Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 22(307) 30 октября 2002 г.

Яков ЛИПКОВИЧ (Кливленд)

СЛОВО О НАБОКОВЕ

В.В.Набоков с женой Верой.
1944 г.

1. Роман "Машенька" Набокова я читал еще в конце сороковых годов. Был он без обложки, без первых и последних страниц, с вырванной главой, где, как я догадывался, слегка продергивалась революция, и не продергивались белоэмигранты. Сбивала с толку и орфография - все эти еры и яти, отмененные советской властью. Даже то, что эти книжные остатки - роман "Машенька" и что автор его Владимир Набоков, я узнал от родителей только тогда, когда научился держать язык за зубами. С годами перестало быть для меня тайной и то, как попала к нам эта книжка. Оказывается, ее, тогда еще со всеми страницами и главами, дал почитать отцу его двоюродный брат Владимир Туров (Вульф Гинзбург), торгпред молодой советской республики в Германии. Но с тех пор, как каждое печатное слово могло стать уликой, книга подверглась со стороны родителей многоступенчатой вивисекции. И все-таки это не помогло отцу избежать соликамских лагерей, где он едва не отдал Б-гу душу. Судьба же Владимира Турова была еще более трагичной: его просто прикончили под Москвой в 27-м году некие умельцы, выдававшие себя за грабителей с большой дороги - так было проще...

Сохранились же в нашей семье эти книжки-останки именно как память о Владимире Турове. Правда, была еще фотография, на которой он вместе с сестрой Полиной и женой с печальным видом всматривался в будущее...

Помимо "Машеньки" связывало меня с Набоковым еще то, что оба мы (прошу читателей не принимать это за нескромность!) кончали одну школу, только с разницей в четверть века. Правда, при Набокове она называлась Тенишевским училищем, а при мне 15-й средней школой Дзержинского района, переименованной перед самой войной в 192-ю среднюю школу города Ленинграда. О том, что здесь учились многие в будущем выдающиеся ученые, деятели культуры, литераторы, отвергнутые советской властью, нет-нет да и проговаривались учителя. В общем, мы знали, что до нас в этих стенах прошли школьные годы Осипа Мандельштама, Владимира Набокова и других знаменитостей. О Набокове же как-то, не очень таясь, нам сказала на уроке во время опыта с электричеством наша "физичка" Ксения Евгеньевна Мартынова, по первому мужу, как говорили, баронесса Остен-Дризен. Возможно, она мало кого боялась, потому что ее отец, до революции преподаватель Павловского военного училища и офицер в немалых чинах, перешел на сторону большевиков и, уже будучи командиром сводной бригады красных курсантов, погиб во время налета на его штаб махновцев. Торжественные похороны комбрига Мартынова и его штабистов в Петербурге надолго избавили Ксению Евгеньевну от опасных придирок властей и их органов.

Как сейчас помню забавный переход от опытов с электричеством к Набокову. Я сидел и болтал на разные посторонние темы с соседом по парте Гошкой Пуховым, уже мечтавшем о генеральских петлицах, которые в обозримом будущем, правда, уже в виде широких погон со звездочками, появятся на его не менее широких плечах. Ксения Евгеньевна остановила урок и, глядя на нас в упор, своим властным дворянским голосом произнесла: "А ну, поросята (так она обычно обращалась ко всем нарушителям дисциплины) марш из класса!" И мы, цепляясь непослушными ногами за деревянные перекладины, выбрались из парты и понуро поплелись к двери. А вдогонку неслось: "Только подумать, что за этой партой сидели, насколько мне известно, не одни лоботрясы!" Спросить же, кого она имела в виду, ребята не решались. Никому не хотелось вылететь вслед за нами из класса. Потом, уже на перемене, Ксения все-таки сказала, не всем, конечно, а нашим отличникам - Андрею Черепенникову и Осе Чернихову , кто же сидел до нас на нашей парте. Это был он - Владимир Набоков.

Сама же Ксения слышала о Набокове от одной своей дальней родственницы, которая, по слухам, была также в дальнем родстве с Набоковыми. Отсюда и все ее сведения о Володе, вплоть до истории с эмиграцией и первыми заметными публикациями за границей под фольклорным псевдонимом Сирин .

2. Прошло много, много лет прежде чем я, уже будучи писателем, автором нескольких книг и пьес, вдруг назло себе и всем, решил основательно заняться Тенишевским училищем. Хотя желанная свобода - без партии и цензуры - еще не наступила, и легко можно было набить себе шишек, я три года, не озираясь по сторонам, рылся в разных архивах, собирая по крупицам факты для будущей книги. И собрал столько, что хватило бы не на одну, а на десять повестей. В этих горах бумаги, исписанных моим уже далеко не молодым, неразборчивым почерком, было если не все, то почти все, что содержали петербургские архивы о Тенишевском училище. Естественно, мой наметанный глаз, прежде всего, выискивал записи о Владимире Набокове и Осипе Мандельштаме. В результате мною была написана документальная повесть о Тенишевке, прямо сходу принятая и опубликованная журналом "Звезда" во втором номере от 1992 года. Обидно лишь то, что в ней отсутствовали главы о... В.Набокове и О.Мандельштаме, которым, увы, не нашлось места. Увидели они свет только в Америке, опубликованные в "Новом журнале" и некоторых русскоязычных газетах под многообещающим названием "Я сидел за их партой", что было верно лишь отчасти. Кто может знать точно, кто сидел до меня за оной партой тридцать лет назад?

3. Так вот, работая над повестью, я то и дело обращался к только что изданным в России набоковским "Другим берегам". Не знаю, как у других читателей, но у меня и сейчас дух захватывает, когда Набоков, утверждая, что "...жизнь - только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями", неторопливо, с доброй, подтрунивающей над собой и остальным человечеством улыбкой, заполняет ее, эту жалкую щель, своей нисколько не потускневшей с годами памятью.

Набоков для меня - это прежде всего язык! Русский язык, обогащенный неожиданным и высоким соседством с английским! И, конечно, не только язык. Еще особый, свой, не встречающийся больше ни у кого взгляд на жизнь. Я не собираюсь останавливаться на его второй после литературы великой страсти - бабочках, которых он изучил и знал как никто на свете. Ограничусь только одной цитатой, только одной, но которая весомей иных многотомников. Нет, нет, я не открываю Америки, и все-таки, и все-таки... "Началось все это, когда мне шел седьмой год... (все мои противоестественные сокращения набоковского текста для меня что ножом по сердцу. Но что делать? - Я.Л.). На персидской сирени у веранды флигеля я увидел первого своего махаона (...) Великолепное бледно-желтое животное в черных и синих ступенчатых пятнах, с попугаичьим глазком над каждой из парных черно-палевых шпор, свешивалось с наклоненной малиново-лиловой грозди и, упиваясь ею, все время судорожно хлопало своими огромными крыльями. Я стонал от желанья. Один из слуг (...) ловко поймал бабочку в форменную фуражку, и эта фуражка с добычей была заперта в платяной шкап, где пленнице полагалось за ночь умереть от нафталина; но, когда на другое утро мадемуазель (у Набокова это слово написано с большой буквы и по-французски - Я.Л.) отперла шкап, бабочка с мощным шорохом вылетела ей в лицо, затем устремилась к растворенному окну, и вот, ныряя и рея, уже стала превращаться в золотую точку, и все продолжала лететь на восток, над тайгой и тундрой, на Вологду, Вятку и Пермь, а там - за суровый Урал, через Якутск и Верхнеколымск, а из Верхнеколымска - где она потеряла одну шпору - к прекрасному острову Св.Лаврентия, и через Аляску на Доусон, и на юг, вдоль Скалистых Гор, где, наконец, после сорокалетней погони, я настиг ее и ударом рампетки "сбрил" с ярко-желтого одуванчика, вместе с одуванчиком, в ярко-зеленой роще, вместе с рощей, высоко на Боулдером..."

Кто еще так напишет? Кто?

Восторженное отношение к бабочкам и насмешливое к людям нередко сбивало с толку не только читателей, но и людей, как будто бы знавших писателя. Немногие понимали, что далеко, далеко не всем дано сравняться с ним в уме, доброте, благородстве. И, конечно же, в его дивном, не знавшем советской узды таланте. Как-то в "Литературной газете" было опубликовано интервью с одним из старейших русских писателей и в далеком прошлом соучеником Набокова по Тенишевскому училищу Олегом Волковым. Заявив, что Набоков был "на диво эгоистичен и себялюбив, что, кроме отца и самого себя, он никого не считал достойным своего внимания и - что самое поразительное - не заслужил большего, чем снисходительного признания его разносторонних способностей..." А чего стоит такое его категорическое суждение обо всем творчестве великого писателя? "Прочтите до конца любую его вещь - и почувствуете абсолютную сухость этого человека. У него нет сочувствия ни к кому..."

Сказать так - значит, не почувствовать полным сердцем его удивительной, отстраненно-волнующей манеры письма, не услышать потаенных голосов любви и сострадания, звучащих со страниц его лучших книг!

Я думаю, прав Андрей Битов, который в одной из своих бесед о Владимире Набокове отметил, что "еще неизвестно, чего больше в нем - гордости и снобизма или застенчивости и стыдливости..."

В конечном счете, и сам Набоков в своих автобиографических книгах с поразительной откровенностью, нисколько не щадя себя, признается в своих юношеских прегрешениях: в снобизме, высокомерии и даже в равнодушии.

Как тут не вспомнить Льва Николаевича Толстого, который устами Николеньки Иртеньева исповедуется в похожих грехах перед многими поколениями читателей своей трилогии. Однако никто из товарищей детства не ставил ему это в строку. Что было - то было. Главное - что стало.

Впрочем, было бы серьезной ошибкой оценивать Набокова по тому, что он, по примеру Толстого, без утайки говорил о себе, по поверхностным и недалеким впечатлениям некоторых школьных товарищей.

Но вот каким видится юный Набоков многоопытным педагогам Тенишевского училища и прежде всего его директору Герману Федоровичу Линсцеру: "Ярый футболист, отличный работник, товарищ, уважаемый на обоих флангах (Г.Ф.Линсцер имеет в виду естественное разделение учеников на примерных и бездельников - Я.Л.), всегда скромный, серьезный и выдержанный (хотя он и не прочь пошалить), Набоков своей нравственной порядочностью оставляет самое симпатичное впечатление. Переводится в Х семестр (что соответствует второму полугодию пятого класса - Я.Л.)"

Другой отзыв короче: "Отзывчив, с запросами, интеллигентен".

Постоянно в отзывах педагогов отмечается его неизменно корректное поведение. И ни слова об эгоизме и себялюбии. А ведь это писали педагоги, прекрасно разбиравшиеся в детских душах.

Исключительная порядочность Набокова, его способность к состраданию подтверждаются людьми, хорошо знавшими его как в России, так и в эмиграции. Да и немало такого, что по-настоящему красит писателя, можно вычитать из его многочисленных произведений. Разумеется, если читать непредвзято, уметь разглядеть за иронией и кажущейся временами отстранённостью доброе и нежное сердце...

Всего один пример из школьной жизни. Когда один из его друзей пустил во время урока по рукам бульварный журнал, в котором по-хамски высмеивался отец Набокова, оскорбленный сын с кулаками набросился на приятеля. Он толкнул его так, что тот упал и сломал щиколотку. В одно мгновенье Набоков забыл о своей обиде и преисполнился жалости к пострадавшему. Пока тот болел, он не раз забегал его проведать, часто звонил по телефону и никак не мог простить себе причиненную приятелю боль. Сестра пострадавшего, вспоминая о Набокове тех лет, неизменно отмечала его веселость, шарм и необыкновенную чувствительность....

И то, что он стоял над школьными группками и страстями, вовсе не говорило о его равнодушии. Когда надо было, он "из спортивного интереса", как иронически объяснял он свое поведение, бросался защищать более слабых товарищей, в основном, еврейских мальчиков. И не дай Б-г было угодить под удары его крепких, тренированных боксом кулаков. Как тут не вспомнить его отца, Владимира Дмитриевича, загородившего собой в 1922 году в Берлине Павла Николаевича Милюкова, в которого стреляли черносотенцы из отбросов белой эмиграции. Вот так просто - без лишних слов и клятв, отдать жизнь за друга. Что может быть мужественнее и благороднее этого порыва?

Так что все разговоры о крайнем эгоизме и себялюбии выдающегося однокашника, простите, я думаю, порождены завистью к удивительно счастливой судьбе писателя.

4. Пример отца и матери, Владимира Дмитриевича и Елены Ивановны, для которых не существовало ни эллина, ни иудея, постоянно стоял перед Володей Набоковым. В стране почти поголовного антисемитизма снизу доверху, Владимир Дмитриевич в числе первых русских аристократов проникся глубокой симпатией и состраданием к народу, третируемому в России всеми, кому не лень. Все это ему стоило камергерского звания. Больше того, за выступления в печати в защиту М.Бейлиса его привлекали к суду.

Ближайшими друзьями и соратниками Владимира Дмитриевича в руководстве конституционно-демократической партии (кадетов) были Август Исаакович Каминка, Иосиф Владимирович Гессен и другие видные деятели демократического движения, как русские, так и евреи. В этом же духе, свободном от национального высокомерия, воспитывал он и детей. Недаром одним из главных воспитателей и репетиторов сыновей с его легкой руки стал еврей, увековеченный позднее писателем под фамилией Ленский. Несмотря на капризный и задиристый характер, Ленский, как отмечает в "Других берегах" Набоков-младший, был превосходным учителем, пробудившим у своих воспитанников интерес ни много, ни мало к русской литературе, о которой те имели весьма смутное представление. Больше того, Володя и его брат Сергей увидели, что этот взрослый человек нуждается в особой защите от нападок по причине своего еврейского происхождения. "У нас в доме, - признается в "Других берегах" Набоков, - Ленский чувствовал себя в "нравственной безопасности" (как он выражался), только пока один из наших родителей присутствовал за обеденным столом. Но когда они были в отъезде, это чувство безопасности могло быть мгновенно нарушено какой-нибудь выходкой со стороны любой из наших родственниц или случайного гостя. Для теток моих выступления отца против погромов и других мерзостей российской и мировой жизни были прихотью русского дворянина, забывшего своего царя, и я не раз подслушивал их речи насчет происхождения Ленского, происков кагала и попустительства моей матери и, бывало, я грубил им за это, и, потрясенный собственной грубостью, рыдал в клозете..." Притом, как он чистосердечно признается, Ленского с его неровным, трудно понятным характером он "совершенно не любил". Все определяло поведение родителей и уже ясное понимание недопустимости осуждения человека только за то, что он еврей. И это чувство пронес он через всю жизнь. Мало кто из крупных писателей-эмигрантов так ненавидел фашизм, любые националистические эксцессы, как он. Особенную неприязнь вызывали в нем антисемиты. Рассказывали, что однажды он ударил по лицу знакомого за то, что тот сказал какую-то гадость о евреях. Известен, например, и такой факт. Давно в университетских кругах Соединенных Штатов стало притчей во языцех его брезгливое отношение к Эзре Паунду, блестящему поэту, известному своим антисемитизмом и симпатиям к фашизму. И таких историй можно привести множество. Конечно, могут сказать, что Набоков и не мог поступать иначе - жена, мол, у него еврейка, и это, де, к чему-то обязывало. Но ведь именно его доброе и непредвзятое отношение к евреям нашло свое высокое подтверждение в женитьбе на Вере Евсеевне Слоним, с которой он прожил долгую и на редкость счастливую жизнь.

Пожалуй, Владимир Набоков был единственным выдающимся русским писателем, которому так здорово повезло в жизни. Первое везенье - что остался живым, несмотря на все три эмиграции - из России, раздираемой нескончаемой войной и кровавой смутой; из Германии, где власть мирным путем захватил Гитлер; из Франции, разбитой в пух и прах немецкими ордами. Не трудно представить, что было бы с Владимиром Владимировичем, с его женой и их сыном, если бы еврейская организация не предоставила им место на пароходе, отходившем в Америку. Второе везенье - что свои лучшие годы он провел сперва под спокойным небом Америки, а потом Швейцарии. И, наконец, третье везенье - что из многих женщин, встречавшихся ему в пути, он свой главный выбор остановил на Вере Евсеевне Слоним. Мало того, что она стала его единственным серьезным и любимым спутником в жизни. Она была еще "его редактором и переводчиком, биографом, шофером, машинисткой, литературным агентом, матерью любимого сына..." (В.Надеин)

Кстати, еврейские ребята из его класса в Тенишевке (а их было девять человек) постоянно, кто чем мог, помогали ему в эмиграции, когда он страшно нуждался во всем. А среди них, конечно, в первую очередь надо назвать Самуила Кянджунцева, его первого и лучшего друга в школе.

Закончить это эссе мне хотелось бы словами о Набокове другого любимого мною писателя - Ивана Алексеевича Бунина: "Этот мальчишка выхватил пистолет и одним выстрелом уложил всех стариков, в том числе и меня..." А ведь это сказал Бунин, чье место в великой русской литературе в первом ряду, где-то очень близко от Толстого и Чехова. К тому же Иван Алексеевич не очень любил разбрасываться похвалами. Скорее наоборот. А ведь речь шла еще о раннем Набокове, только входившем в русскую и мировую литературу!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Нет, напрасно я думал, что тема "Набоков и еврейство" достаточно подробно освещена в этом моем эссе. И в самом деле, читая недавно опубликованную прекрасную статью о Набокове профессора Якова Симкина ("Форвертс", 26 июля-1 августа) я, к своему удивлению и еще - чего скрывать? - понятной радости, узнал, что помимо женитьбы, с еврейством его связывало и кровное родство. Оказывается, прадед писателя со стороны матери был крещеный еврей. Звали его после крещения Николай Илларионович Козлов, и был он первым президентом (начальником) военно-медицинской академии, той самой, которой я посвятил и недавно опубликовал в Америке книгу "Академики вы мои, академики...". Не знал я и то, что Набоков в своем отношении к еврейству был на редкость последователен, никогда не менял своих взглядов. Это также видно и при вдумчивом чтении ряда его произведений, в частности романов "Пнин", "Настоящая жизнь Себастьяна Найта", таких автобиографических произведений, как "Другие берега". Особое отношение к евреям стало частью мировоззрения писателя - об этом свидетельствует тот факт, что с момента создания Государства Израиль Набоков систематически помогал ему деньгами, делая регулярные взносы в фонд обороны Израиля. Как явствует из статьи профессора Симкина, Набоков мечтал побывать в Израиле, Иерусалиме, и только смерть писателя не дала этим планам осуществиться.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 22(307) 30 октября 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]