Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 22(307) 30 октября 2002 г.

Шуламит ШАЛИТ (Израиль)

"Эй, возьмите меня с собой!"

M.Кульбак

Моше Кульбак не ставил перед собой задачу написать песню. Но, начиная сочинять лирические стихи, заметил, что пропевает их, и, если не находится, не складывается мелодия, стих не идёт. Может, поэтому даже в простеньком, шутливом стихотворении Моше Кульбака слышна песенная интонация и невольно поддаешься ее обаянию:

Милая, нежная, славная -
Вам не найти такой девушки.
Что твои глазки испуганы,
Пташка моя ненаглядная?

Светлое нежное облачко -
Любушки волосы мягкие.
Будем играть мы в считалочки,
Ну, подставляй губки алые...

С этих незатейливых строф мне и хочется начать рассказ о еврейском поэте, писателе, драматурге Моше Кульбаке.

Говорят, что и его собственное чтение завораживало. Один из учеников Кульбака, Перец Миранский, оставил об этом письменное свидетельство:

...Вот Кульбак читает, мой мудрый наставник,
Стихи озаряя своим обаяньем,
Он словом играет, он слово ваяет...

...И вот мы язык понимать начинаем
Деревьев и ветра, потока речного...

(Пер. Р.Баумволь)

Герой одной из поэм Моше Кульбака так обращается к реке:

Я - влага, влага грустная, как ты!
В тебе, наверно, плещут серафимы
Там, где в росе спит тишина твоя
Под вербами кривыми...
Ты из каких лугов пришла сюда?
Какие дали ждут тебя в тумане?
Ты нежность непорочная, вода,
О, музыку творят из этой ткани...

Скорбный, одинокий, идет наш герой через лес, вдоль речки, сквозь множество звуков, вот он входит в село, а там:

... поет крестьяночка, и кто-то
Бренчит на мандолине...
С пылающего неба пышет зной,
Звенит песок. Недвижны ветви в сини.
Ростки пускает каждый кол сырой,
Гудит листва на вязе, на рябине...
Поет крестьяночка, и кто-то
Бренчит на мандолине.

Все сущее на свете пронизано музыкой. И сам поэт ею пропитан, впрочем, какой же поэт не любит природы и музыки? И все-таки Кульбак как-то особенно тесно сливается и с природой, и с музыкой и от нас требует:

Так слушай же: тут каждый прут - свирель,
И скрипка - каждый камень возле шляха;
Звенит лемех в полях, где вешний хмель,
Блестит на грядке заступ, словно бляха;
В кустах простую песенку свою
Поет простая птаха...

(Пер. Р.Морана)

Другое время года, другие звуки, цвета, ритмы...

Дрожат снеговые равнины, и пальцы луны
Ощупывают лихорадочно поле.
Всклокоченный лес из холодной торчит глубины.
Одинокие перышки вьются слетая, слетая...
Далеко-далеко, где снежная заметь сухая...

(Пер. Р.Морана)

И переводить его будут с любовью - Семен Липкин, Юлия Нейман, Рахель Баумволь, Юлиус Телесин, Р.Моран... Поэт об этом не узнает... Он не узнает многого - ни хорошего, ни плохого - он уйдет из жизни в 41 год. Он не узнал, что 5 ноября 1937 года, вскоре после того как его осудили, арестовали и его жену, Зельду, а детей, и старшего 11-летнего Элю, и младшую 3-летнюю Раю, разбросали по детдомам.

И она, его Зельда, хоть и прожила еще целую жизнь, до 1973 года, так и не узнала ни как, ни когда и ни где он погиб. После 8 лет ссылки и еще года на поселении, она вернулась в Белоруссию и, преодолевая страх, стала добиваться истины, каких-нибудь документов, добралась даже до Москвы и там ей цинично бросили: "Июль 40-го Вас устраивает?" Что она ответила? Молча кивнула. Да, ее устраивало. Хоть какая-то определенность. И во все книги и энциклопедии вошла эта дата смерти - 1940 год, иногда, правда, под вопросом.

Должно было пройти более полувека, пока его маленькая Рая, а когда выросла - Раиса Моисеевна Кульбак-Шавель, получила эту страшную бумагу:

"...сообщаю приговор приведен в исполнение 29 октября 1937 года... Ранее сообщенные сведения вымышленные. О месте захоронения сведений не имеем."

Но жители села Куропаты, что под Минском, говорили, что мальчишками, в 30-е годы, слышали тут выстрелы, а некоторые в щели заборов видели, будто людей ставили в затылок друг к дружке и одной пулей двоих... Вот и стали ездить в эти Куропаты Рая и ее муж Макс, ведь и он не знает, где расстреляли Авраама Шавеля, его отца.

Дошла до Израиля книга О.Аврамченко и П.Акулова, минского издательства, год 1993-й: "Тайны кремлевского двора. Хроника кровавых событий". Есть там рассказ о поэте Изи Харике. Его, связанного, он сошел с ума, волочили по коридорам, а потом забросили в пасть "черного ворона". Среди тех, кто его "не сразу, но узнавали", назван Моисей-Моше Кульбак. Для Раи это еще одна ниточка. Она выписала несколько фраз: "Черный ворон" рванул с места и, набрав скорость, выбрался на Логойское шоссе. Скоро свернул налево, в то место, которое весенней порой сплошь желтыми цветами усыпано: ученые люди их прозывают лютиком едким, курослепом, слепотой куриной. А здешний народ те же цветики кличет куропатами." Не зря, получается, душа тянула в те Куропаты?

"Мы воем на развалинах системы" - писал когда-то Кульбак про совсем другие времена. Но и мы "воем на развалинах системы", узнавая все новые и новые подробности о том, как убивали цвет нашей культуры вообще и еврейской в частности. Его убивали на лоне природы. Думал ли он в свой последний час, что природа тут ни в чем не виновата? Она была безучастна и как всегда, особенно осенью, прекрасна. Моше Кульбак, родившийся в этих местах, так пронзительно любил ее. Вот утро:

Травы пахнут, сияют и плачут от счастья и воли.
Тают клочья тумана - сны трав и дерев - над лугами...

А вот и вечер, нет, уже ночь:

Слышно было, как движутся звезды, чтоб ярче гореть,
Словно теплый напев, к ним дымок поднимается зыбкий.
Или там, наверху, небеса - как дрожащая сеть,
И, как звезды, искрятся, шевелятся светлые рыбки?
...Вдруг зеленая звездочка вздрогнула, как светлячок,
В синеве свой полет обозначила, быстрый, блестящий, -
Будто искра внезапно покинула синий зрачок,
И упала, пылая, звезда в многолиственной чаще.

(Пер. С.Липкина)

Песня "Штерндл" ("Звездочка") - первое, опубликованное в 1916 году в Вильне (Вильнюс), стихотворение Кульбака. Сам он жил тогда в Ковно (Каунас). Хотя у него для многих стихов были свои мелодии, но никто ведь за ним не записывал, а вот эта распространилась на ту мелодию, которая звучала в нем, когда рождалось стихотворение. Кому-то он ее напел, и она отделилась и отдалилась от него. Когда же в 20-м году он окажется в Вильно (Вильнюс), его песня и там будет у всех на устах, а пишут - музыка народная.

"Штерндл" - стихотворение-пророчество. Он обращается к Звездочке: "будь мне посланницей, упади в мое местечко; там, одна-одинешенька сидит у темного окна, в грусти и заботах моя жена; подбодри ее, посвети в ее окошко; спроси, что делают дети; скажи, что я плачу и целую их письмецо, скажи, чтоб не жалели Янкеле, надо отдавать его в хедер, пусть учится, хватит его баловать..." И такая странная концовка для 20-летнего поэта, открытого радости (совсем недавно он сказал: "Я пою, и смеюсь, и хмелею.../ Вся вселенная стала моею"): "пусть его Янкеле как следует выучит кадиш, может, скоро ему придется... кто знает... но, может, Всевышний сжалится..."

В одном более позднем стихотворении он снова обратится мыслью к ребенку, уже конкретно к своему сыну:

А ночь-то какая! Играет небесная синяя скрипка
И снежная виолончель...
За тысячи верст мой ребенок во сне меня видит
И тихо смеется...

(Пер. Ю.Телесина)

Очень скоро отец перестанет сниться своему сыну: Эли убьют фашисты вместе с дедушкой, бабушкой, тетей Тоней, сестрой поэта, и ее дочкой Матусей в 1942-ом году... Заупокойная молитва, кадиш по всем вместе... Поэты так часто предвидят свою судьбу...

Рая помнит и бабушку, и дедушку - ей было почти 7 лет, и брата Элю, и тетю Тоню, которая забрала детей из детдома, всех помнит, кроме отца, и всю жизнь собирает крупицы чужой памяти о нем. Ее старшую дочку назвали Машей - по папе Моше, у которой растет сын Элиор, а у Тони, второй дочери, двое "сабрят" Михаэль и Итай - правнуки поэта Моше Кульбака...

Моше Кульбак... Его серьезные философские вещи требуют вдумчивого прочтения, его лирикой можно объясняться в любви. Он касается плеча любимой:

Как будто чашечки японской слышу звон,
И, оглушен, вдыхаю тонкий свет.
К запястью белому склоняюсь в тишине,
И кровь звенит и ускоряет бег...
Вот так остаться бы склоненным весь свой век
Пред светом, что так ново светит мне.

(Пер. Р.Морана)

В его ритмичных, по народным мотивам, стихах, все кружится, пляшет, смеется...

Известкой побелили дом,
И вымыт пол дощатый.
На свадьбу музыкантов ждем,
Сейчас приедут сваты.
...В просторный дом несут с утра
Все, что пекли, варили,
И скрыни, полные добра,
И полные бутыли.
Ходуном, ходуном
Ходит пол дощатый,
А на нем, а кругом
Пляшут сваты.
С Берлом - тетка жениха!
Свояки отныне!
Бася тоже не плоха
В кринолине.
Ходуном, ходуном
Ходит мир вверх дном.
Ой, невеста с женихом!
Бим - бум - бом!

(Пер. С.Липкина)

Ну какая же это еще свадьба, если не еврейская: - Бим-бум-бом!

И это на русском, и переводчик отличный, а на идиш все-таки лучше...

Моше Кульбак родился в Белоруссии, в Сморгони, 20 марта 1896 года, а по ивритским источникам - 5 апреля 1896 года, ибо на исходе праздника Песах. Отец его был младшим среди 17 братьев. И дед, и бабушка, и все дядья - работали смолокурами, плотовщиками, кожевниками. Каких только профессий там не было - крепкая порода - волею поэта и писателя они дожили до наших дней и, как живые, сходят со страниц его книг.

Он учился в нескольких ешивах, в том числе и в Воложине, где до него учился поэт Бялик. Жил в Минске, Ковно, Вильне, Берлине. И вот там-то, вдалеке от родных мест, защемило вдруг, забередило, и он написал много теплых страниц о доме, о родне...

Наверное, улыбка бродила по его задумчивому лицу, когда он вспоминал бабушку...

Любила бабушка моя молиться и поститься,
Еще рожать детей была большая мастерица.
Как яйца курица кладет - достойно и спокойно,
Так бабушка совсем легко несла за двойней двойню,
Двоих произвела на свет в потемках сеновала,
Потом двоих дядьев она в ольшанике рожала,
Двенадцать - на печи, одни дядья, скажи на милость!
И на гумне моим отцом однажды разрешилась.
Тогда лишь материнское ее закрылось чрево,
Пеленки принялась дарить направо и налево.
Свершила наша бабушка, что суждено ей было,
Наседкою среди цыплят по дому все ходила...

(Пер. Ю.Телесина)

На фотографии семьи Моше Кульбака - в центре мать, такая же дородная, домовитая, как и его бабушка - седая царица дома, несуетливая, а отец - книжник, с бородкой и смеющимися глазами - и умными, и грустными, и лукавыми - всё сразу, а вокруг них дети. Вместе с Моше их было шестеро братьев и две сестры.

Стоят (слева направо): Илья, Моше, Женя (Зельда) - жена Моше, Фридка, Исер. Сидят (слева направо): Вольф (Вильям), Сима - мать поэта, Эля - сын поэта, Шломо - отец поэта, Нехама - жена Исера с сыном Леней. Фридка, Исер, Вольф - родные сестра и братья поэта.

Кто в Америку подался - у тех Кульбаков потомства больше, судьба полегче. Как-то в Минске довелось Рае видеть книгу по теории вероятности на английском Филиппа Кульбака, американский математик оказался сыном одного из братьев отца.

А на премьере спектакля по пьесе Кульбака "Разбойник Бойтре" в 1996 году об еврейском Робин Гуде собралась в Камерном театре, в Тель-Авиве, очень большая родня, и всех их сплотило имя Моше Кульбака. Если бы дожили те, кто в России остался!

Связанный со своим домом и со своим народом и физически, и духовно, и с его традициями, и с культурой открыт был Моше Кульбак всем ветрам - всем литературам и культурам. Как и Бялик когда-то, еще в Воложинской ешиве он пристрастился к чтению "подпольной" русской классики, но отлично знал и Танах, и Талмуд, и притчи, и сказания о жизни еврейских мудрецов и пророков, еврейскую философию и мистику, а потом увлекся и западной литературой и театром. Читал и Аристотеля и древнекитайского философа Лао Цзы, был влюблен в Генриха Гейне и Верхарна.

Когда он вернулся из Берлина в Вильно и стал преподавать литературу на иврите и идиш и ставить спектакли - все ему было по плечу: "Илиада" Гомера, "Юлий Цезарь" Шекспира, "Золотая цепь" классика еврейской литературы Ицхока Лейбуша Переца.

Кто-то назвал его романтиком, прочно стоявшим на земле. Ему доступны были все литературные жанры, и во всех он себя проявил щедро и оригинально. Наряду с чистой лирикой, которая поднимала читателя и слушателя на небесные выси, есть разящие, жесткие стихи, как будто высеченные болью по живой плоти. И ритм в них подчинен этому крику.

...Тощий волк остроухий,
Зеленые зенки сквозь узкие прорези пяля,
Из своих же костей мозг высасывает с голодухи,
И воет, и воет, и воет
В пустынные дали...
Гей, трудно высоко нести мне голову
Чубатую!
И сердце грубое, кричащее...
Приду в деревню мандолинную к закату я.
В садах, благоухающих цветущей чащею,
Я запляшу безудержно печальный свой галоп -
Я криком закричу за каждой хатою,
У каждого куста я закричу взахлеб:
Гей, трудно высоко нести мне голову
Чубатую!
Звенят, как цепи, дни голодные, горчайшие,
...Спляшу безмолвно, грустно и безудержно,
И из меня сквозь пасть кривую и зубатую
Лес глухо выкричит свой рев, свой вздох:
Гей, трудно высоко нести мне голову
Чубатую!

(Из "Волчьих песен", пер. Р.Морана)

Необычные, непривычные для знакомых с его лирикой стихи. Он любил игру слова, мысли, любил мир, но стихия этого мира, тяжелая социальная среда, жесткая реальность, мерзость разрушений, нищета, буря злобы - "жесть кричит на кровлях зелено и ало" - эта стихия враждебна человеку, еще враждебнее поэту:

"Гей, трудно высоко нести мне голову
Чубатую!"

Вот эту голову чубатую и глаза черные и горящие вспоминают все его ученики - в первую очередь. Если обобщить их воспоминания, придется сказать, что не было ни одной девушки и ни одного юноши, кто бы ни нарушил второй заповеди: не сотвори себе кумира! И с каким упоением они - о кумире своем. Мне кажется, я слышу голос Либби Окунь-Коэн, библиотекаря из Вирджинии:

"Его темные курчавые волосы поэтично обрамляли его лицо, а мягкий блеск его черных глаз обдавал нас пламенем, гипнотизировал... Мы страстно ждали его уроков по литературе, поэзии и неважно, кого мы изучали: у всех поэтов было лицо нашего учителя. Даже старый Гомер казался нам стройным и гибким...

Наш учитель входил в класс в темно-синем костюме поверх свитера или в белой сорочке с открытым байроновским воротом... он подходил к доске, он шел к окну, он проходил между партами, и наши глаза следовали за ним. Он говорил мягко, читая Байрона и Китса, и Словацкого, и Пушкина и наших - и Эйнгора, и Маркиша, но не свое, хотя и стихи его и поэмы были опубликованы, и мы знали их наизусть, и читали вслух, когда его не было рядом...

Да, у него жена и ребенок (старший, Эля), но мы прощали ему это тоже ...Они не относились к миру поэзии и к мечтам, которыми он делился только с нами ..."

Она вспоминает, что в классе стоял скелет - для уроков анатомии. "Что такое человек? - размышлял Кульбак вслух, обращаясь к скелету. - Горстка ломких костей. И все же он мечтает, поет, созидает ... Да, человек смертен. Но есть звуки музыки и есть удивление перед знанием и вечные вопросы, кто ты и что ты..."

В такую минуту им казалось, что они не менее загадочны, чем этот скелет и чем сам их учитель. Это были взлеты такого воображения!... Парение духа! Неужели этот праздник кончится, этот полет прервется?

Однажды это случилось. Она прибежала в школу до дождя, на небе стояли тяжелые тучи. Двери всех классов были открыты, пусты. А в учительской... Он сидел за столом, с газетой в руках, и... ОН! ОН! ОН! грыз яблоко.

Девочка застыла, она не знала, какой звук был громче - сочный хруст яблока на его зубах или биение ее сердца. "Я выбежала на улицу, не останавливаясь, я добежала до парка, где рос мой старый любимый дуб, забралась по стволу и спряталась среди его ветвей - только тогда я расплакалась. Слезы текли свободно, они капали на книжку поэм моего учителя. Я сидела так очень долго, не в силах встретиться снова с жизнью."

М.Аксельрод. Эскиз костюма к пьесе М.Кульбака "Разбойник Бойтре" в Украинском ГОСЕТе. 1936 г.

И если сначала эти воспоминания о Моше Кульбаке показались мне текстом эксцентричной американки, не лишенной, впрочем, чувства юмора, то вскоре я смогла убедиться, что и другие, более сдержанные, говорят о своем учителе с не меньшим жаром. "Незаурядный педагог" - говорит художница Тамара Гордон-Козловская.

Вениамин Пумпянский, выпускник Виленского университета и института радио в Бордо: "Этого лиризма, этого чувства слияния с природой нет ни у кого другого." Из его же воспоминаний: "Тех, у кого были часы, остальные учащиеся нашей реальной гимназии постоянно теребили: "Калигула! Калигула!", что на иврите означало: "Кама ле геула?" ("Сколько до избавления?"). Нам не терпелось, чтобы урок скорее кончился, а у Кульбака мы так были захвачены и темой и личностью поэта, что забывали о нашей игре в "Калигулу"... Прошло 70 лет, а они помнят его слова, его жесты.

А поэт Авраам Суцкевер, классик еврейской литературы, в своем журнале "Ди голдене кейт" ("Золотая цепь") в честь 50-летия создания известной литературной группы Юнг-Вильне (опубликовано в 1980 году) вспоминал, что Ицик Мангер в 1929 году посетовал: "Ах, если бы Варшава так любила его (Мангера), как Вильна любит своего Моше Кульбака!"

Нет, Суцкевер не находит прямого влияния творчества Кульбака на членов Юнг-Вильне, но "очень сильно было влияние его личности, совершенно ослепительной: так должен выглядеть, так должен говорить, так должен молчать истинный поэт."

Уехав из Минска в 1919-м, Кульбак вернулся в Белоруссию только в 1928 году и уже очень популярным поэтом. Из Вильны его провожали как классика: "Вильна теряет поэта... пусто станет в Вильне. Как мы восполним этот пробел?" - писала газета "Вильнер тог". О ком еще так говорили и писали при жизни?

А Тамарочка Гордон бежала в толпе провожающих за поездом, увозившим их учителя, их поэта и в слезах скандировала вместе со всеми: "Кульбак, Кульбак..." Как знакомо это чувство тому, у кого хоть раз в жизни был настоящий, любимый учитель.

Уже вышли книги его стихов и поэм, уже написаны были философские романы "Машиах бен Эфраим" и "Монтиг", и пьеса "Яков Франк", и поэма "Буня и Бера", когда он вернулся в Минск. Как в Берлине он писал о Белоруссии, так в Минске он вспоминал Берлин и написал сатирическую поэму "Чайльд-Гарольд из местечка Дисна". В ней открылись новые стороны его мастерства: сатирический анализ и художественный гротеск. Об атмосфере всеобщего страха перед большевиками - только намеком:

И ритма тяжких, медленных шагов
В купе лишь парень с трубкой не боится.

Одна часть самого поэта еще живет в предвкушении жизни, но другая, более земная и рациональная, уже слышит эти "тяжкие шаги".

Вершиной прозы Кульбака стала повесть "Зелменянер". На иврите книга издавалась три раза, на русском вышла с огромным трудом в 1960 году в переводе Рахиль Баумволь. В стихах Кульбак писал о революции: "Ты без счета хватаешь тумаков, а новой жизни не видно что-то". Тут он взялся показать, как эта новая жизнь меняет местечко, двор и род Зелменовых. И это якобы сатирическое описание уходящего местечка сегодня, когда читаешь искрящийся остроумием, теплым и нежным юмором рассказ, не кажется сатирой. Это не смех сквозь слезы, а, я бы сказала, слезы сквозь смех. Сейчас мы войдем в семью Зелменовых. Книга ведь стала на вес золота, ее трудно достать.

Всего-то и было творческой жизни Моше Кульбака - от первого стихотворения до реплики героя последней пьесы - 20 лет. Трудно даже схематически охватить все своеобразие и многообразие этого талантливого человека.

"Эй, - говорит Кульбак в поэме "Город", - возьмите меня с собой!" И кажется, что не революцию он имеет ввиду, а нас и правнуков своих...

"Эй, возьмите меня с собой!"

Окончание следует.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 22(307) 30 октября 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]