Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 22(307) 30 октября 2002 г.

Дина РУБИНА (Израиль)

Aльт перелетный (рассказ)

сестре Вере

Дина Рубина

...Oднажды мы разбогатели по-настоящему.

Когда я говорю - по-настоящему, тоже надо учитывать - что имеется ввиду.

С деньгами у меня отношения изумленно-романтические. Любой их приток я ощущаю океанским приливом. Их неожиданное возникновение для меня - всегда незаслуженное чудо, даже если это небольшой гонорар за большую, сколоченную месяцами изнурительного труда, книгу.

Как-то, начитавшись Фрейда с Юнгом, одинаково мне чуждых, я пыталась откопать в своей биографии истоки столь инфантильного моего отношения к столь серьезному предмету. Ибо отток денег из моих карманов происходит с неумолимой скоростью океанского же отлива.

Боюсь, к щедрости это не имеет никакого отношения. Скорее, это идиотизм.

Ну и, конечно, элементарное неумение считать.

Короче, порывшись в детских воспоминаниях, я откопала ежегодные поездки нашего семейства к Иссык-Кулю, горному озеру в горах Тянь-Шаня, - ныне для меня почти мифическому, - когда шествуя на пляж с большим художническим зонтом на плече (папин зонт для этюдов, под которым прошло все мое детство! - эта деталь еще раскроется в моих рассказах), - я каждое утро находила в шелковом белом песке, среди плоских, давно погасших окурков и грифелечков древесного угля, бурые медяки: алтыны, пятаки, копеечки...

О, жар песка, каленый обжиг пяток, проникающий до желудка!

Глазастый следопыт, я каждый день обязана была подтверждать репутацию счастливчика, баловня Фортуны, пусть приятельски-мелочной, но все же Фортуны. В дальнейшем, в жизни, когда надо было утомительно подтверждать репутацию баловня Фортуны, перед моими глазами возникала та ежеутренняя дорога на пляж, особая прозрачность воздуха, четкие горы со снежными пиками вдали и напряжение зоркости в попытке взглядом выудить из песка ребристую полоску меди...

Но однажды мы таки разбогатели по-настоящему.

Это произошло вдруг, мгновенно и, если можно так выразиться, неощутимо. Так во сне вы открываете дверь своей московской кухни и оказываетесь на набережной Сены. Безболезненное - в смысле потрясения - перемещение в статусе.

Началось все с утреннего звонка нашего приятеля, искусствоведа, с его предложения показать картины Бориса очередному заезжему ловцу дешевой поживы. В те годы на изломе советской эпохи многие владельцы западных галерей составили себе состояние на перепродаже картин русских художников...

- Ну, что? - спросила я, когда муж положил трубку.

- Пустое, - сказал он. - Собирают нескольких художников, снимают картины на видео в бывшей церкви на Ордынке, будут возить по западным галереям... Искать сейчас машину...платить кучу денег за очередную синюю птицу...

Но все-таки повез.

Оказалось - действительно, пустое...Ну, сняли, ну взяли "портфолио"...Живем дальше.

Однако месяца через три наш приятель позвонил опять и, как бы между прочим, среди трепа: - а помнишь, ту церковку на Ордынке? Так вот, приметили нескольких художников, сейчас ездим, отбираем работы. Как у тебя завтра утром - ничего, если мы заскочим?

- Заскакивайте, - сказал Борис.

Утром приехали - наш приятель, еще один деятель, вообще-то театральный, но в последнее время нырнувший в бизнес и неожиданно поплывший в нем сильным уверенным брасом. С ними известный график-оформитель Жора Немкис.

Все они уселись на диван, Борис стал выносить одну за другой картины из мастерской и выставлять вдоль стеночки, а я ушла на кухню - жарить гренки. В те скудные времена это было экономно и выгодно, главное - иметь в доме четыре яйца и буханку хлеба. Дарю рецепт: взбить яйца до консистенции пуха, пропитать ломоть хлеба, посолить и жарить на сковороде до румянца.

Словом, я изо всей силы взбивала на кухне яйца, когда же, минут через тридцать, явилась звать к столу гостей, первым делом увидела лицо своего мужа. Он смотрел на меня с вымученной улыбкой небожителя Эль Греко.

- Они купили все картины... - сказал он, глядя на меня поверх сидящих гостей.

На диване лежал открытый кейс, весь заполненный аккуратными толстенькими пачками денег. Одни пачки лежали вдоль, другие поперек...Такой симпатичный, хотя и несколько однообразный, пазл... Никогда в жизни я не видела столько денег сразу.

Белый шелковый песок заструился перед моим - как пишут в подобных случаях - мысленным взором. Там и сям среди сплющенных окурков в нем темнели кружочки бурых медяков.

Я перевела взгляд в окно. Интересно, подумала я, - это всегда происходит так буднично? А где же счастье? Где бурное ликование? Где мое детское торжество баловня Фортуны?

Освобожденно вздохнув, словно с облегчением избавившись от груза, гости двинулись на кухню.

Сели, выпили, накалывали на вилки пушистые гренки. Маловато оказалось яиц. Ничего! - помнится, мелькнуло тогда в моей инфантильной голове вечного подростка, - теперь мы купим до хрена этих чертовых яиц!

Жора Немкис - у него всегда из-за низкого давления был оглушенный вид, - учил Бориса жизни:

- Стари-и-к, - говорил он, медленно, как во сне, прожевывая кусок, сладостно закрывая глаза, - купите машину, дачу...станете людьми... Появятся человеческие интересы... Вот я... Каждый вечер - на каток... надеваю коньки... ступаю на лед и еду, еду... Ветер в ушах, музыка из динамика... давление поднимается, я скольжу, старик, как птица...Это - плюс...

Мы сидели долго, тем более, что на радостях я открыла золотой запас, две банки шпрот из писательского пайка, которые берегла на Новый год. Но теперь, когда мы стали так богаты, гори они огнем - жалкие шпроты из жалкого писательского пайка!

Поздно вечером гости уходили.

- Стари-ик, - засыпая, истомно привалившись к грязным обоям в нашем коридоре, тянул Жора Немкис, - станешь человеком... Прибарахлишься... Костюма нет - это минус. Такая жена - это плюс...

* * *

Когда появились деньги, воздух вокруг нас сразу уплотнился. Возникли даже какие-то завихрения, небольшие тайфуны, повышения и понижения температуры.

Заволновались близкие. Всем им хотелось сохранить наши деньги получше, понадежнее. Приехала родственница из города Винница с дипломатической миссией. В процессе беседы выяснилось, что надо помочь выехать в Израиль семье Бориного брата. Потом он, конечно, отдаст. Когда ТАМ встанет на ноги. Затем выяснилось, что надо помочь выехать моей сестре, которая, конечно, все вернет, даже смешно сомневаться.

Да и сами мы помаленьку отщипывали от кучи денег то тот, то этот кусок. Словом, куча эта тихо осыпалась. Весело струился золотой (это только образ!) песочек.

В один из дней позвонила моя сестра и сказала:

- Ты, вообще-то, думаешь - во что деньги вложить?

Нет, я не думала. Я просто люблю некоторое наличие денег в карманах. Люблю это веселое ощущение присутствия толики денег. Зачем же портить восхитительное, продленное во времени осознание своего владения деньгами, и во что-то там вколачивать их, тем самым лишая себя удовольствия их тратить , то есть, осуществлять неотъемлемое право владения.

- Вы просто придурки! - сказала моя энергичная сестра. - Допустить, чтобы эта прорва денег исчезла, улетучилась из-за вашего идиотизма и халатности?!

Ты должна немедленно купить музыкальный инструмент!

- Зачем?! - спросила я

- Чтобы продать его!...Потом, конечно, когда попадешь в нормальную страну. Так делают все умные люди! - напирала она, ощущая мое молчаливое сопротивление.

- Интересно, кто этим будет заниматься?

- Я! - отрезала она.

И моя сестра Вера занялась покупкой музыкального инструмента. Что было вполне логично даже и с профессиональной точки зрения: ведь моя сестра скрипачка.

Кроме того, она вообще творчески одаренный человек - в детстве, на берегу Иссык-Куля, всех поражал ее необыкновенный дар возводить у кромки волны песчанные замки сложнейшей архитектуры. Эта пятилетняя кроха своими пальчиками терпеливо струила мокрым песком башню за башней, колонну за колонной, возводила настоящие укрепления, выкапывала рвы - часами трудилась под солнцем; а когда набежавшая волна вдруг подмывала какую-то башню, девочка, как ни в чем ни бывало, бросалась возводить новую. Купол самой высокой башни она - последний виртуозный штрих! - венчала бутылочным стеклышком. Каждый прохожий купальщик останавливался над этим чудом детского терпения и долго любовался им, восхищенно цокая над белой панамкой моей сестры...

Недели через две она объявила, что "нашла в Питере замечательный инструмент":

- Альт. Ручная работа. Ему нет цены!

Цена, впрочем, была. И довольно внушительная. В то время на эти деньги вполне можно было небольшому скромному семейству год протянуть, не задумываясь о тяготах жизни. Я вяло поинтересовалась - почему в Питере? На что сестра довольно вразумительно ответила, что именно в этом городе поголовно порядочных людей она знакома с отличным и весьма благородным малопьющим мастером, который реставрирует, продает и покупает музыкальные инструменты. Он уже отложил для нас уникальный альт. Надо немедленно переправлять деньги.

- А почему альт? - я еще пыталась как-то противостоять ее напору, но это все было бессмысленно. Во-первых, мне никогда не удавалось устоять против бурь, устраиваемых сестрой (в детстве, на Иссык-Куле, подобравшись ко мне сзади, с диким воплем: "делать бурю!!" она принималась колотить кулаками по воде, оглушая и ослепляя тайфуном брызг всех, кто находился поблизости в радиусе полукилометра). Во-вторых, то была воля небес, а я такие вещи чувствую и покоряюсь.

- Альт - потому, что более редкий инструмент, чем скрипка. Не задавай идиотских вопросов, как будто ты никогда не имела никакого отношения к музыке. ТАМ мы его продадим за бешенную сумму. Вспомнишь обо мне, когда впервые затопишь мраморный камин ТАМ, в своем новом доме, купленном на альтовые деньги!

Словом, гонец - с некоторым трудом - был найден. Им оказался мой старый друг режиссер Стасик Митин. В то тревожное время (а впрочем, какое время в России было НЕ тревожным?) люди старались не перевозить на себе крупные суммы. В поездах было нехорошо. Ходили кошмарные слухи об усыпленных сквозь щели в купе, в лучшем случае просто ограбленных, в худшем - сброшенных под колеса поездов, пассажирах.

Помню, как озабоченный своей миссией, Стасик прятал пакет с деньгами куда-то в недра кожанной куртки, в потайной карман, и я, тревожно ощупывая его грудь, старалась определить на глаз - заметна или не заметна некоторая припухлость со стороны сердца?

Вера сама поехала в Питер за альтом.

Мимоходом по пути ею был совращен в еврейство малолетний митинский сын Димочка. В то время - время перелетных стай, - моя сестра была взбудоражена, полна национальных страстей, и выступала, все время выступала: в смысле, произносила страстные монологи перед разными аудиториями в самых разных кухнях.

(Это вообще показательно для нашего семейства по женской линии. Моя бабка прекрасно пела украинские песни, но главное, умела подражать голосам других людей. Когда в доме собирались гости, они всегда просили: "Рухэлэ, представь!". Бабка долго отнекивалась, категорически отказывалась, отрицала вообще такую свою способность, и вдруг без предупреждения начинала: "иду я тут вчера, а навстречу..." и так убийственно точно передавала голос, мимику, манеру говорить и двигаться, а главное, - выдавала такие характеристические тексты, что человек как живой представал перед падающими со стульев от хохота гостями.

Ее дочь, моя мама, тоже всю жизнь выступает. Вообще-то, она педагог, тридцать три года преподавала историю государств, ныне уже не существующих, и когда объясняла урок, тоже изображала, только не соседей, а государственных деятелей: царей, министров, декабристов, большевиков... Говорят, когда она объясняла урок по теме "Убийство Павла Первого", потрясенные ученики вскакивали с мест, чтобы заглянуть в изображаемый ею камин, в котором спрятался несчастный император...

Так что, все мы выступаем, и в буквальном и в переносном смысле.

Я, например, выступаю в обоих смыслах.

Мне как будто недостаточно, что читатель, взявший в руки мою книгу и перелистывающий страницы, вынужден так или иначе внимать моим рассуждениям о том о сем, просматривая разнообразные картинки, которые мне вздумается раскрашивать перед публикой, - нет, мне все мало! - и я взбираюсь на буквальную дощатую сцену, чтобы прогарцевать час-другой перед несколькими десятками любопытных, развлекая их самым наглым способом: рассказывая анекдоты и байки из собственной жизни и жизни нескольких моих друзей. Очевидно, врожденное актерство пересиливает даже самый замкнутый, самый мизантропический характер).

* * *

Отлично помню момент, когда альт - впервые! - вплыл в нашу квартиру. В футляре, топорном и таком старом, что его картон, оклееный коричневым дермантином, махрился на сгибах. Из трех застежек действовала только одна, поэтому для страховки футляр был охвачен в двух местах бельевой резинкой.

- Ну, вот, - сказала сестра, деловито опустив его на тахту, снимая резинку и отщелкивая единственную застежку.

Вам приходилось видеть когда-нибудь, как скрипачи и альтисты вынимают инструменты из футляров? Как нежно и крепко охватывает кисть руки гриф инструмента? - похожим движением достают из люльки младенца, придерживая голову на слабой шейке...

Описав в воздухе плавную дугу, вытянутой рукой Вера продемонстрировала сильные линии его хрупкого и одновременно мужественного тела.

- Ель! - объявила она, являя нашим взорам верхнюю красноватую, с медовым отливом деку. Мы затрепетали.

Она сделала вращательное движение кистью руки, альт оборотился, показав более светлую, с перламутровыми бороздами света под слоем лака, спину.

- Клен! - провозгласила Вера. Мы пали ниц.

Затем долго молча и почтительно любовались черными колками, отполированными чьими-то пальцами, изящно вытянутыми эфами, аккуратным подбородником, пробовали канифольную шершавость струн...

Тогда я впервые в жизни подумала, что сокрушительный провал в моих отношениях с музыкой, вполне вероятно, был обусловлен неверным выбором инструмента. Может быть, я вообще струнный, а не клавишный человек? И даже не смычково, а щипково-струнный? Может быть, ухо мое тоскует по долго замирающему звуку тронутой струны, а левое плечо всю жизнь ждало легкой тяжести альта, или даже тяжелого изгиба арфы?

В прорези эфы мы углядели внутри хрупкого тела альта наклейку: "мастер Георгий Шуб. Алма-Ата 1973 г."

- Да... - сказал мой муж. - Не Генуя. И не Кремона.

- А какая тебе разница? - спросила сестра. - Звук прекрасный.

Она держала альт как балалайку и пощипывала струны.

- ...а смычок? - спохватилась я.

- Смычок - это отдельное предприятие, - сухо возразила сестра. - Это еще несколько тыщ. Могу устроить. Хотите?

Она достала свой собственный смычок, провела им по струнам, извлекая один за другим сильные волнующие звуки - обрывки известных скрипичных пьес.

- Какой огромный... - пробормотала я, почти благоговейно. - Альт-акселлерат...

Было в его теле нечто освобожденное, устремленное вдаль, я бы даже сказала - улетное. Возможно, из-за отсутствия смычка, - ибо любая трость, занесенная над чем бы то ни было, всегда становится палкой надсмотрщика...

* * *

Вскоре моя сестра покинула Россию. Она уезжала в Израиль через Польшу, поездом, захватив с собой только скрипку и небольшой саквояж. Ее сын, мой единственный племянник Боря, должен был приехать позже, когда она там "встанет на ноги".

Хотя на мой взгляд, Боря - даже когда был маленьким - стоял на ногах гораздо уверенней своей мамы. Его всегда отличал вдумчивый и несколько иронический взгляд на окружающих.

Однажды (ему было года четыре), моя сестра обмолвилась, что я сижу в доме творчества.

- Что это - дом творчества? - спросил мальчик. Моей сестре некогда было вдаваться в эту совершенно неинтересную тему, и она сказала:

- Ну...это такое место, где писатели творят.

- Что творят? - насторожился Боря.

- Что хотят, то и творят, - легко ответила его торопливая и занятая мама.

- Что хотят - творят?! - потрясенно переспросил Боря. - Они там на ковер какают?!

Очевидно, подобное действие в Борином воображении было проявлением высочайшей духовной свободы.

Когда он вырос, его замечательно устойчивый характер явил еще одну привлекательную черту: невозмутимость и доброжелательное приятие всех сумасбродств близких.

Словом, Вера уехала и стала слать из Израиля восторженные письма - "какое это счастье, - писала она, - жить в своей стране и чувствовать себя равной со всеми..."

У нас еще оставалось немного денег - заплатить в ЖЭК за ремонт квартиры, которую мы оставляли государству. Иначе нам не давали справку - заветную индульгенцию, без которой в те годы евреев не отпускали босых по миру.

На вывоз альта - нашей главной надежды и достояния - тоже требовались разные документы; его, как заключенного, щелкали и в фас и в профиль, к нему прилагалась официальная бумага, мнение компетентной комиссии Министерства культуры. Помнится, в очередях Министерства я с трепетом ожидала отказа на вывоз такого высокоценного инструмента. Однако, советские чиновники довольно легко и равнодушно выпустили эту птицу на волю...

Моя милосердная память, которая всегда в тяжелые минуты закрывает мне глаза теплой ладонью, во время всей таможенной процедуры в Шереметьево приоткрыла щелку лишь на те несколько минут, когда таможенники в лупу дотошно осматривали альт и фотографии с него. Когда же они приступили к личному досмотру нашего тринадцатилетнего сына, и он, беспомощно и испуганно глядя на меня, вдруг поднял вверх худые длинные руки, моя жалостливая память снова плотно закрыла мне глаза обеими ладонями...

Впрочем, это уже другая тема.

...Когда мы приехали в Израиль, выяснилось, что умные и дальновидные евреи понавезли в эту небольшую страну огромное количество самых разнообразных музыкальных инструментов.

Не стану пересказывать на эту тему анекдотов о новых репатриантах, сочиненных местными уроженцами.

Моя неунывающая сестра заявила, что сейчас не время заниматься торговлей, ничего с этим дурацким альтом не случится, если на нем немного поиграет один ее знакомый студент, с которым как раз они затеяли играть дуэтом. Потому что, инструменты мастерят для того, чтоб на них играли, а не что-нибудь...Глядишь, поиграет -поиграет, да и купит! Против этого аргумента мне нечего было возразить, хотя я сомневалась, что у студента, родом из города Чернигова, хватит средств приручить нашу гордую птицу.

Так альт впервые покинул наш первый временный дом в этой стране.

Но месяцев через пять я заскучала. А, может быть, опять наступило время осенних перелетов. Мы выехали из приличной квартиры в одном из респектабельных районов Иерусалима и, поддавшись на уговоры друзей, поселились в "караване" - асбестовом вагончике на сваях, в маленьком поселении посреди Самарии. Фанерная дверь распахивалась в такой простор холмов и долин, что захватывало дух...Хотелось петь, или играть в унисон плакучим ветрам, овевающим наш высокий холм...Или, по крайней мере, видеть перед глазами собственный альт, его певучие благородные очертания.

Я потребовала вернуть мне инструмент.

Его принесли - футляр за это время еще больше обмахрился и выглядел совсем уже задрипанно. Надо, надо было бы купить футляр попрезентабельней. Но с другой стороны - к чему, когда мы все равно продаем наш альт? Сам инструмент мне тоже показался несколько поблекшим, даже припыленным.

- Что он делал с альтом, этот твой студент, - возмущенно спросила я, - сушил на нем носки?

Вера внимательно оглядела инструмент...

- Да, надо бы почистить его прокопченную тушку, - пробормотала она.

- Чем? - заволновалась я.

- А вот чем, - сказала она и плюнула на верхнюю деку! Потом достала носовой платок и принялась тщательно полировать им поверхность.

В этот период моя сестра время от времени не то чтоб вспоминала свои пророчества о моем грядущем богатстве, но ее деятельная натура рвалась на коммерческий простор.

Тогда она звонила и требовала явки с альтом к знаменитой арке "Тали такуми" на улице Короля Георга. Почему-то всем потенциальным покупателям она назначала встречу именно в этом месте, именно под этой многозначительной библейской надписью - "Встань и иди". Я вставала, брала старый коричневый футляр с двумя поломанными и одной целой застежками, в два ряда обвязывала его - чтобы не развалился по пути - резинкой от старых трусов моего мужа, и послушно шла на встречу.

Вскоре я могла без запинки предсказать ритуал очередного сватовства и даже с высокой степенью точности передать диалоги.

- Это альт? - подозрительно вглядываясь в инструмент, спрашивала очередная мамаша-бабушка ученика, которому администрация музыкальной академии предложила со скрипки перейти на альт.

- Нет, это контрабас, - спокойно-презрительно отвечала моя недипломатичная сестрица. Тогда я торопливо вступала в диалог.

- Альт прекрасный, ручная работа, мастер Шуб, стоил ТАМ бешеных денег.

- ТАМ это не ЗДЕСЬ, - возражала потенциальная покупательница. - Мы должны посоветоваться с мастером.

Попрепиравшись, мы отдавали наш альт в чужие руки, и вот он уплывал в толпу в своем дешевом дермантиновом футляре, перевязанном резинкой от трусов.

Как правило, недели через две покупатели проявлялись с убийственной новостью: во-первых, альт НЕ такой уж прекрасный. Не Генуя. И не Кремона. Во-вторых, у него существенный недостаток: он слишком велик. Непонятно - для кого его мастерили. Где взять такие длинные руки, чтобы играть на нем?

Я растерянно оглядывалась на сестру. Она невозмутимо отвечала, что - да, это особенный инструмент для особенного исполнителя. И если ваш мальчик (девочка) не тянет пока на такой редкий альт, так и скажите, вместо того, чтобы хаять замечательный инструмент.

- Слушай, - спросила я ее однажды осторожно. - Ты же сама его выбирала. Ты не обратила внимание, что с ним как-то...что-то...особенное..? И кто такой, в конце-концов, этот мастер Шуб?

- А хрен его знает! - раздраженно сказала она. - Что можно было понять в этом темном подвале без акустики, у этого алкоголика?!

* * *

Однако мы успели полюбить наш альт. Каждый раз, надеясь продать его хоть за небольшие деньги, мы все же невольно радовались, когда он возвращался домой, в наш асбестовый вагончик на сваях. С ним на холмы Самарии слетало нечто возвышенно-благородное, янтарно-солнечное, певучее, отрадное...

В конце концов, мы уже даже и не надеялись, что кто-то купит такого великана и, отдавая альт в руки очередного покупателя, мы словно отпускали птицу полетать на воле. И действительно, полетав неведомо где, он обязательно возвращался, складывал крылья и повисал ярким праздничным пламенем на белой стене.

Между тем, наступила зима, памятная холодная зима девяносто первого года. Выпал снег, какого лет сто не бывало в этих краях. Наш картонный "караван" в подножии высокого холма завалило по самые окна. Естественно, местные коммуникации, не рассчитанные на сибирские холода, развалились, рухнули, исчезли, растворились...Мы оказались посреди заснеженных долин и холмов с лопатой в руках и кастрюлей, в которой оттаивали снег, добывая воду.

Пару раз отваживались карабкаться в гору - к единственному в поселении магазинчику, чтобы закупить какие-нибудь консервы. Шли вдвоем с Борисом, один за другим - он впереди, я - ступая в его глубокие следы, оскальзываясь, катясь под гору и снова карабкаясь наверх...

Наш альт мы закутывали в шерстяное одеяло, чтобы не замерзло благородное дерево, не пошел трещинами драгоценный лак.

Мы не упрекали его ни в чем. Никому из нас не пришло в голову плоско шутить, что неплохо, мол, затопить камин в нашем доме, купленном на альтовые деньги...

Кажется, именно той холодной зимой, среди сосен, поваленных снежными бурями, в полубезумном состоянии невесомой тоски я разговорилась однажды в автобусе с человеком, оказавшимся преподавателем алма-атинского музыкального училища на пенсии.

(В то время я легко вступала в любые разговоры и легко завязывала самые разные знакомства - что несомненно говорит о глубочайшей депрессии. Потому что, обычно, находясь в ладу с собой и миром, я уклоняюсь от общения даже с близкими и целыми днями молчу).

Так вот, преподаватель алма-атинского музучилища. Да, он, конечно, знал мастера Георгия Шуба, - тот много лет работал в мастерской, расположенной в подвале училища. Что касается истории создания гигантского альта... сам-то он альт не видел, но если уж для кого-то Георгий и делал специально этот инструмент, то конечно, для Паши Телицына, - был такой незаурядный мальчик, действительно огромного роста - два метра и три сантиметра... Его все в Алма-Ате знали, он играл в юношеской сборной по баскетболу, входил в сборную республики по альпинизму и был очень способным скрипачом. Однако специфика сложения - сами понимаете, какой рост, - продиктовала необходимость смены инструмента. Скрипачи редко бывают людьми гигантского роста. Педагог уговорил Пашу перейти на альт. Ну, и Шубу заказан был инструмент специальных параметров...Значит, он все-таки его сделал...

- Почему "все-таки"? - спросила я.

- Потому что Паша сразу погиб при очень трагических, хотя и романтических обстоятельствах. Сорвался при восхождении на один из самых высоких ледников...

- ...высоко летел...? - пробормотала я, думая все о том же, о чем думаю всегда - о божественном переплетении всех на свете сюжетных линий...

- ... надо полагать, высоко... - вздохнув, согласился бывший педагог музучилища.

* * *

Но, несмотря на очевидный провал наших предпринимательских затей, тема продажи альта время от времени все же возникала где-то в басах жизни. Правда, она все время видоизменялась - как это бывает с любой темой в любых вариациях: менялись ее интонации, регистр звучания, мажорные и минорные лады. Например, совсем исчезла пафосность аккордов. Вместо них на фоне тотального безденежья возникла жалобно-заискивающая тема "а вдруг?", которой вторили жуликоватые интонации деревянных: "чем черт не шутит!"

Так, был случай, мне предложили подержать наш дорогой альт в музыкальной школе где-то на задворках Кирона, пригорода Тель-Авива. Мол, кто-то из учеников может захотеть поиграть на альте...А там - чем черт не шутит...

Я отвозила его сама, отдавала собственными руками. Никогда не прощу себе этого легкомыслия. Оставила на столе в кабинете завхоза - в том же советском полуразвалившемся футляре, дважды опоясанном резинкой от трусов.

Прошло несколько месяцев. Время от времени я звонила знакомой, спросить - как поживает там наш альт, и не нашлось ли на него какого-нибудь длиннорукого охотника.

- Присматриваются! - бодро отвечала моя знакомая.

Прошла зима, наступило время весенних перелетов. Не выдержав неизвестности и в очередной раз плюнув на барыши, я поехала в Кирон забирать альт.

В музыкальной школе сначала долго не могли меня припомнить, затем долго припоминали - куда могли запропастить инструмент...Наконец, поигрывая могучей связкой ключей, завхоз повел меня куда-то в глубину двора, где у забора прилепилась мазанка-подсобка. Там, среди колченогих стульев, поломанных пюпитров и старых пустых футляров, я углядела коричневый, разбухший от зимней сырости футляр. Вскрикнув, бросилась срывать с него отсыревшую резинку... Наш связанный невольник, потускневший и полузаглохший, слабо бликовал мне верхней декой. Не переставая громко ругаться на обоих языках, я схватила его и вылетела из подсобки, на прощание со всей силы лягнув дверь.

После этого дважды он попадал к разным мастерам на профилактический осмотр и починку.

По нему проходились специальным составом "Хилль и сыновья", протирали спиртом гриф, меняли струны, что-то подкручивали...подтягивали...высушивали... Словом, чистили ему перышки...

В конце-концов разъяренная сокрушительным коммерческим поражением, но не сдавшаяся моя сестра объявила, что пройдет специальный курс, - преподавать на альте.

- Ничего, ничего, - сказала она. - Не отчаиваться! Мы еще впарим его какому-нибудь охламону.

Его привели в порядок, настало лето, и он повис у нас на стене, сложив багрянно-золотистые крылья.

Когда приходили гости и восхищались его благородно крупными пропорциями, Борис говорил обычно: - памятник нашему предпринимательству.

Именно в то время понятие "альтовые деньги" прочно вошло в обиход семьи. Когда кто-то предлагал нам сомнительную работу или втягивал нас в очередное липовое предприятие, мы говорили друг другу - скорее всего, это "альтовые деньги"...

Он замечательно смотрелся на белой стене, а я прекрасно смотрелась рядом. Эта моя фотография в огромной черной шляпе на фоне висящего багрянного альта на стене фигурировала в нескольких изданиях и даже в одной телепередаче, так что я сделала альту посильную рекламу.

Но очевидно, не виселось ему спокойно. Да и моя сестрица словно подобрала инструмент "под себя" - ей тоже не сиделось на месте, всегда она вглядывалась в даль, высматривая там, вдали, другую, лучшую жизнь. Как в детстве, на Иссык-Куле, когда гуляя вечерами по берегу, вглядывалась в латунно-лунную гладь озера, спрашивая маму:

- А что там, за кораблем?

- Другие корабли, - говорила мама.

- А дальше?

- Дальше другой берег...

- А за другим берегом? - еще другой? - а за ним?

Словом, вскоре она уехала в Новую Зеландию - возводить на новом берегу новые песчаные замки. Как всегда в таких случаях, от нее поступали вначале сведения скудные и туманные. Когда у нас была ночь, у нее разгорался день, когда у нас было лето, у нее трещали морозы.

И хотя сестра возвышенным слогом рассказывала, как гуляет она по бескрайнему берегу океана, собирая огромные ракушки, мама нервничала, представляя себе далекую чужбину, в нетях которой бьется ее младшая дочь...Наконец, не выдержав, купила билет - за страшную, непроизносимую цену.

Испуганная этой чудовищной суммой, я наконец открыла атлас, взглянуть - где же проживает моя единоутробная сестрица. Я увидела несколько коричневых крошек, на которых даже названия городов не помещались. А дальше в никуда, везде и кругом повсюду простиралась синяя гладь океана.

Я ослабела от догадки, что она достигла-таки края земли.

- Это конец! - сказала мама. - Посмотри, она приехала жить как раз туда, где съели Кука...

- Зато ты уже не сможешь сказать, что за тем берегом есть какой-то еще...

Перед маминым путешествием мы созванивались с сестрой, и она давала указания - как и что делать, чтобы мама не сбилась с дороги, все-таки 33 часа лету и три пересадки!

Голос ее звучал по-прежнему бодро, деятельно, мажорно.

- Да, кстати: - сказала она в одном из разговоров. - Пусть мама прихватит альт. Здесь инструменты идут нарасхват, я наконец продам эту говенную рухлядь.

Мы не сразу решили отпустить его в такой дальний перелет. Бог знает что могло ожидать хрупкий инструмент в долгом пути с тремя пересадками. Но, в конце концов, мама уговорила нас рискнуть, я проводила ее в аэропорт и со щемящим чувством утраты смотрела, как покачиваясь, нырками в толпе пассажиров уплывает в маминой руке альт в непотребно дряхлом, обвязанном резинкой, футляре...

...Своей поездкой в Новую Зеландию мама осталась очень довольна. Ей все понравилось в этой, похожей на рай, безмятежно дружелюбной стране. Она много и долго рассказывала обо всем удивительном, что видела там.

- Ты помнишь Иссык-Куль? - спрашивала она. - Так вот, там почти так же красиво, только вместо озера - океан.

Особых толп желающих приобрести наш альт она не приметила. Впрочем, ее визит был слишком короток для такого серьезного дела, как продажа музыкального инструмента, поэтому она просто оставила альт Вере, а там уж видно будет - как повернутся обстоятельства.

Прошло года три...За это время многое произошло в наших жизнях, хотя ничего страшного или из ряда вон выходящего не стряслось. Главное - альт по-прежнему незыблемо возвращался из чужих рук. За эти три года он побывал у трех студентов Веллингтонского университета, у старушки-миллионерши, огромного, очень музыкального гея-майори, культурного атташе японского посольства, и у кого-то еще, я уже не помню частностей. И всякий раз Вера бодро кричала в телефонную трубку:

- Ничего-ничего...Я немного спустила цену, кто-нибудь да позарится на дешевизну. Все ж таки не фабричка, а ручная работа, мать его так!...

Когда мой повзрослевший племянник Боря собрался приехать к нам в гости, я распорядилась привезти альт.

- Хватит, - сказала я, - нагулялся там, налетался на воле, пора и домой...

И когда мальчик в обнимку с альтом вошел в нашу квартиру в Маале-Адумим, мы бросились обнимать обоих, так как равно радовались приезду и того и другого. Вера сшила на позорный ветхий футляр матерчатый чехол защитного цвета, его можно было носить через плечо, как винтовку. Все это придавало нашему альту боевой бравый вид. С облегчением мы повесили его на законное место на стену, рядом с маской, приобретенной в водоворотах венецианских карнавальных лавочек.

Вечером, сидя у нас на кухне, Боря рассказывал, что Вера, которой стало скучно в Новой Зеландии, опять собралась переезжать. Бостонский университет дает ей грант на завершение ее диссертации "Методика преподавания виртуозных штрихов".

- Да, кстати, - сказал Боря, - мама считает, что там уж ваш альт продастся непременно.

- А сколько лету до Бостона? - спросила я, озабоченно посматривая на инструмент.

Мы с племянником переглянулись, и он сказал с грустной улыбкой:

- Тетя, знаете, когда я думаю о маме, мне представляется маленькая девочка, играющая на берегу моря, у самой воды. Она строит замки из мокрого песка, а волна набегает и подмывает, и рушит эти витые башенки и колонны. Потому что они из песка, понимаете, тетя?

* * *

...Моя подруга, всю жизнь ищущая гадалок и прорицателей, однажды добыла какую-то уникальную провидицу - в самой глубинке Беловежской пущи. Та жила чуть ли не в избушке, и денег за прорицание не брала. Моя подруга ехала к ней на перекладных - в поезде, потом на попутке, потом, если не ошибаюсь, в санях. В путь я ее снабдила своей фотографией. Хотелось не то, чтоб узнать свою судьбу, но как-то подстраховаться, убедиться, что есть еще время повалять дурака. Провидица оказалась одноногой, с тихим ровным голосом. Взглянув на мою фотографию, она воскликнула: "Страшный сглаз!! Такого я еще не видела. Ай-яй-яй! Страшный сглаз в бизнесе!"

- В бизнесе?! - робко переспросила подруга детства, абсолютно убежденная, что это понятие не имеет ко мне никакого отношения. - А...в остальном?

- В остальном все в порядке, - ответила провидица.

Этот эпизод долго пересказывался у нас в семье, как анекдот. Но это, ей-Богу же, грустный анекдот. Ведь было же это, было - дорога на дальний пляж, ослепительный полдень и босая девочка, вытягивающая взглядом ржавые пятаки из раскаленного песка...Чья же злая завистливая воля притупила мой зоркий взгляд, затоптала сверкающий азарт охоты?

... - В песок! - всегда с горечью повторяет мама. - У моих дочерей все деньги уходят в песок...

* * *

Стоит ли говорить, что настал день, когда наш альт совершил очередной беспримерный перелет к берегам, уже открытым Колумбом, тоже - птицей безумного полета. К тому времени мы совершенно уже не верили в покупательную способность американской публики. Хотя робкая надежда, что в стране небоскребов может объявиться юноша-альтист гигантского роста, сыграла роль в этом отчаянном решении...

К тому времени моя сестра уже преподавала в университете, давая ученикам немного поиграть на альте, присмотреться, может быть, приноровиться как-то к его великолепному размеру... Нет, никому не пришелся он впору, - видать, был навеки заговорен тем последним завороженным полетом своего единственного хозяина, гиганта - альтиста, под чей рост был сделан когда-то мастером Шубом.

Однако мы не унываем. Снова наступает осень, время перелетных стай...Я стою в зале ожидания нашего небольшого, самого уютного воздушного порта из всех знакомых мне портов. О прибытии рейса "Бостон-Тель-Авив" уже объявили, значит, скоро должен выйти с толпой пассажиров мой любимый племянник Боря.

Я высматриваю его крепкую приземистую фигуру. Наконец, он появляется. За его плечом - футляр с альтом. И я вздыхаю с облегчением.

Я судорожно плещу в воздухе обеими ладонями, высоко поднятыми над головой - дирижирую его прибытием; Боря видит меня, улыбается, направляется ко мне сквозь толпу... Птица за его плечом замедляет полет и медленно складывает крылья.

Наш альт перелетный вернулся в родное гнездо.

Навсегда?

Или только перезимовать в теплых краях?

Сентябрь 2002

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 22(307) 30 октября 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]