Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 23(308) 13 ноября 2002 г.

Александра РАСКИНА (Луизиана)

С другой планеты

Что нас с Лидой объединяло? Многое. Филфак, лингвистика, служба, общие друзья, английские книжки... Но прежде всего - детство. Очень домашнее, с бабушками и дедушками. С родителями, которые "занимались нашим воспитанием" (неважно, что лидины родители были в разводе. Присутствие каждого из родителей в нашей жизни чувствовалось ежечасно). С книжками и болезнями. Мы читали, болея, и болели, читая. Мы болели, а родители, бабушки и дедушки за нас тревожились.

В школе вся эта домашняя атмосфера чувствовалась. Она как-то за нами стояла. И нас обеих в школе дразнили. Лида рассказывала, что её в первом классе дразнили так:

Папочка, мамочка,
Ушко болит.
"Вызовите доктора", -
Няня говорит.

В моём детстве такой дразнилки не было, но "ушко болело" часто и сильно, и доктора вызывали. Когда мне было 6 лет, родители вызвали знаменитого отоларинголога профессора Фельдмана. Я помню его до сих пор. Семейная легенда гласит, что он осмотрел меня и сказал, что каждый год, пока мне не исполнится 9 лет, в конце февраля - начале марта (!) у меня будет воспаление среднего уха, а потом всё пройдёт. И так всё и случилось. Я потому это так подробно рассказываю, что сюжет этот переходит к делу врачей и понадобится мне впоследствии для разговора о лидином отце Владимире Яковлевиче.

Итак, январь 1953 г. Мне ещё нет 11 лет. Прихожу я в школу, и в раздевалке Наташа Ш., дочь мидовского работника, кричит мне со злорадством (которое я осознала много позже): "Слыхала - евреи, врачи, шпионами оказались!" Я, надо сказать, совершенно не приняла это на свой счёт, а заинтересовалась и прочла газету. Газета произвела впечатление, особенно знакомая фамилия Фельдмана. С ума сойти: шпион, убийца, а я его знаю! Я пошла поделиться с мамой1 , но мама оборвала меня сразу: сказала, что ей на эту тему говорить неприятно. Ну, тогда я к папе2: смотри, мол, папа, профессор Фельдман оказался шпионом и убийцей. А ведь он к нам приходил, он мог меня убить! Папа поморщился и сказал: "Ты видишь, что здесь написано? Крупных партийных работников и членов правительства. Кому ты нужна, убивать тебя?!"

Помолчал и с усилием добавил: "И, пожалуйста, не болтай об этом в школе". Вот в такое время мы с Лидой росли. Я была маленькая и очень разговорчивая, и мне до поры, до времени не объясняли, что происходит. Сестре моей, старше меня на 5 лет, - объясняли. Думаю, что Лиде, которая была ещё моложе меня, тоже вряд ли говорили всё как есть. Но вот Евтушенко 3 на вечере памяти Владимира Яковлевича вспоминал, что он, Евтушенко, поверил тогда "Правде", а Владимир Яковлевич объяснил ему, что это всё ложь и врачи невиновны. Сколько лет тогда было Евтушенко? 18? Конечно, не ребёнок уже, но ведь не сын, не брат, чужой человек... Свидетельствую, что для того времени это был поступок из ряда вон выходящий. Но Владимир Яковлевич весь был такой - из ряда вон выходящий. Причём нельзя сказать, что он ничего и никогда не боялся. Уже позже, и не в такие грозные времена, в 1958 г., когда начали травить Пастернака, он не решился отправить ему по почте сочувственное письмо, а поехал и опустил письмо в почтовый ящик. Владимир Яковлевич сам написал об этом.4 Ему было нужно об этом рассказать. Его вообще очень раздражали разговоры о том, что чуть ли не все всё понимали в 30-х годах, или что уже в хрущёвские времена всеобщему страху пришёл конец. Владимир Яковлевич считал необычайно важным, чтобы эпоха в этом смысле отражалась в воспоминаниях адекватно: нет, не все всё понимали, и нет, не прошёл страх сразу после смерти Сталина. Сложнее всё это было.

Возвращаюсь к лидиному детству и болезням. Когда я познакомилась с Лидой, уже во взрослом возрасте, она была убеждена, что от человека, от его воли, от психологического настроя зависит, чуть ли не полностью, - заболеть или нет. Она рассказывала, что в 14 лет, когда отец и мать тянули её в разные стороны, и ей надо было решать, с кем жить вместе, а кого обидеть, ей было так это тяжело, что она подумала: "Господи, вот бы заболеть и лечь в больницу на год!" Через несколько дней у неё обнаружили туберкулёз, и её на год положили в туберкулёзный санаторий. 5 Помню рассказ, как, когда через год её выписывали (ей, соответственно, было уже 15), Владимир Яковлевич спросил врачей, можно ли Лиде пить. - Что пить? - Ну, как что? Водку, вино... - Да зачем же вам это знать, ей всего 15 лет! - Ну, как это зачем? Она взрослая уже девушка, будет ходить во всякие компании, там может быть вино, я должен знать, что ей можно, чего нельзя и как её ориентировать.

Владимир Яковлевич оказался тут сильно впереди своего времени. На дворе был 1959 год, и врачи его не поняли. Но это так, к слову. Возвращаюсь к власти человека над своим организмом. Вера в эту власть возникла у Лиды, я думаю, под большим влиянием отца. Когда-то, ещё в юности, у Владимира Яковлевича были какие-то проблемы, и он пошёл к психиатру. Лекарств психотропных тогда, в сущности, не было, и психиатр в основном долго и серьёзно с ним разговаривал. И сказал, в частности, примерно следующее: "Ваше психическое здоровье зависит от вас самого. Хотите быть здоровым - работайте для этого, старайтесь, никто другой вам не поможет. А захотите быть больным - будете больным!" Этот разговор произвёл на Владимира Яковлевича огромное впечатление (талантливый, видимо, был психиатр!), и он жил всю жизнь, руководствуясь этим принципом.

Несомненно, именно тема болезни и борьбы человека с ней привлекала Владимира Яковлевича к роману "Как закалялась сталь". Не борьба же с оппозициями в самом деле! Лида говорила, что Владимир Яковлевич считал эту книгу совершенно замечательной и уверял, что она входит в число 10 книг, которые каждый на своем веку должен прочитать. Большой соблазн, конечно, с порога эту идею отвергнуть. Я лично не помню из этого романа ни одной конкретной детали (хотя честно всё прочла, когда его проходили в школе), кроме магического сочетания "строительство узкоколейки". Я даже не уверена, что я знаю точно, что такое узкоколейка. И тем более не помню, как её строили. Но я помню, что это надо было совать в ответ на любой вопрос по этому роману.

Новое отношение к труду советского человека? - Строительство узкоколейки! В каких эпизодах романа проявляется активная жизненная позиция героя? - Буквально во всех эпизодах, например, строительство узкоколейки. И т. д.

Но я знаю, что Владимир Яковлевич был особенным читателем, глубоким и пронзительным. И часто видел в тексте то, что другим недоступно. И я верю, что раз Владимир Яковлевич так относился к этой книге, значит, по крайней мере, что-то в ней есть, кроме строительства узкоколейки.

Относительно влияния на Лиду взглядов отца. Это ещё одна вещь, которая нас объединяла. Хотя в нашей жизни была велика роль обоих родителей, но для Лиды главным моральным авторитетом на всю жизнь оставался отец, а для меня - мама. И обе мы, будучи уже взрослыми, а потом даже и не очень молодыми женщинами, могли (иногда и в не очень знакомой компании) в качестве аргумента в споре вдруг сказать: "А вот мой папа говорил...", "А вот моя мама считала..." Людей это удивляло, кое-кто пожимал плечами. Я это в конце концов заметила и стала себя останавливать. Думаю, что и Лида чувствовала реакцию собеседников, но она сознательно не хотела к ним приспосабливаться. И люди иногда считали её из-за этого наивной, не до конца выросшей.

А уж как бы это выглядело в Америке - страшно подумать! Там считается нормой быть с родителями в пожизненном конфликте, не соглашаться с ними ни в чём и все делать им наперекор. Могут американцы по этому поводу над собой и пошутить. Скажем, женщина говорит что-нибудь вроде "Вот уже десять лет, как мама умерла, бедняжка, а я всё ещё ношу красное, потому что она считала, что мне это не к лицу". (Эта фраза действительно была произнесена в моём присутствии. Кто знает, может, это и не шутка вовсе.) Такой способ мышления свидетельствует, по их мнению, о зрелости. Пресловутая эта "maturity", о которой американцы начинают заботиться с младых ногтей.

Надо сказать, что то, что "папа говорил" Лиде, звучало часто очень отточено, как максима. И папа умел сформулировать, и дочка умела передать. Как звучала максима по поводу вранья, я уже говорила. 6 Запомнился ещё такой эпизод. Когда Лида кончила университет, в аспирантуру её не взяли. Для неё - не было места. Были какие-то аспирантские места не в университете, в других учреждениях, но Лиде с её пятым пунктом (да, может, и любому человеку просто с улицы) соваться в эти учреждения самой было бессмысленно. Вот если б этим занялся кто-то из знающих Лиду преподавателей... Но, как пишет о Лиде В.А.Успенский в некрологе, "потенциал её раскрывался медленно"; и никто, ни тогда, ни позже, лидиным устройством в аспирантуру заниматься не собирался. Я, помню, говорила тогда с некоторыми людьми по этому поводу, но безрезультатно. Мне лично лидин потенциал был ясен, и ясно было, что быстрее всего он раскроется в аспирантуре. Меня вся эта ситуация огорчала, и я в разговоре с Лидой посетовала, что, мол, такие-то люди и то должны бы, и это, а вот не делают. На что Лида ответила: "А ты знаешь, мне папа как-то сказал: "Имей в виду: тебе никто ничего не должен!" И она действительно имела это в виду. По крайней мере, старалась.

А жить по максимам Владимира Яковлевича было довольно трудно. Иногда просто невозможно. Слышала я изречение, не помню чьё: "Все евреи - либо лавочники, либо с другой планеты". Боюсь, что "это утверждение, вообще говоря, неверно". А верно другое, гораздо менее эффектное и более тривиальное: бывают люди-лавочники, а бывают - с другой планеты. Так вот, похоже, что Владимир Яковлевич был "с другой планеты". Даже и внешне. Ему совершенно всё равно было, что на нём надето. Кроме того, зимой он ходил без пальто: надевал пиджак на свитер. После того, как к нему несколько раз подходили на улице милиционеры и просили предъявить документы - настолько он "не вписывался", - Владимир Яковлевич стал, выходя на улицу, брать с собой членский билет Союза писателей. Поэтому так быстро узнали родные, когда в 1982 г. произошло несчастье, и его, бегущего, сбил велосипед. Кто ещё берёт с собой документы, отправляясь "бежать трусцой"!..

Помню, как-то у Лиды на дне рождения заговорили про джинсы, какие, мол, они, сволочи, стали дорогие. Не всё же о духовном да о высоком - надо и передышку себе дать! И вдруг Владимир Яковлевич заявил: "Раньше, когда джинсы стоили 5 рублей, я их покупал, а теперь, когда они стоят 17, - я их покупать перестал!" Все, как поётся в песне Галича, "прямо так и ахнули", ибо джинсы давно уже стоили 100, а то и 120 рублей. Надо сказать, что Лида в этом плане от Владимира Яковлевича существенным образом отличалась: она крепко стояла на земле и "знала, что к чему и что почём, и очень точно".

Когда Владимира Яковлевича уже не было в живых, Лида сказала как-то, что Володя, её муж, и Владимир Яковлевич были в чём-то очень похожи. Я спросила - в чём же. Лида ответила: "Ну, например, оба никогда не соглашались торговаться на рынке". В общем, если и не оба с другой планеты, то, по крайней мере, оба - не лавочники...

К 60 годам Владимир Яковлевич стал оформлять себе пенсию. Ему посоветовали подобрать себе ещё справок о заработках, а то пенсия получится очень маленькая: всего 45 рублей. Владимир Яковлевич сказал: "А мне больше и не нужно".

Я не пишу, чем Владимир Яковлевич занимался, как жил - про это напишут его родные и друзья. Я пишу о том, что видела сама или слышала от Лиды. Лида, скажем, огорчалась, что Владимир Яковлевич, которому надо было бы писать, читать, думать, рассказывать другим людям, что он думает, - должен, например, носить вещи в химчистку. А Владимир Яковлевич, между прочим, ходил в химчистку совершенно безропотно. И вообще не уклонялся от семейных обязанностей. И был стержнем жизни своей семьи. При том, что он был "с другой планеты", всё это, по-моему, сродни героизму.

На похоронах Владимира Яковлевича один наш общий друг сказал мне: "Господи, как жаль Владимира Яковлевича! Уж лучше бы кто-нибудь другой из моих друзей умер!" Я что-то пробормотала вроде "Да как вы можете такое говорить, да что за идея!" и т.д. Но потом подумала, что вряд ли он взялся бы назвать, кого именно из своих друзей он готов был отдать на заклание, а просто несправедливость (или, может быть, неисповедимость) этой смерти не даёт нам всем покоя. И что просто он так, несколько неуклюже, пытается выразить то, что мы чувствуем все...

1996


1 Фрида Абрамовна Вигдорова (1915 - 1965), писательница.

2 Александр Борисович Раскин (1914 - 1971), писатель.

3 См. Е.А.Евтушенко, "Выступление на вечере памяти В.Я.Барласа (ЦДЛ, 26.04.1985)".

4 В.Я.Барлас, "О Пастернаке", "Нева" # 8 за 1980 г., стр. 186-195.

5 Небольшое отступление по поводу этого туберкулезного санатория. Я помню с детства: то папа, то мама говорят, что едут в какой-то туберкулезный санаторий встречаться с детьми, которые там живут и учатся месяцами, а то и дольше. Родители мои нечасто ездили выступать куда-то - это отвлекало от работы, - но в этот туберкулезный санаторий всегда сразу же соглашались ехать: во-первых, дети, да ещё больные, а во-вторых, какая-то там очень, они говорили, была хорошая воспитательница, она всё делала, чтоб ребятам скрасить как-то их жизнь, чтоб они не чувствовали себя заброшенными, - и старалась, чтобы к ним приезжали разные люди для общения, которые могли что-то интересное рассказать или показать.

И вот оказалось, что когда Лиду там лечили, и папа, и мама мои туда приезжали, рассказывали что-то, читали свои вещи, дарили книжки. Лида прекрасно обоих запомнила, и у неё остались от тех времен и книжки с авторскими надписями - ей, Лиде, лично.

Она рассказала мне это в 1971 году, когда обоих моих родителей уже не было в живых, и меня это потрясло: это было как привет от них. А если прибавить, что я с детства помнила про этот санаторий, и как они туда ездили, то всё вместе создавало ощущение, что мы с Лидой ещё вон когда были знакомы... Именно после этого её рассказа мы и стали дружить особенно близко.

Ощущению, что мы были знакомы со школьных лет, помогали и лидины рассказы о детстве-отрочестве. Например, обе мы помнили в деталях поход в 1954 году в Центральный Детский театр на спектакль "В добрый час!" по пьесе Розова. Наше поколение и те, кто старше нас, помнят, каким огромным событием был этот спектакль. Наша семья отправилась в театр в полном составе, Лида - с папой. Кто знает - может, мы были там в один и тот же вечер!

Лиде, кроме самого спектакля, запомнилось, что папа велел ей даже в театр идти всё в тех же чулках в резиночку, не позволил надеть взрослые - не капроновые (боже упаси!) - эластичные? фильдеперсовые? Какие слова были...

Я вспомнила этот лидин рассказ, когда прочла её записки об отце, где она поминает чулки в резиночку. Кто б мог подумать, что образ этих несчастных чулок будет нас сопровождать всю жизнь!..

6 Владимир Яковлевич, в частности, говорил: "Нельзя врать своим, врать из корысти и врать по мелочам". Его друг, критик Лесневский, написал ему на день рожденья шутливый монолог как бы от его (В.Я.) лица под названием "Барласолог". Там были такие строчки: "И вот я вру только по-крупному, только чужим и только бескорыстно"

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 23(308) 13 ноября 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]