Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 23(308) 13 ноября 2002 г.

Анна ПОЛИТКОВСКАЯ (Москва)

Все ли мы сделали, чтобы помочь избежать жертв?

Всё главное лично для моей роли в этой драме началось 25-го днем - около двух. В 11.30 я впервые поговорила с теми, кто захватил заложников, по мобильному телефону - и они согласились встретиться. В 13.30 прибыла в штаб по проведению операции... Наконец, подвели к черте у кордона из грузовиков. Сказали: "Иди, попробуй. Может, удастся..." Со мной пошел доктор Рошаль. Протопали до дверей, не помню как: страшно. Очень. И вот, мы входим в здание. Kричим: "Эй! Кто-нибудь!" В ответ - тишина. Такое ощущение, что во всем этом здании - ни души. Я кричу: "Я - Политковская! Я - Политковская!" И медленно поднимаюсь по правой лестнице - доктор говорит, что знает, куда идти. В фойе второго этажа опять тишина, темнота и холодно. Ни души. Кричу опять: "Я - Политковская!" Наконец от бывшей барной стойки отделяется человек. На лице - неплотная черная маска, черты лица вполне различимы.

Я прошу разрешения сесть на единственный стул посреди фойе, метрах в пяти от барной стойки, потому что ноги ватные. Разрешают сразу. Подошвы туфель скользят по какой-то раздавленной на полу красной гадости. Осторожно всматриваюсь в этот жуткий низ, потому что очень боюсь показаться слишком любопытной, но еще сильнее боюсь встать ногой в застывшую кровь. Но, слава богу, это какая-то бывшая сладость. Может, фруктовое мороженое. Дрожь чуть отступает, раз не кровь.

Ждем минут двадцать - это послали "за старшим". Пока он всё никак не идет, сверху, с балкона, то и дело свешиваются головы в масках. Одни маски - полные, закрывающие лица так, что невозможно определить черты лица. Другие - легкие, как у первого, стоявшего за стойкой.

- Это ты была в Хотунях? - спрашивают головы.

- Я.

"Головы" довольны. И эти Хотуни (село в Веденском районе), получается, как мой пропуск сюда: была - значит, можно поговорить.

- А вы откуда? - задаю вопрос тому, кто за стойкой.

- Я - из Товзени, - отвечает. - Тут много из Товзени и вообще из Веденского района.

Следует непонятное месиво творящейся трагедии: одни "маски" приходят, другие уходят - уплывающее в никуда время сжимает сердце дурацкими предчувствиями... А "старшего" все нет. Может, нас сейчас просто расстреляют?

Наконец выходит человек в камуфляже и с полностью закрытым лицом, коренастый, нехудой и с точно такой же выправкой, как у наших офицеров-спецназовцев, обращающих серьезное внимание на физподготовку. Говорит: "За мной". Ноги совсем подкашиваются, но бреду. Выясняется, что это и есть "старший".

Мы оказываемся в грязной бытовке при разгромленном буфете. Сзади - кран с водой. Кто-то ходит за спиной, я поворачиваюсь; понимаю, что это выглядит нервно, но... Куда деваться? Можно подумать, у меня есть опыт общения с террористами в экстремальных условиях... Возвращает к холодному рассудку сам "старший":

- Не смотреть назад! Со мной разговариваете, на меня и смотрите.

- Кто вы? Как вас называть? - спрашиваю, не слишком надеясь на ответ.

- Бакар. Абубакар.

Маску он уже поднял на лоб. Лицо - открытое, скуластое, тоже очень милитаризованно-типичное. На коленях автомат. Лишь в самом конце разговора он положит его за спину и даже извинится: "Я так привык к нему, что уже не чувствую. И сплю с ним, и ем с ним, всегда с ним". Да и без этих объяснений уже все вижу: он из поколения тех чеченцев, которые воюют всю свою жизнь.

Есть такое поколение современных чеченцев: Бакар - из тех, кто десять последних лет не знал ничего, кроме автомата и леса, а до этого только и окончил, что школу, и так, постепенно, жизнь в лесу для них стала единственной, какая вообще возможна. Судьба без вариантов.

В моем списке - пять пунктов просьб: пища для заложников, предметы личной гигиены для женщин, вода, одеяла. Забегая вперед: удастся договориться только о воде и соках. В том смысле, что я буду их носить, кричать снизу, что принесла, и тогда меня будут пускать.

Начинаю спрашивать: чего они хотят? Но политически Бакар сильно "плавает". Он - "просто воин", и больше ничего. Он объясняет, зачем ему все это и почему, длинно и нечетко, и из этого можно выделить четыре пункта. Первый: Путин должен "сказать слово" - объявить об окончании войны. Второй: в течение суток продемонстрировать, что слова не пустые, - например, из одного района вывести войска.

Мой мозг трудится над непосильной проблемой, как максимально облегчить участь заложников, раз уж они согласились говорить со мной, но и достоинство не потерять, - и пробуксовывает, увы. Чаще я не знаю, что говорить дальше, и лепечу какие-то глупости, только бы Бакар не сказал: "Все!" - и я бы ушла ни с чем, не выторговав ничего...

Так подходим к третьему пункту "их" плана. Тут как раз Бакару на мобильный звонит Борис Немцов. Этот аппарат боевики изъяли у одного из заложников, музыканта "Норд-Оста", и теперь ведут по нему все свои разговоры. На этот же мобильный после Немцова Бакару позвонят "из дома" - из Веденского района Чечни.

Бакар, разговаривая с Немцовым, начинает сильно нервничать. Позже он станет мне говорить, что Немцов, мол, его водит за нос, вот сказал накануне, что война в Чечне может прекратиться, а зачистки сегодня, 25 октября, возобновились... И тогда я спрашиваю:

- А кому вы поверите? Слову кого с подтверждениями о выводе войск вы доверяете?

Оказывается, лорду Джадду.

И переходим к "их" третьему пункту. Он прост: если будут выполнены первые два, заложников они отпустят.

- А сами?

- Останемся воевать. Примем бой и умрем в бою.

- А вы, собственно, кто такие есть? - сказала и испугалась: "Господи, я что-то осмелела!"

- Разведывательно-диверсионный батальон.

- Весь тут?

- Нет. Только часть. У нас был отбор для этой операции. Взяли лучших. Так что умрем мы - все равно будет кому продолжить наше дело.

- Подчиняетесь Масхадову?

Вижу замешательство и снова - крайнее недовольство. Сбивчивые объяснения можно свести к формуле: "Да, Масхадов - наш президент, но мы воюем сами по себе".

Собственно, это подтверждение самых плохих опасений: отряд - из тех, кто сами по себе в Чечне. У них - своя автономная война, и она предельно радикальна. И плевать по большому счету они хотят на Масхадова - за то, что он не радикален.

Бакар добавляет от себя много сильных фраз: "Полтора года люди просились, чтобы стать камикадзе и сюда прийти", "Мы пришли умирать"...

Собственно, я и не сомневаюсь, что тут обреченные и готовые умереть, унося с собой столько жизней, сколько сами и захотят.

- Можно поговорить с заложниками?

- Нельзя. Нет. - Но через пять минут - "брату", сидящему у меня почти за спиной: - Приведи, ладно.

Тот выводит из зала перепуганную красивую девушку Машу. Она ничего не может сказать от ужаса и слабости - заложники ничего не ели.

Бакар раздражен ее лепетанием и велит ее увести: "Давай другую, постарше". Пока "брат" ходит в зал и обратно, Бакар объясняет, какие они тут благородные. Мол, вот сколько тут красивых девушек в их власти - а Маша действительно очень красивая, - но только желания у них нет, все силы отданы борьбе за освобождение своей земли. Я так понимаю его слова, что я еще и должна быть ему благодарна, что Машу они не изнасиловали.

Чуть-чуть говорим о морали и нравственности, если так можно выразиться.

- Не поверите, но морально мы чувствуем себя тут лучше, чем за все три года войны. Мы, наконец, делаем дело. Мы - в своей тарелке тут. Нам лучше, чем когда-либо. Нам будет хорошо умереть. То, что мы приняли участие в истории, - большая честь. Не верите? Вижу, что не верите.

А я очень даже верю. Уже год, как эти разговоры идут в военно-чеченской среде. На фоне бездействия виртуального Масхадова многие боевые отряды просидели всю зиму в лесу и дошли до ручки: и выйти нельзя, и воевать не получается, надо что-то предпринимать, а приказа от главнокомандующего нет... По мере роста этих настроений отряды или распадались, или радикализировались, параллельно фактически начиная самостийную войну, где Масхадов - никакой не авторитет.

Мы договариваемся, что я сейчас займусь тем, что буду носить в здание воду. Бакар неожиданно добавляет от себя: "И соки можете принести".

- Для вас?

- Нет, мы умирать готовимся, мы ничего не пьем, не едим. Для них.

- А может, еды? Хотя бы детям.

- Нет. Наши голодают, вот пусть и ваши будут голодать.

Этот день в истории заканчивался. Дальше был штурм. А я теперь все думаю: все ли мы сделали, чтобы помочь избежать жертв? Большая ли это "победа" - 119 жертв (до больниц)? И была ли лично я кому-то нужна со своими соками и попытками на краю пропасти?

Мой ответ: нужна. Но сделали мы не все.

Потому что очень многое у нас впереди, несмотря на то, что слишком многое у нас позади. Трагедия "Норд-Оста", родившаяся не на пустом месте, - не конец.

©"Новая газета"

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 23(308) 13 ноября 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]