Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 22(307) 30 октября 2002 г.

Виталий ОРЛОВ (Нью-Йорк)

Мстислав Ростропович:
Когда я дирижирую музыкой Шостаковича, или играю её, я часто вижу его лицо.

 

В этом году Мстиславу Леопольдовичу исполнилось 75. "Я не собирался жить так долго, - сказал легендарный виолончелист и дирижёр. - Когда мне было 35, казалось, что впереди такая долгая жизнь, а после этого юбилея - такая короткая".

С журналистами он общается охотно, доброжелательно и остроумно - со всеми, но только не с российскими. "Интервью? Российским изданиям не даю! Они каждое мое слово перевирают, каждое движение...". Услышав мои вопросы на русском, вначале насторожился...

Юбилейные выступления Ростроповича в США начались концертом в Филадельфии с камерным оркестром, которым руководит Солженицын-младший - Игнат. В новом, недавно открытом зале филадельфийской филармонии Мстислав Леопольдович играл специально для него написанную Родионом Щедриным "Притчу" - одно из последних, но далеко не единственное сочинение, посвященное Ростроповичу. Список современных сочинений для виолончели, написанных специально для него и ему посвященных, огромен, а среди их авторов - корифеи музыки ХХ-го столетия: Прокофьев, Бриттен, Бернстайн и, конечно, Шостакович...

Ростропович вспоминает: "Однажды Нина (первая жена Шостаковича Н.Варзар - В.О.) сказала: "Слава, если ты хочешь, чтобы он написал музыку для виолончели, - никогда не проси его об этом!" ...О том, что Шостакович написал концерт для виолончели, я узнал из газет. Я был убит и раздавлен, потому что решил, что он нашел другого виолончелиста. Мне даже в голову не пришло, что мой друг и учитель - величайший композитор и музыкант - не признавался мне, что пишет для меня концерт, потому что он смущался и не был уверен, что мне эта музыка понравится!"

Ростроповичу музыка понравилась очень, и тогда Шостакович сказал: "Если это правда, тогда я прошу у тебя позволения посвятить ее тебе".

"Все 117 виолончельных произведений, - продолжает Мстислав Леопольдович, - первым исполнителем которых я был, посвящены мне. Но ни один из авторов не просил у меня на то позволения - только Шостакович!"

Первый Концерт Шостаковича для виолончели и его Одиннадцатая симфония были исполнены 21 апреля 2002 года в Эвери Фишер Холле, и это событие стало одним из центральных большой многодневной и разнообразной программы Линкольн-центра, названной "Шостакович и Ростропович" и посвященной юбилею Ростроповича - выдающегося музыканта века. Но в этот день в руках маэстро была не виолончель, а дирижерская палочка, солировал молодой виолончелист Денис Шаповалов...

Концерт для виолончели Шостакович написал в 1959 году. За несколько дней Ростропович его выучил на память, и это вызвало искреннее восхищение композитора. Первое исполнение Концерта состоялось в августе 1959 года на даче Дмитрия Дмитриевича, который аккомпанировал Ростроповичу на пианино, в присутствии небольшого числа гостей. За сим последовало традиционное застолье, но все понимали, что присутствуют при событии историческом. А через два месяца состоялось первое публичное исполнение Концерта, который был принят восторженно.

Шостакович, вдохновленный исключительным талантом музыканта, написал произведение, которое сочетало непосредственность чувств с абсолютным совершенством формы, романтическую страсть и классическую уравновешенность - те качества, которые в музыке середины ХХ-го века проявлялись не так уж часто. Редко кто из современников тогда общался с нами через музыку так искренно...

Любопытная деталь: звучащая в финале танцевальная мелодия, которой придано саркастическое звучание, основана на разрозненных фрагментах "Сулико" -любимой песни Сталина. Кстати сказать, этот момент нашел прекрасное изобразительное отражение в фильме режиссера Ларри Вайнштейна (США) "Военные симфонии: Шостакович против Сталина", показанном в Линкольн-центре в рамках программы "Шостакович и Ростропович".

"Я сомневаюсь, - скажет позже Ростропович, - что я бы узнал эту цитату, если бы сам Дмитрий Дмитриевич не подсказал мне это".

Первый Концерт стал одним из наиболее исполняемых произведений композитора, которое включают в свой репертуар едва ли не все современные виолончелисты в мире. Исполнявший его в Эвери Фишер Холле 21 апреля двадцативосьмилетний Денис Шаповалов - профессор Московской консерватории, победитель многочисленных международных конкурсов, в том числе Международного фестиваля Ростроповича, и стипендиат благотворительного фонда Ростроповича.

М.Ростропович, Д.Шостакович, Г.Вишневская, Д.Ойстрах.

Через 7 лет после первого Концерта Шостакович написал второй, естественно, снова для Ростроповича. Это значительно более пессимистическое произведение, которое исполняется намного реже.

Одиннадцатая симфония рассказывает о первой русской революции и вызывает споры до сих пор. Что это: дань, феодальная повинность советской власти или произведение со скрытым диссидентским смыслом? Вероятно, есть в ней и то, и другое.

Говорят, что сын композитора Максим, которому было 19 лет, спросил отца в день премьеры: "Папа, а что если они тебя повесят за это?". Когда же спросили мнение Анны Ахматовой о революционных цитатах в симфонии, она сказала: "Они как белые птицы, летящие на фоне страшного черного неба".

Вероятно, и Ростропович ощутил мрачность и сложность этого произведения исключительной драматической силы, в котором Шостакович воздал кесарю кесарево...

Дебют Ростроповича как дирижера состоялся в Большом театре России. Тогда ему предстояло дирижировать новой постановкой "Евгения Онегина" Чайковского. Об этой его работе мне рассказала концертмейстер Большого театра Лия Могилевская.

"Мстислав Леопольдович впервые очистил "Онегина" от многочисленных отсебятин, которые в период после Чайковского внесли в свои партии "звездные" исполнители, и только для того, чтобы оттенить красоту своих голосов. В 1968 году Ростропович решил стать дирижером, к счастью для любителей музыки во всем мире. Работу над оперой М.Ростропович начал с того, что стал ходить на консультации к знаменитому оперному дирижеру Борису Хайкину, и брал меня с собой. Я играла то, что показывал Хайкин, а Слава записывал дирижерский комментарий в партитуру. На следующий день после визита к Хайкину мы собирались уже у Славы и работали над уроками Хайкина - это называлось "по старым книгам": я играла его замысел, в точности соответствовавший первоначальному тексту Чайковского.

Успех "Онегина" был огромный и в СССР и за границей: в Германии нас слушал Герберт фон Караян, а в Париже была сделана запись оперы на пластинку".

Таков был первый шаг Ростроповича - дирижера. А первые несколько часов своей жизни (Ростропович родился в Баку) Слава провел ... в футляре от виолончели, принадлежащей его отцу - профессору Азербайджанской консерватории. Можно сказать, что Слава с рождения прикасался к инструменту, который позже прославил. Жизнь его, однако, ничуть не была похожа на олеографию: война началась, когда ему было 14. А ровно через 50 лет он взял в руки оружие - автомат Калашникова. Это было в Москве, в августе 1991 года, куда он приехал тайно, без визы, с большим риском для собственной жизни и свободы, чтобы присоединиться к защитникам Российского Белого Дома...

Вернувшись из эвакуации, Ростропович в 1943 году поступил в Московскую консерваторию. Вторая эвакуация - теперь уже не на Восток, а на Запад - случилась в 1974 году, когда он, увенчанный всеми возможными наградами Родины, вынужден был ее покинуть, вытесненный за свои правозащитные акции, включая мужественное заступничество за преследуемого властями Александра Солженицына. Но это случилось через 30 лет, а тогда, в консервато рии, молодому студенту, учившемуся игре на виолончели, удалось показать свое собственное сочинение - Фортепианный концерт - профессору по классу композиции Дмитрию Шостаковичу. После прослушивания Дмитрий Дмитриевич сказал: "Слава, вы очень способны и окажете мне честь, если присоединитесь к моему классу". По четвергам с 9 до 10 утра у Ростроповича был урок виолончели, а потом он шел к Шостаковичу и проводил там весь день, получая уроки композиции и играя с учителем четырехручные переложения симфонических произведений. "Это были мои главные музыкальные университеты - на всю жизнь, - говорит Ростропович. - Сейчас, если бы вдруг он пришел и сказал: "Слава, приходи, поработаем" - я бы не смог сделать ни шагу, я бы просто упал на колени, потому что сейчас я понимаю, какой это был феноменальный гений. И я бы точно так же вел себя с Бахом, Моцартом или Бетховеном...".

Шостакович был на 21 год старше Ростроповича, но их связывали не только партнерские отношения по сцене. Они были очень близкими друзьями в жизни. В 50-е годы они вместе много гастролировали по России, исполняя Сонату для виолончели Шостаковича.

М.Ростропович и Г.Вишневская

Серия нью-йоркских выступлений Ростроповича включала, помимо виолончельного, Концерт для трубы, фортепиано и оркестра, сюиту из музыки к "Гамлету" и три (!) симфонии Шостаковича: "Ленинградскую" (# 7), Восьмую и "1905 год" (# 11). Трудно сказать, по каким причинам Ростропович как дирижер оказался лучшим интерпретатором великого композитора: сыграла ли здесь роль личная дружба, исключительное музыкальное чутье Мстислава Леопольдовича или некоторое сходство их судеб. А что это действительно так, свидетельствует, например, то, что в недавно опубликованный список лучших записей музыки Шостаковича почти все критики "Нью-Йорк таймс" включили "Леди Макбет Мценского уезда" и симфонии композитора в исполнении Мстислава Ростроповича.

Во время нью-йоркских торжеств у Ростроповича было только одно сольное выступление: он играл Концерт Дворжака в Карнеги Холле, и те, кто слушал Концерт в апрельские дни 2002 года, считают это исполнение историческим. Публика была растрогана до слез. "Да я и сам плакал", - сказал журналистам Мстислав Леопольдович...

Ростропович вспоминает, как в 1952 году его пригласили записать к юбилею Дворжака виолончельный Концерт композитора на известной чехословацкой фирме "Супрафон" с оркестром под управлением Вацлава Талиха. Однако советские власти обвинили Талиха в коллаборационизме в период оккупации Чехословакии Германией, а потому он подвергся преследованиям и практически оказался вне сцены. Пришлось "Супрафону" уговаривать президента Готвальда дать Талиху разрешение участвовать в записи. Ростропович рассказывает, что во время репетиции дирижер дал ему совет, и когда совет был принят, Талих сказал: "Когда я был студентом, Дворжак был еще жив, и это была его идея". "Я немедленно попросил рассказать мне абсолютно все, - говорит Ростропович, - что он знал и думал об этом концерте. И он сделал это со множеством деталей, дав мне один из самых удивительных уроков... Знаете, мне вот стукнуло 75, а мне нравится, когда кто-то и сейчас может меня чему-то научить"...

Но вот закончился концерт в Эвери Фишер Холле. После полуобморочной тишины зал взорвался аплодисментами.

Горячо аплодировал и сидевший в соседнем со мной кресле импозантный американец. Он слушал исполнение Одинадцатой симфонии с партитурой в руках - редкое для Америки зрелище. Поговорить с ним я, однако, не смог - надо было бежать в расположенный через дорогу зал "Пентхауз Каплан" на встречу с Мстиславом Ростроповичем. Туда могли попасть только первые двести человек (столько вмещает зал) из числа побывавших на концерте.

Когда Ростропович появился в "Пентхауз Каплан", все двести человек встали и стоя ему аплодировали. После этого Мстислав Леопольдович ответил на вопросы.

- Только что вы исполнили Одиннадцатую симфонию Шостаковича. Ваше отношение к ней...

- Симфония называется "1905" - год революции, которая не изменила абсолютно ничего, только унесла жизни тысяч людей. Любая революция - французская ли, русская - это трагедия для страны, для ее народа - вот смысл сочинения Шостаковича.

Когда я дирижирую его музыкой или играю ее, я часто вижу его лицо. И вижу его выражение, как будто он что-то говорит мне - вроде "Слава, тут слишком медленно". А когда я начинаю играть быстрее, его лицо исчезает. Это загадка, но это действительно происходит. Сейчас, когда уже так много лет прошло после его смерти, я понимаю его музыку намного лучше. Когда он был жив, и мы видели его все время, мы не понимали, как он велик.

Я в своей жизни близко знал трех выдающихся композиторов: Прокофьева, Шостаковича и Бриттена. Это были очень непохожие друг на друга люди. Шостакович никогда во время работы над произведением не интересовался моим мнением. Только однажды, работая над вторым виолончельным концертом, он прислушался к тому, о чем я просил, но больше никогда ни одной ноты не поменял.

- Вы, Ойстрах, Гилельс были звездами первой величины. Когда вы первый раз появились в Америке, то своей игрой поразили всех. Как эмиссары Советского Союза, что вы тогда чувствовали?

- Это было совершенно другое чувство - глубокой и сердечной любви к моей родине, давшей миру столько гениев. Что касается советской власти, то уже после ждановских постановлений ЦК о музыке Прокофьева, Шостаковича и некоторых других композиторов я понял, что эта власть бесчеловечна. У Прокофьева было столько восторженных поклонников и почитателей, но на следующий день после постановления он остался абсолютно один. Вскоре наступили дни, когда у него не стало денег просто на самую обычную еду. Я помчался в Москву, в Союз композиторов с просьбой помочь Прокофьеву, но мне отказали. И тогда в поселке Николина гора, где были дачи композиторов, мы тайно собрались втроем, вместе с композитором Баласаняном, командовавшим на радио, и гениальным дирижером Самуилом Самосудом (он дирижировал первым исполнением оперы "Война и мир" Прокофьева) на его даче, чтобы обсудить, как помочь. Баласанян был коммунистом, но очень порядочным человеком, что бывало редко. Он сказал, что мог бы заключить договор с Прокофьевым, если тот согласится написать что-нибудь о Сталине. В это время Сталин был одержим мыслью о повороте сибирских рек вспять (смех в зале) и о строительстве Волго-Донского канала, и Баласанян предложил: "Например, праздничную увертюру "Встреча Волги с Доном". Когда я сообщил об этом Прокофьеву, он долго смотрел на меня, а потом сказал: "Какая ерунда!" "Но вы только представьте себе, - говорил я ему, - тысячи бульдозеров вгрызаются в землю! Какая величественная картина!" В конце концов, Прокофьев сочинил-таки увертюру - очень простую, с незатейливой мелодией.

Что касается Бриттена, то я до знакомства с ним, честно говоря, думал, что он был композитором из прошлого. В 1960 году, когда на фестивале в Эдинбурге - впервые на Западе - я сыграл Первый виолончельный концерт Шостаковича, ко мне за кулисы пришел с каким-то человеком Дмитрий Дмитриевич и сказал: "Слава, это Бенджамин Бриттен". Я подумал, что это шутка. Позже Бриттен написал для меня сонату, которую через год мы впервые исполнили вместе.

Бриттен восхищался голосом моей жены Галины Вишневской (Г.Вишневская к этому времени как-то незаметно появилась в "Пентхаузе" и тихо сидела возле двери в зал - В.О.). Ему хотелось, чтобы она спела в "Реквиеме", который он написал, партию сопрано. Премьера должна была состояться в соборе города Ковентри - того самого, который во время войны был полностью разрушен немецкими бомбами. Как раз в это время Галина была на гастролях в Ковент Гарден в Лондоне, но из Москвы поступил запрет на ее участие в премьере "Реквиема". Когда в Москве я пошёл на прием к высокому начальству, мне объяснили, что собор в Ковентри восстанавливался на деньги ФРГ, а потому советская певица петь в нем не может.

- Играете ли вы сейчас в камерные вещи?

- Почти нет. Видите ли, для камерного исполнения должны быть и партнеры особенные. К новым исполнителям мне уже привыкать трудно, а из старых почти никого не осталось. Помню, как мы со Святославом Рихтером играли сонату Брамса. Рихтер спрашивает: "Как ты думаешь, какая была погода, когда Брамс писал эту музыку?". В ответ я неудачно сострил: "Как раз в это время меня там не было". "Ты знаешь, Славочка, я уверен, что был пасмурный дождливый день". Вот такое настроение очень важно передать слушателю. Это, конечно, вовсе не значит, что они должны немедленно раскрыть зонты...

- Расскажите о вашем участии в московских событиях 90-х годов.

- Мне позвонила дочка и сказала, чтобы я включил телевизор. По телевизору шло "Лебединое озеро". Когда я примерно понял, что произошло, тут же прилетел в Москву. Что было дальше, вы все видели...

- Расскажите, пожалуйста, о вашей благотворительной деятельности.

- Она началась в 1991 году. Положение в моей стране было, да и сейчас остается трудным. Слава Богу, нет гражданской войны, но в опасности самое главное: здоровье детей. Вот мы с Галиной и учредили фонд, из которого, начиная с 1992 года, выделено более 5 миллионов долларов на лекарства, продукты и оборудование для городских и деревенских детских больниц России.

После беседы со слушателями Мстислав Леопольдович и Галина Павловна еще долго давали автографы, пожимали руки восторженным поклонникам.

А я вспоминал недавние слова Ростроповича: "Когда в моей жизни что-то не ладится, я прежде всего вспоминаю свое письмо в "Правду", которое я в свое время написал в защиту Солженицына... Если меня попросят назвать главное деяние моей жизни, оно не будет связано с музыкой. Оно - в одной страничке этого письма. С тех пор моя совесть чиста и ясна".

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 22(307) 30 октября 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]