Последний друг -
самый забытый, самый, самый,
из детства, из глупостей, с кем адресами
никогда не обмениваются, и не испытывают мук
по этому поводу (следуя нормам
общепринятым - было и нет),
раскручивая на палке растопыренный кед,
решится,
войдёт.
И дом будет взорван.

2

Вена ещё далека.
Автобус подъехал к дому.
Каждому - два глотка
Воздуху или рому
Из опухолевых фраз,
Растущих в том, характерном
Направлении для метастаз.
Автобус заводится в нервном
Стремленье рвануть.
Сейчас!..

3

Посредине чёрной ночи -
Руки поднятые ввысь.
Посредине чёрной ночи -
Кто простись, а кто - молись.
Посредине чёрной ночи
То ли падал, то ли плыл
Дом опустошённый отчий
Сквозь ладоней млечный тыл.
Восклицанье "Вена! Вена!"
Заставало вновь врасплох
И, как скрытая каверна,
Прожигало каждый вдох.

4

Автобус юлит над обрывом.
Дорога к границе - что к Господу на суд.
По таким неправдоподобным извивам
Лишь ангелы смерти преставленного несут
По его же замирающим мозговым извилинам.
Каждый чувствует себя распиленным
Или расколотым вследствие грандиозной аварии
На правое полушарие
И на левое полушарие.

Эти стихи напишутся позже, в Италии.

Всё. Дорога катит вперёд, а ты смотришь назад. И это вопреки себе же самому, стремящемуся вперёд и выбирающему дорогу.

"Люди покидали Россию, люди покидали Украину, люди покидали, покидали, покидали... Их дома какое-то время смотрели остекленевшими взглядами на подмерзающие сумеречные дороги, как смотрит недолго тело вслед душе. Но вскоре окна теряли интерес ко всему внешнему и, вытянувшись по стенам, равнодушно и мутно отражали улицы.

Люди покидали свой обжитой мир, а он всё равно вскакивал в последний миг на подножку автобуса и прижимался к коленям сумками и одеялами.

- Господи ты, Боже мой! - вздыхал кто-нибудь во сне, ощущая тепло этого сбежавшего и прильнувшего мира."

("Пески Нахэма" из книги "Дом и его обитатели")

Дом - один из центральных образов в моей поэзии и прозе. Его символика сближена с древом жизни, с мифологическим космосом, где бытие проникает быт, видоизменяет его и поднимает на уровень осмысленности . Осмысленное бытие Дома делает его обитателей значимыми и самодостаточными, неподвластными разрушительному воздействию стихий. Само перемещение в пространстве - это движение не из Дома, а с Домом. Но происходит это отнюдь не автоматически. Процесс обрастания Домом так же медленен и мучителен, как процесс возвращения в себя после длительного беспамятства.

...Стою под ночным итальянским небом с его низкими звёздами и стараюсь отыскать ту маленькую звёздочку, всегда сопровождавшую меня в Одессе. Либо смотрю не туда, либо мир значительно сместился с оси. Смотрю ещё раз. Ничего нет. Потеря звезды - всё равно, что потеря отражения в зеркале.

Страшно не то, что оставлен дом
И роздано прошлое неизвестно, на чью потребу,
А то, что чувствую себя, как фантом,
Меж созвездий, расставленных по новому небу.
Каждый мой последующий шаг
Всё дальше уводит от привычного ориентира,
А инакомыслящий Зодиак
Переворачивает основы мира.
Закрываю глаза, возвращаю себе небосвод,
Где созвездия - как бесформенные скопления.
Ночью звёзды России не складываются в аккорд,
Коль от каждой отлучают гения.
Итальянское небо, в котором себя не найти,
Хоть возьми телескоп и исследуй квадрат за квадратом.
Так умерший, проплавав ещё в бытии,
Не поняв, что к чему, не расспавшись на клетку, на атом,
Наконец-то умрёт, потрясённый, возле белых зеркал.
Белых-белых, как шок отразившихся близких.
Так и я, задрав подбородок, чтоб исполнить вокал,
В этом зеркале жизни не вижу самой вокалистки.

Помню, как уже будучи в Америке, я послала Инне Богачинской эти стихи, написанные в Италии. Она откликнулась на них с восхищением, а потом часто цитировала строчку из них на свой лад: "меж созвездиями, расставленными по чужому небу".

- Инночка, - поправляла я, - не по "чужому", а по "новому".

- Нет, - отвечала она, известная своей блестящей памятью, - для меня - "по чужому".

И это принципиальная разница в нашем мировосприятии. Я никогда не подхожу к неизвестному с точки зрения оппозиции "свой-чужой". Моему Дому категорически противопоказаны подобные отношения с пространством и временем.

Вообще же, мой Дом - это корабль, плывущий в туманностях и млечностях жизней, однажды посетивших его.

В этом доме,
Как в старинном альбоме -
Много комнат-страниц,
И предметов, и лиц -
Каждый день всех приветствуй и помни.

Он растёт в ширину, высоту и длину,
Этот дом, никогда не идущий ко дну,
Не меняющий курса корабль.
Он несёт в синеву за главою главу,
И покуда живу - он всегда на плаву.
Лишь со мной только встанет на якорь.

Первые месяцы жизни в Америке... Посторонним вход не воспрещён, но от этого не перестаёшь чувствовать себя посторонним или, точнее, - сторонним : ты сторонний наблюдатель, который, хотя, и окружён новой жизнью, но ещё не включён в неё. Ты ходишь по улицам и магазинам, и предметы разглядывают тебя, как диковинку, и хотят познакомиться с тобой поближе, понять, что ты за штука.

Вечер в комнаты уплыл
С видом домочадца.
Ель качнулась у перил,
Думала подняться,
Посмотреть хотя бы раз,
Как живётся там у нас -
В нашем надземелье.
Всё равно, что мир теней,
Не имеющий корней,
Были мы для ели.

...Так и не вошла ко мне.
Равлик-павлик спал в чалме.
Пела церковь на холме.

Ощущение собственной инопланетности было особенно остро в первую зиму, которая лавиной накатила на город, затихший на своём непонятном языке. Был январь, начало года, которое совпало с началом нашего переселения. Мы - переселенцы, блуждавшие по вселенной в поисках своего пристанища. Вот оно, наше пристанище, плотно облепленное то ли снегом то ли инопланетным небом, выпавшим с утра на город. Если бы хоть строчку написать! Тогда бы пристанище медленно стало превращаться в дом. Я знаю, знаю наверняка. Но строчка не пишется. Белизна инопланетного листа погребла все строчки...

Строка не выписывалась,
а разглаживалась вдоль,
Как график затухающего сердца,
И предметы в комнате умножались на ноль
Их бессловесного владельца.
Начинался снегопад
На планете Нептун.
Подгулявший прадед
Залезал в карету.
Астроном
С расстояния в тысячу лун
Наблюдал за ним
И стряхивал сигарету.
Пепел скапливался
На поверхности Земли,
И ветер сдувал его в открытое пространство,
Засыпал планеты и наезженные колеи,
Для воскресших не оставляя шанса.
Комната зияла посреди миров,
Как след от недавнего инфаркта
В результате нерассчитанной розы ветров
В середине марта.
Хлопья мельчили под фонарём,
Словно поколения под оком истории,
И восстанавливались в конус, остриём
Направленный в пол обсерватории.
Ветер целился, как старомодный актёр,
И повышал нарочито голос
Перед тем, как дунуть в упор
В пепловидный конус.
И хозяин дома приникал к стеклу,
Когда ветер атаковывал дом с фасада,
И представлял кого-то,
Кто катил во мглу
Инопланетного снегопада.

Фантасмагория продолжалась. Лето накатило той же сумасшедшей лавиной, что и зима, с той только разницей, что лавина состояла из ярких цветений и огненных насекомых, облепивших окна и деревья, и плотных небес, выкачавших воздух из лёгких покрытого испариной города.

Ныряет ночь
В узорах и изломах
Под тяжесть разодетых насекомых.
Пан-бархатом обшитое крыло
Дородной бабочки даёт внезапно промах
И возмущённо бьётся о стекло.
Феерии бессчётных светляков,
Что мчатся на огни особняков,
И разлетаются на мелкие осколки,
И сыпятся на травы и на ёлки.
Достигнуты заветные места.
Но как же и кому досталась та,
Другая жизнь, в нехитром до-мажоре
Проигранная запросто, с листа?
Опасный аромат любви и скорби
Разлит по дому, и жуки-гиганты
Штурмуют окна замкнутой веранды,
Запаянной, с их точки зренья, колбы,
Откуда ты, должно быть, происходишь -
Второй судьбы искусственный зародыш.

Ощущение искусственности собственного второго зарождения не покидало в течение всего года и закончилось только с приездом отца, когда вдруг пришло осознание, что это всё незаметно стало домом, по комнатам которого теперь нужно провести его, вновь прибывшего. Новое лето уже не было столь оглушительным, оно больше не накатывалось на Дом в стремлении снести его буйностью форм и красок. Дом постепенно прорастал корнями в новую почву, в которой зарождалась красота.

Настежь окна. В комнате прохлада.
По ту сторону большого дома -
Пекло, раскаленный блок фасада
И травы горелая солома.
За окном блуждает сад по стенам
Крохотного дачного квадрата,
По зелено-золотистым венам
Льется магма солнечного яда.
Слепо разбегаясь, с долгим соло
Хлещет муха по оконной раме.
Будто дети, разыгрались пчелы
Возле чашки и горшков с цветами.
Полумрак в зашторенной гостиной,
Чуть скрипят рассохшиеся стулья,
И на полке Бог с лозою винной
Пролил кубок на венок июля.

На новой земле мир пошёл навстречу Дому, а Дом - навстречу миру. Помню, как-то раз мы гуляли с мамой по парку в Филадельфии, и она вдруг стала рассказывать о том, как, будучи ребёнком, лежала в траве и представляла себе тайную жизнь цветов и насекомых, придумывая различные истории с приключениями и интригами. Это был момент, перевернувший моё видение мамы. Как в сказке о золотом ключике, за привычной картинкой очага оказалась дверца, ведущая в мир неведомый...

Что остаётся в памяти, после того, как наши родители покидают нас? Внешние эпизоды? Да, и они дороги нам, поскольку слиты с нами, нашим детством, юностью и взрослением. Но ведь помимо внешних событий, помимо привычных вопросов об учёбе, работе, а позже - внуках, было ещё что-то, вернее - ещё кто-то, созерцающий звёзды и морские приливы, и уносящийся мыслью за пределы обыденного...

Когда-то Наталья Васильева, литературный критик, заметила, что в моём творчестве много метафор, связанных с миром насекомых и трав.

- Откуда это? - поинтересовалась она.

- Не знаю, - пожала я тогда плечами.

А теперь вот волшебная дверца отворилась, и я оказалась на нашей с мамой изумрудной планете с бархатными бабочками и прозрачными стрекозами, и случилось это после того, как я начисто отказалась обсуждать житейские темы во время нашей прогулки... Так я обрела ещё одну комнату своего Дома - самую драгоценную.

Посвящается маме

Цветы, уют, твоя рука,
Стихов листающая томик.
Как это просто всё, пока
Со мною движется бок о бок.
И буднично звучат слова,
Привычны все твои заботы.
Я знаю всё, чем ты жива.
Но значит ли, что знаю, кто ты?
О, связей родственных тупик,
Зацикленность на ежедневном,
Обыденности жёсткий лик,
И быт общений, ставший пленом!
Окаменевшие черты
Знакомых, но давно не близких,
Слагают царство обелисков.
А я хочу туда, где ты,
Чтоб головою к голове,
Прищурясь, сквозь росы обломок,
В чьей призме слиты мать, ребёнок,
Владеть вселенными в траве.

Наверное, это и есть самая большая близость - слушать мир на одной волне. Это то, что делает дом - Домом, невзирая на перемену места и образа жизни.

Перемена места - что перемена погоды.
Переживаешь не перелёт или переезд.
Переоценка бывшего - вот роды,
Которыми завершается собственный арест.
Это - внутреннее предоление пространства,
Как движение к Шамбале или Исход,
Или переход из язычества в Христианство,
Или наоборот.
Это путь растения
От озёрной кувшинки до Лотоса,
Путь сомнения -
От клокота крови до Голоса,
Путь свершения -
От "аз-буки-веди" до Логоса.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 23(308) 13 ноября 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]